В Москву мы вошли после полудня. Последние несколько верст ехали медленно: на дороге стало теснее, возницы встречных подвод правили к краю. У ворот приходилось ждать, пока люди царевича освободят проезд. Я держался возле лошадей и поначалу больше следил за копытами на утоптанном снегу, чем за городом.

Потом начались странности.

Перед развилкой передовой всадник еще только поднял руку, показывая вправо, а я уже потянул повод в ту сторону. За высоким забором оказался большой конюшенный двор. Чуть дальше, а я знал по «воспоминаниям» Сухого, проезд сузится и придется пропустить сани вперед.

С Москвой Сухого связывало многое.

Как обычно после приезда во дворе суетились, снимали поклажу и разводили верховых. У сарая спорили, кому занимать теплое место, рядом вытаскивали сено. Я отвел своего коня к свободному месту и помог конюху снять седло. Рядом широкоплечий мужчина с седой прядью в темной бороде ругал двух молодых слуг.

Мужчина стоял ко мне боком, но я вспомнил его: Степан Шестак.

Еще до того, как он повернулся, я вспомнил его рыжего мерина с белым пятном под горлом и его привычку держать запасные рукавицы за поясом. Самого мерина, вероятно, давно уже не было, а рукавицы Степан носил там же.

Степан прищурился в мою сторону и бросил разговор с конюхами.

— Сухой? Вот уж встреча.

Он подошел и обнял меня по-свойски. Я ответил, стараясь скрыть неловкость. Он помнил несколько лет нашей службы. Я же помнил только имя да кое-какие мелочи.

— Давно тебя не видел, — сказал он, отступив на шаг. — Думал, все при Бельском крутишься.

— При нем и был. Сейчас с царевичем приехал.

— Вижу, ага. Слыхал еще, что ты лошадьми занялся. Решил, люди врут.

— Коневалом служу.

Степан посмотрел на сумку с инструментами у моего пояса.

— Раньше тоже к коням особое внимание уделял, если в дороге что приключалось. Только служба у тебя другая была.

Я вспомнил телегу в грязи и жеребую кобылу у обочины. Степан держал ей голову. Ни места, ни года вспомнить не смог.

— Значит, пригодилось.

— Ага, видать, пригодилось.

Его позвали от сарая. Степан обернулся, велел поставить овес в сухое место, затем снова заговорил со мной:

— Вечером увидимся. Посидим, коли время будет.

Я ничего обещать не стал. Он и не ждал обещания, просто хлопнул меня по плечу и пошел к своим мешкам.

Удивляло что никакого почтения или осторожности не было. Степан говорил со мной как с человеком, которого давно знает и которому привык доверять. Ни Бельского, ни царевича между нами в этом разговоре словно не существовало.

Другой знакомый окликнул меня, когда я проверял гнедого Ивана Ивановича. По голосу я и его «узнал».

Онуфрий Рудаков стоял у прохода, опираясь на стену плечом. Лет ему было заметно больше пятидесяти. Он хромал и я тут же вспомнил старую рану в колене. А заодно и то, что после второй чарки Онуфрий начинал рассказывать про Новгород, причем каждый раз одну и ту же историю.

— Жив, стало быть, — сказал он.

— Пока да.

Онуфрий подошел ближе и посмотрел на гнедого.

— Хороший конь.

— Спокойный. В дорогу самое то.

— А я слыхал, ты теперь их лечишь.

— Приходится.

Я отвечал максимально односложно, не пытаясь завязать разговор. Да и не думал я о том что будут такие ситуации.

Онуфрий провел ладонью по шее мерина и ощупал плечо.

— Тебе, может, и подходит. Ты раньше человека мог весь день слушать и ничего про него не понять, а на коня глянешь — сразу знал, сколько тот прошел и когда кормлен.

Я промолчал.

— А помнишь, под Серпухов ходили, к Коломне? По литовской дороге дважды ездили. Ты впереди держался. Если посылали тебя одного, следом другого человека ставить не было нужды: что поручили, то и сделаешь. Хорошие были времена…

Онуфрий говорил буднично.

