За ночь снег укрыл землю. Еще вечером во дворе чернели колеи, вдоль стен мерзла раскисшая земля, а утром монастырь совсем иначе начал выглядеть. На крышах побелело, на навесах лежала свежая пороша, на дровяных поленницах выросли мягкие шапки, и люди с самого рассвета прокладывали проходы между постройками. У амбара волокли мешки на небольших санях, хотя на дороге местами проступала промерзшая грязь. До настоящего санного пути оставалось еще несколько снегопадов, зато зима вступила в свои права.

Серый сидел у двери и дал понять, что созерцать эту красоту мы будем снаружи. Щенок выспался, позавтракал и теперь крутился у порога, поскуливал, терся боком о сапог. После сна и еды щенку долго терпеть трудно. Я успел хорошо усвоить это еще в прежней жизни, так что надел кафтан, натянул рукавицы и вынес его во двор.

На утоптанной дорожке Серый чувствовал себя уверенно. Потом свернул к стене и с первого же шага увяз в рыхлом снегу по самое брюхо. Приподнял переднюю лапу, осторожно поставил, вытянул вторую, сделал еще шаг и оглянулся на меня. Вид у него был такой, будто он обиделся, что за ночь снег спрятал землю.

Я присел на корточки и позвал его. Серый двинулся ко мне, высоко вскидывая лапы, пару раз завяз грудью, выбрался на плотный след и уже собрался остаться там. Потом сунул нос в сугроб.

Щенок выдернул морду, весь в белых крупинках, чихнул, снова полез в снег и стал хватать его зубами. Снег рассыпался, Серый бросился за комком, который сам же отшвырнул лапой, вспахал носом короткую борозду и наконец освоился. Через минуту он уже прыгал в рыхлую целину напрямик, хотя рядом шла удобная дорожка, и выбирался оттуда с видом зверя, занятого делом чрезвычайной важности.

Пока он носился, я вывел его за внешние ворота. За воротами снега оказалось еще больше: вдоль дороги его сгребли в широкие валы, возле коновязи мальчишка стряхивал порошу с попоны, из труб над гостевыми избами тянулся дым.

Серый вдруг остановился, задрал морду и начал ловить снежинки.

Первую он пропустил. За второй слишком рано щелкнул зубами. На третьей подпрыгнул, неловко поставил передние лапы и боком ушел в сугроб. От входа в гостевой двор раздался смех.

Аксинья стояла под навесом, придерживая платок у подбородка. Увидев, как Серый выкарабкивается из снега, она рассмеялась еще сильнее.

— Совсем одурел?

— Вроде прикидывался умным, а как снег увидел — поглупел. — сказал я. — Снег ему нравится.

— Ест?

Я улыбнулся поглядывая на мелкого и шебутного песика. Он услышал ее голос и припустил к ней. Глубина ему мешала, поэтому обычный бег быстро превратился в череду коротких прыжков. Он пару раз исчезал почти по спину, выныривал, фыркал и лез дальше. Аксинья присела, протянула руку, и Серый, разумеется, вместо приветствия ухватил ее за рукавицу.

— Вот бесенок. Отпусти.

Он уперся лапами и потянул на себя. Аксинья дернула руку, Серый только раззадорился, затряс головой и зарычал тонко, старательно, вкладывая в этот звук всю доступную грозность.

— Руку подай к нему, — сказал я. — Если тянуть станешь, решит, что играете.

Она ослабила руку. Серый сразу перестал рвать ткань, зато принялся жевать край, работая передними зубами с завидным усердием.

— Он теперь все подряд грызть будет?

— Да, у него зубы меняются, чешется.

Аксинья посмотрела на меня с недоверием.

— Какие зубы?

Я присел рядом, взял Серого за морду и чуть приподнял верхнюю губу. Щенок терпел пару секунд, потом принялся выворачиваться и лизать мне пальцы.

— Молочные выпадают, постоянные растут. У него как раз возраст подошел.

— У собак тоже?

— У собак тоже. Просто редко кто замечает: зуб мелкий, выпал во дворе или вместе с кормом проглотил.