Я спросил про колено. Зимой сильнее тянуло, верхом он еще ездил, хотя дальних разъездов старался избегать. Мы поговорили несколько минут о людях; половину имен я узнавал, остальные слышал будто впервые.

— Забыл уже? — спросил Онуфрий.

— Бывает, да…

Он внимательно посмотрел на меня, потом пожал плечами.

— После такой службы всякий что-нибудь да забудет. Сыщешь время — приходи. Мои тут недалеко.

Он назвал двор. Я сразу понял, где тот находится, хотя сам там никогда не был.

К вечеру я уже раздражался из-за таких мелочей. Знал, где искать воду во дворе, хотя из-за сарая колодца было не видно. Узнал конюха, который сильно располнел и остался без двух передних зубов. При встрече с худым служилым вспомнил, что тот терпеть не мог ездить на серых лошадях после какого-то падения. Люди здоровались со мной, а после пары слов шли дальше. Для большинства я оставался обычным Сухим, который несколько лет служил в других местах, а теперь вернулся.

Ближе к сумеркам я вышел узнать, куда поставили обозных лошадей. У ворот ждал плотный мужчина в хорошем кафтане. С ним я определенно встречался раньше, но имени сразу не вспомнил.

Он сам назвался:

— Гаврила Костров. Под Серпуховом вместе стояли два раза.

Я вспомнил тесный двор под дождем и трех запасных коней под навесом. Гаврила ругал молодого слугу за слабо затянутую подпругу.

— Помню, да.

Гаврила махнул головой и некоторое время говорил о службе: после Серпухова его перевели ближе к Москве, потом прибавились хозяйственные дела. Я слушал и ждал, с чем он пришел.

Наконец Гаврила заговорил о главном.

— Сын у меня есть, Федор. Двадцать второй год пошел, третий год служит. То с вестью пошлют, то у ворот поставят. При обозе тоже держали. Верхом крепок, грамоту знает малость. Хотел бы к хорошему делу пристроить, пока молодой.

— При чем здесь я?

Гаврила взглянул в сторону двора, где разместились люди Ивана Ивановича.

— Ты с царевичем приехал, при нем ходишь. Мне самому туда с просьбой лезть глупо: ни службы общей, ни человека, который слово скажет. А ты Федора хотя бы посмотреть можешь.

— Я людей не набираю.

— Знаю. Прошу малого. Если Ивану Ивановичу понадобятся люди, назови имя. Пусть Федор придет и покажет, чего стоит. Не годится — значит, останется где служит.

Ради службы для сына Он потратил вечер на ожидание у ворот, просил старого знакомого об услуге.

— Обещать место не стану, — сказал я. — Если людей станут искать, про Федора скажу.

Гаврила выдохнул и поправил рукавицу.

— Мне этого довольно. Я потому к тебе и пошел. Раньше ты зря слов не давал.

Он собрался уходить, потом задержался.

— Да, ты имей в виду, Сухой: я с такой просьбой не один.

— И много вас?

— До меня двое про тебя спрашивали. При людях подходить не стали. Ждут случая.

Утром возле конюшни меня нашел первый.

Я как раз осматривал царевичевых лошадей. Гнедой Ивана Ивановича ел хорошо, стоял на ногах, спину седлом ему не натерли. Я перешел к следующему коню. У двери стоял мужчина лет сорока пяти и явно ждал, пока я освобожусь.

Лицо казалось знакомым. Когда мужчина подошел ближе, я вспомнил: Андрей Лаптев. Когда-то ездил с государевыми людьми на южные рубежи. Больше ничего полезного вспомнить не удалось.

— Сухой, здрав будь. С дороги тебя вчера тревожить не стал.

— И тебе здравствовать. Чего ждал?

Андрей слегка смутился.

— Сын у меня, Матвей. Четвертый год при конях служит. Верхом крепок, в ночном не пропадет. Упряжь знает. Сейчас при одном дворе держат: работу делает, а дальше там ему хода мало. Если Иван Иванович станет людей к себе брать, ты имя его назови. Пусть сам придет, покажет, чего стоит.

Я был ему благодарен за то, что он сразу перешел к делу.

— Почему ко мне?

— Ты с царевичем приехал. Он тебя знает. Я к Ивану Ивановичу со своим Матвеем-то не полезу — а тебе сказать могу.

Рассуждал он просто. Мне даже показалось что все это могут быть проделки Бельского, чтобы проверить мою реакцию, но я быстро посчитал это глупостями.

— Я никому места не раздаю.

— Так я места и не прошу. Матвей сам пусть заслужит. Только откуда царевичу про него узнать?

Андрей назвал двор, где служил сын, и человека, который мог за него поручиться. Я запомнил.

— Если людей станут смотреть, скажу. Больше ничего.

— И этого довольно.

Он поклонился и ушел. Я вернулся к коню.

Через час подошел второй, и я начал подозревать, что Гаврила далеко не всех заботливых московских отцов пересчитал.

Этого человека звали Федор Злобин. Сухой знал его по службе: я вспомнил, как Федор сидел в седле, чуть опустив правое плечо, и все поправлял повод левой рукой. Теперь он заметно располнел и, судя по походке, гораздо реже ездил.

— Родич у меня есть, Игнат, — начал он после приветствий. — При обозах третий год ходит. Весной опять на дальнюю службу собирают. Мать старая, хозяйство на младшем осталось. Хотелось бы его возле Москвы определить, коли место найдется.

Родственника хотели вернуть парня ближе к дому, пока мать окончательно не осталась на руках у младшего сына.

Я спросил, где служит Игнат и кто у него старший. Федор ответил. Я пообещал, что запомнил.

Когда он ушел, я успел досмотреть двух лошадей и даже решил, что посетителей больше не будет. Рано обрадовался: третьим явился молодой дворянин, которого я прежде точно не встречал. Представился Семеном Полевым и сразу объяснил:

— Говорят, ты теперь при Иване Ивановиче. Если он людей в службу принимать станет, можно мне показаться?

— А почему спрашиваешь у коневала?

Семен чуть растерялся.

— Потому что коневал с ним месяц ездил, а я его вблизи два раза видел.

Тут крыть было нечем.

— Пока про новый набор я ничего не слышал.

— Если услышишь, скажи хоть, куда идти. Я второй год маюсь: сегодня одного сопровождай, завтра бумаги отвези. Всякий, кто старше, мной распоряжается. Хочу к одному господину на службу.

Молодой человек искал место получше, пока за него все окончательно не решили другие.

— Ладно, запомнил.

Семен поблагодарил и уже собрался уйти, но задержался.

— Сейчас многие к Ивану Ивановичу пойдут, если станет брать.

— С чего вдруг?

На этот раз удивился он.

— Государев старший сын, будет и дальше свой двор укреплять особливо когда гнев отца перетерпел. Да и царевна дитя ждет. Коли Господь сына даст, через несколько лет там совсем другая служба пойдет. Люди это понимают.

Сказал и тут же посмотрел в сторону двора.

До сих пор я в основном беспокоился о здоровье Ивана и Елены. Московские служилые смотрели дальше. У них росли дети, хозяйства нуждались в защите. От службы на годы зависела судьба семьи, и они заранее прикидывали, кто возле кого окажется через десять лет.

После ухода Семена я еще некоторое время стоял возле стойла, пока не подошел четвертый проситель. Я уже начал сердиться.

— Если тоже за сына, говори сразу, — сказал я.

Мужчина рассмеялся.

— За племянника.

Прекрасно, еще пара родственников — и можно ставить у конюшни лавку с писцом. Прием по часам.

Племянник, по словам дяди, оказался толковым верховым и хотел выбраться из мелкой службы. Я повторил имя несколько раз про себя и отправил человека восвояси.