Аксинья заинтересовалась. Она наклонилась, пытаясь рассмотреть резцы, Серый воспользовался этим и снова потянулся к ее рукавице.

— Так вот почему он все жрет?

— Десны зудят. Дерево, ремни, тряпки — что попадется. Если увидишь хорошую сбрую рядом с ним, убирай ее.

Она фыркнула и осторожно попыталась освободить рукавицу. Серый выпустил шерсть сам, облизнулся, потом снова ткнулся мордой к ее ладони. На ткани осталось маленькое темно-красное пятнышко.

Аксинья перестала улыбаться.

— Кровь.

Я взял щенка под нижнюю челюсть и еще раз посмотрел пасть. Один из нижних резцов, который шатался, исчез. Десна чуть кровила, ничего тревожного.

— Все хорошо. Один выпал.

— Прямо сейчас?

— Похоже.

Она стала разглядывать рукавицу и через мгновение вытащила из шерстяных нитей крошечный белый зубок.

— Этот?

— Он.

Аксинья положила его на ладонь и поднесла ближе к лицу.

— Маленький совсем.

— Щенок тоже невелик.

Серый тем временем забыл и про зуб, и про рукавицу. Из-под снежного вала торчал кусок коры, и он уже тащил его наружу, отступая задом и сердито сопя. Он принял кору за новую вещь и начал испытывать ее на прочность.

Аксинья все еще держала зуб.

— Я сколько собак видела, ни разу такого не замечала.

— Люди замечают взрослые зубы. А эти быстро теряются.

— Оставлю.

— Зачем?

Она пожала плечами.

— Сам мне достался.

Я хотел сказать, что зуб вообще-то достался ее рукавице, и тут поймал ее взгляд. Аксинья смотрела на мои руки.

На мне были те самые теплые рукавицы, которые она принесла несколько дней назад. Правая потемнела от поводьев, на левой Серый успел оставить влажные следы лап. Аксинья протянула руку, взяла меня за кисть и повернула ладонь кверху.

— Уже уделал.

— Он старался.

Она провела пальцем по испачканной шерсти, отпустила руку и спрятала щенячий зуб в складку рукавицы.

Серый за это время вытащил кору целиком и понесся вдоль стены, припадая передом от тяжести добычи. В первом сугробе он снова увяз, выронил кору, тут же подхватил и полез дальше. За воротным столбом щенок свернул к поленнице и исчез из виду.

Аксинья пошла за ним.

— Теперь потеряем.

— Далеко не уйдет. У него добыча же.

За поленницей мы довольно быстро нашли Серого. Он лежал на снегу, прижав кору лапами, и с таким усердием обдирал ее передними зубами, словно именно ради этого его сегодня и вывели наружу.

Я занес Серого обратно уже притихшим. Утренний снег вымотал его лучше любой беготни по двору: щенок еще повозился на руках, потом ткнулся холодным носом мне под локоть и смирился. Возле моей двери его подхватил знакомый мальчишка из конюшенных, которому я велел отнести зверя на подстилку и дать воды. Сам пошел к конскому двору — проверить гнедого после вчерашней скачки собирался еще с утра.

Там обнаружилось занятие поинтереснее.

Перед навесом стояли легкие сани, рассчитанные на двух человек. На полозьях местами еще держался вчерашний жир, сиденье застелили мехом, у оглобель терпеливо дожидался крепкий гнедой мерин. Один из конюшенных поправлял гуж, другой расчистил снег перед выездом. Иван Иванович стоял рядом, затягивая на руке перчатку, и по выражению его лица понятно, что бесполезно советовать ему сегодня остаться в тепле.

За последние недели царевичу успели надоесть и лекарские наставления, и люди, которые следили за каждым его шагом. Слабость ушла, он снова подолгу держался на ногах и понемногу ездил верхом. Сегодня мороз и свежая пороша добили остатки благоразумия.

Я подошел как раз тогда, когда Иван взял вожжи у конюха.

— Далеко собрался, государь царевич?