После обеда пришел еще один.

Он застал меня возле обозного мерина, который после вчерашнего перехода чуть подхрамывал. Я попросил провести коня по двору, потом повернуть обратно. По прямой тот шагал как надо, но на повороте укорачивал шаг. Копыто чистое, заметного жара нет. Пока проще дать день отдыха и осмотреть утром.

Проситель стоял у стены и терпеливо ждал.

Я снова провел мерина, затем повернулся к нему.

— Ты тоже человека пристраивать?

— Сына.

Я посмотрел на мужчину и опять на коня.

— Имя назови.

Мужчина назвал сына и рассказал о его службе. На этот раз я обошелся без расспросов.

К вечеру у меня набралось шесть имен. Денег никто не совал, места не требовал. Всем хотелось одного: чтобы я хоть раз назвал имя при царевиче.

Похоже, в Москве я освоил новую специальность. Оставалось заказать у коваля вывеску.

Ивана Ивановича я нашел в его покоях. За время нашего отсутствия накопилась целая стопка бумаг, рядом сидел писец и разбирал их по приказу царевича. Я подождал, пока закончат с очередной грамотой.

— Иван Иванович, твои будущие служилые мне сегодня коней лечить мешают.

Он поднял голову.

— Какие еще служилые?

— Которые пока служат кому попало, а их отцы с прочей родней решили, что я могу устроить их к тебе.

Иван хмыкнул и отодвинул бумагу и спросил подробнее.

Я рассказал обо всех просителях, начиная с Гаврилы.

— Все к тебе сами пришли?

— Один за другим. Еще день-два, и мне придется взять человека, чтобы отгонял следующих.

Иван усмехнулся.

— Гнать никого не надо.

Я ожидал другого ответа.

— Они мне работать мешают.

— А мне люди нужны.

Он объяснил. Люди при его дворе постоянно менялись: кого-то государь забирал на другую службу, кто-то старел. Другие справлялись с прежними обязанностями, но поручать им большее Иван не хотел. Новых все равно приходилось искать.

— Если сами просятся, тем лучше. Хоть выбирать будет из кого.

— Значит, мне их просьбы принимать?

— Можешь принимать их возле лошадей. Там тебе привычнее.

Говорил он серьезно. Отшутиться явно не получилось бы.

Иван повернулся к писцу.

— Записывай, кто за кого просил. И где человек ныне служит.

Потом посмотрел на меня.

— Места никому не обещай. И не отказывай пока. Посмотрим, кто к тебе еще придет.

Я вздохнул и начал с Гаврилы Кострова.

На следующее утро у конюшни снова появился Степан Шестак. Рядом с ним держался худой подросток лет пятнадцати, длиннорукий, еще не раздавшийся в плечах.

— Алешка, младший мой, — представил его Степан.

Парень поклонился. На меня посмотрел мельком, кажется, его больше занимали лошади, которых выводили из сарая после кормления.

— К Ивану Ивановичу? — спросил я.

— Нет. К тебе.

Степан сказал это и я сразу насторожился.

Федька тоже смотрел на меня серьезно и доверчиво. Хотел учиться, таскался следом. Расспрашивал про лошадей и старался оказаться рядом, когда я работал. Потом приполз к моей двери с ножевой раной и умер у меня на руках. Я до сих пор помнил его: «Сухой».

Одного мальчишки оказалось достаточно.

— Нет, Степан.

Тот даже толком не успел объяснить просьбу.

— Ты хоть выслушай.

— Выслушаю. Ответ все равно тот же.

Алешка опустил глаза. Степан нахмурился.

— Я его к тебе в ремесло привел. Старший мой к седлу да оружию сам тянулся. Этого сколько ни гонял из конюшни — через день опять там. Саблей машет кое-как, зато больного жеребенка до утра бросить не может. Пусть учится тому, к чему руки лежат.

— При мне люди не только копыта чистят.

Степан понял, о чем я.

— Знаю прежнюю твою службу. Мальчишку туда никто не зовет.

— Хорошо бы.

Я посмотрел на Алешку.

— Сам чего хочешь?

— Коней лечить.

— Почему?

Вопрос его озадачил.

— Нравятся они.

Из соседнего прохода в это время вывели молодую гнедую кобылу. Конюх повел ее к столбу, собираясь расчистить переднее копыто. У стены кто-то задел деревянное ведро и с грохотом покатил его к бочке. Кобыла дернулась в сторону и натянула повод.

Конюх выругался и подтянул ее. Алешка пялился на все это, пожирая ситуацию глазами.

Я спросил:

— Часто возле коней бываешь?

— Каждый день, когда дома.

Он помогал, чистил лошадей и кормил. Умел водить в поводу. Дважды был при жереблении, во второй раз звали местного коновала.

— Что делал коневал?

— Проверял, как жеребенок лежит. Потом руку вводил. Велел тянуть, когда кобыла тужилась.

— А ты?

— Воду носил. Жеребенка потом растирали.

— Копыто расчистить можешь?

— Переднее — могу.

— Заднее?

Алешка помялся.

— Если лошадь спокойная.

— А если хромает?

— Посмотрю, где горячо, камня нет ли. Можно глиной обложить.

— Зачем?

— У нас так делают.

— И помогает?

Он подумал.

— Иногда.

— А иногда просто ногу пачкает.

Степан покосился на сына. Алешка остался при своем: глину рано забраковали.

Мне он нравился, если честно. Передо мной стоял обычный мальчишка, нахватавшийся полезного вместе с ерундой. Только хотел ли я брать за него ответственность?

Я снова вспомнил Федьку, на корточках возле лошади, с очередным вопросом. Если бы я тогда велел ему держаться подальше от моих дел, остался бы он жив? Ответа у меня не было. Второй раз проверять это на чужом сыне я не хотел.

— Степан, забирай его домой.

Алешка вскинулся.

— Я мешать не стану. Могу чистить, воду носить. Что скажешь — сделаю.

— И без тебя есть кому.

Степан посмотрел хмуро.

— Ты чего-то опасаешься?

Он знал прежнюю службу Сухого и вполне мог понять причину.

— У меня рядом слишком много государевых дел. Парню там делать нечего.

— Так он в них и не полезет.

Федька тоже никуда лезть не собирался. Однако ж убил его кто-то и явно это связано со мной.

— Потому и обещать ничего не стану.

Степан помолчал, потом спросил:

— А при конюшне бывать можно? Обычную работу посмотреть, помочь. За тобой хвостом ходить не будет.

Алешка смотрел на меня с таким ожиданием, что я сжалился. Надеюсь, не пожалею об этом.

— Иногда, когда сам скажу. За мной по дворам таскаться не будешь. Услышал?

— Услышал.

— И всему, чему тебя здешние коневалы учили, не верь.

Он нахмурился.

— А если правильно учили?

— Это мы еще разберемся, правильно или нет.

Степан увел сына. Я вернулся к работе и только тогда сообразил: собирался отказать, в итоге разрешил Алешке приходить.

До обеда хватило забот. У одного обозного жеребчика подпругой стерли шерсть, еще у двух лошадей после дороги пришлось проверить копыта. Конюхи спорили из-за кормления недавно прибывшей пары. Про Шестака я почти забыл, пока меня не позвали к Ивану Ивановичу.

Царевич разбирал бумаги. Возле стола сидел тот же писец, который вчера записывал имена.

— Говорят, к тебе теперь еще и учеников приводят.

Он что, поставил возле меня соглядатаев?

— В Москве видать решили, что одной работы мне мало.

— Шестаков сын?

— Он.

— Годится?

— К лошадям присматривается, вопросы задает. Еще уверен, что горячую ногу надо глиной мазать.

Иван усмехнулся.

— Значит, учить есть чему.

— Я его не взял.

— Почему?

Я помолчал.

— Мальчишкам рядом со мной в последнее время не слишком везет.

Иван как-то странно посмотрел на меня, по-доброму.

— Федька погиб не из-за коневальского дела.

— Ему хватило оказаться рядом.

Царевич не стал спорить. Посмотрел на список, который лежал перед писцом.

— С учеником сам решишь. А этих по одному смотреть долго. Сколько набралось?

— Семеро, Государь. Еще про двоих спрашивали, имен пока не дали.

Иван велел писцу взять новый лист.

— Передай всем: завтра пусть приходят вместе. Шестаков сын тоже. Посмотрим разом, кто чего умеет.

Я собирался уходить, когда Иван Иванович задержал меня.

— Погоди. Еще дело есть. Отец ответ дал.

Я остановился. За последние недели от людей со словами «государь велел» не стоило ждать чего-нибудь приятного.

Иван посмотрел на меня.

— Чего насупился? Для тебя весть добрая. Я же просил оставить тебя при мне. Отец согласился.

Я сперва решил, что понял неправильно. Целую грамотку же на меня накатали, а тут на тебе…

— Совсем?

— А как еще можно оставить?

— Мало ли. До первого приказа или до очередного мертвого слуги.

Иван усмехнулся.

— Сухой всем когда-нибудь понадобится. Только служить будешь при моем дворе. Отец так и велел.

Теперь я понял и несколько секунд молчал, потому что радость оказалась неожиданно сильной. За все время после моего появления здесь мою судьбу решали другие. Бельский мог вызвать среди ночи, государев человек — велеть явиться. В конюшне мне назначали работу и надзор. С Иваном все тоже начиналось с царского приказа, только за прошедший месяц мы успели привыкнуть друг к другу настолько, что рядом с ним я хотя бы понимал правила.

И главное — я по-прежнему работал с лошадьми.

— Хорошая весть, — сказал я наконец.

— Я думал, сильнее обрадуешься.

— Внутри пляшу.

— Ой, врешь.

— Уж как умею.

Иван рассмеялся и сразу вернулся к делу.

— Раз отец разрешил мне держать свой двор как прежде и людей добирать, эти твои просители пришлись вовремя. Мне нужны четверо в конную службу.

Теперь понятно, почему он заинтересовался списком.

Иван объяснил, кого ищет. Нужны были молодые люди, которых можно посылать с поручениями и брать с собой в короткие выезды. Им предстояло следить за сменными лошадьми. При нужде — оставаться с небольшим разъездом за старшего. Со временем кому-то можно будет доверить и больше.

— Четырех из тех, кто просится?

— Если найдутся годные. Ради числа брать никого не стану.

— Для такого у тебя свои старшие люди есть.

— Есть. Только каждый приведет своих: с чьим отцом служил или родню. У кого долг за старую услугу, тот тоже случай не упустит. Потом будут клясться, что выбрали лучших.

Кажется, Иван хорошо знал собственный двор.

— А я, значит, всем чужой.

— Почти. Это сейчас полезно.

— Приятно знать, за что ценят.

Иван хмыкнул. Ему нравится мой «юморок».

— И в конях ты понимаешь лучше большинства моих людей. Мне нужен человек, который по поручению доедет куда велено и коня по дороге сохранит. Хорошо сидеть в седле мало.

И не поспоришь. В дороге плохого всадника сразу распознаешь. Куда опаснее хороший, который умеет выжать из лошади все и считает это достоинством. Такой прискачет первым один раз, а на второй поездке загонит коня посреди дороги.

— Ладно. Что именно хочешь от меня?

Иван повернулся к писцу:

— Сколько набралось?

Тот сверился с листом.

— Семеро именами записаны. Еще за пятерых слово передали. К утру всех привести можно.

— Двенадцать, — сказал Иван. — Мне нужны четверо.

Я посмотрел на него.

— Из двенадцати за один день?

— Ты собирался каждого неделю испытывать?

— Хотя бы узнать, кто они.

— После узнаешь. Сначала посмотришь на них.

Иван распорядился до конца смотра не называть мне отцов и покровителей тех, с кем я прежде не встречался. Писец должен был держать при себе сведения об их родстве и прежней службе.

— Места заранее тоже никому не обещал? — спросил я.

— Ни одного.

— Тогда можно работать.

— Я и сам приду посмотреть.

— На людей или на меня?

Иван громко рассмеялся

— На всех. Проверю как выбирать будешь.

Разговор на этом закончился.

Во дворе я нашел Тереха. Он вместе с московским конюхом распределял прибывших лошадей: части после дороги давали отдых, других можно было брать в обычную работу.

— Завтра с утра мне понадобятся шесть или семь коней, — сказал я. — Все здоровые, только разные.

— Насколько разные?

— Один спокойный, один погорячее. Молодого дай. Еще кого-нибудь опытного. И маленького крепкого конька найдем.

Терех посмотрел на меня.

— Царевич людей выбирает?

— Выбирает. А смотреть поручил мне.

— Значит, коней будут мучить.

— Если начнут мучить, сразу будет ясно, кого гнать.

Это он понял.

Мы прошли вдоль стойл. Нескольких животных я сразу исключил: одному после дороги требовался отдых, другому недавно натерли спину. Нашли высокого серого мерина, привыкшего к твердой руке: стоило всаднику зажаться, как он начинал тянуть повод. Молодая гнедая кобыла охотно шла вперед, зато при долгом ожидании переступала и норовила чем-нибудь заняться. Был спокойный старый мерин, на котором трудно было показать себя великим наездником, зато легко показать дурость.

Маленького гнедого Терех нашел в дальнем ряду.

Конек был крепкий, широкий в груди. Ноги хорошие, а с виду — самый невзрачный во всем дворе.

— Этого тоже, — сказал я.

— Он под мальчишку годится.

— Вот и посмотрим, кто это скажет.

Если человек начнет кривиться на хорошего коня из-за роста и масти, кое-что полезное я о нем узнаю еще до посадки.

Терех спросил, что собираюсь заставлять их делать.

Ничего хитрого я придумывать не стал. Каждый сам выведет назначенного коня и осмотрит перед дорогой. Подберет седло и узду, оседлает. Проедет по двору и за воротами, потом получит простое поручение. Лошадей будем менять, чтобы никто не успел приноровиться к одной.

— Долго выйдет, — заметил Терех.

— Царевич полдня дал.

— Тогда успеем.

Я собрался уходить. Возле входа стоял Алешка Шестак: пришел за отцом и задержался возле лошадей, стараясь никому не мешать.

— Завтра утром приходи, — сказал я.

Он сразу оживился.

— Зачем?

— Помогать. Воду поднесешь, коней поводишь. За сбруей тоже присмотришь. Что скажут — то и делай.

— А учиться?

— Работать начни, там и поучишься.

Парень согласился так быстро, что я еще раз пожалел о собственном мягкосердечии.

Утром во двор я вышел одним из первых. Ночью подморозило, утоптанный снег под сапогами стал жестким. Конюхи выводили приготовленных лошадей. Алешка таскал воду вместе со взрослыми и крутился возле Тереха, который сходу нашел ему работу.

Желающие поступить на службу начали подходить вскоре после рассвета, по одному и по двое. Родителей и просителей Иван велел оставить за воротами. Передо мной собрались молодые люди примерно от восемнадцати до двадцати пяти лет. Кто-то пришел в добротном новом кафтане, другие — в давно ношенных. Одни держались свободно, другие старались выглядеть старше своих лет.

К назначенному времени писец пересчитал их. Пришли все двенадцать.

Иван Иванович пришел следом. Оглядел собравшихся и лошадей, потом проверил приготовленную сбрую. Остановился рядом со мной.

— Все?

— Все, Государь.

Иван повернулся ко мне.

— Мне нужны четверо. Выбирай.

Следующий том цикла: https://author.today/reader/652061/6240225