Он оглянулся.

— До ближнего села и обратно. Дорогу посмотреть.

Я перевел взгляд на мерина. Спокойный, обут, оглобли целы. Потом на самого Ивана. Стоит уверенно, цвет лица хороший, дыхание ровное. Для короткой поездки причин возражать я не видел, хотя привычка следить за ним после всего случившегося въелась в подкорку. Оно и понятно, зря что ли его спасал в этом мире…

Царевич заметил мой взгляд.

— Не нравится тебе это, «лекарь»?

— Я думаю, сколько потом выслушаю от Богдана Яковлевича, коли тот узнает, что сам видел как царевич уезжает.

— Тогда садись рядом. Будет кому отвечать вместе со мной.

Отказаться я не успел. Иван уже устроился на переднем сиденье и взял вожжи. Мне оставалось забраться справа. Следом без лишних разговоров собрались двое из охраны; после недавней ночной ловушки царевича одного все равно бы не выпустили, и он к этому относился нормально.

Мерин тронулся с места. Во дворе Иван держал его шагом, миновал ворота, дождался, пока сопровождающие выберутся следом, и только тогда пустил рысью. Сани бесшумно заскользили по свежему накату. После телеги езда казалась непривычной: вместо тряски и скрипа колес — мягкое шуршание полозьев, короткие толчки на промерзших выбоинах и ровный ход коня.

Я устроился поудобнее и сразу понял еще одну вещь: Иван правил санями не первый десяток раз в жизни. Вожжи держал уверенно, мерина чувствовал, перед рыхлым участком заранее сбрасывал ход, на плотном снегу снова прибавлял. Здесь царского величия не надо было — обычный русский зимний навык, которому сын Государя научился раньше каких-либо придворных премудростей.

Некоторое время ехали молча. Воздух был холодный, снег под копытами мерина мелко хрустел. По обе стороны проселка белели поля, только на межах торчали стебли бурьяна, кое-где рос кустарник. От леса тянуло смолой.

Иван первым вспомнил вчерашнюю поездку.

— Правда, гнедой тебя потащил?

Я посмотрел на него.

— Кто сказал?

— Да половина двора. Вторая половина, думаю, приукрасила.

Пришлось признать:

— Было немного.

Иван рассмеялся, ничего больше из меня вытягивать не стал.

Мерин впереди прибавил. Иван чуть подался вперед и резвее пустил его по прямому участку. Сани пошли быстрее, снег запорошил край полости, мороз сильнее обжег щеки. Я сперва просто наслаждался ходом, потом дорога повернула вдоль леска.

Иван заранее придержал мерина, однако свежий снег под полозьями оказался рыхлым. На выходе из поворота сани повело наружу, правый полоз прошел боком, и я машинально вцепился в край сиденья.

Царевич заметил.

— Жеребца вчера меньше боялся?

— Того я хотя бы сам правил.

Он от души рассмеялся. Пришлось придержать мерина и перевести дух. Я тоже не удержался, хотя ладонь еще крепко держалась за край саней.

На следующем изгибе Иван прошел осторожно. Мерин вывел сани на накат, и мы снова вышли на прямую. Сопровождающие держались сзади, чуть в стороне, чтобы снег из-под копыт не летел в лицо.

Я поглядывал на Ивана. После быстрой езды у него порозовели щеки, глаза блестели. Руки на вожжах. Еще недавно после нескольких шагов по комнате ему приходилось садиться, а теперь он сам правил санями и явно сдерживал себя лишь потому, что обещал ехать недалеко.

В какой-то миг я прикинул число.

Конец ноября тысяча пятьсот восемьдесят первого года.

По тому варианту истории, который я знал, этого человека рядом со мной уже быть не должно. Даты его смерти в памяти расходились на несколько дней — то ли восемнадцатое, то ли девятнадцатое ноября, позднейшие рассказы путались еще сильнее.

А Иван сидел рядом, придерживал вожжи перед ухабом и сердито цыкнул на мерина, когда тот попытался свернуть к протоптанной обочине.

Я слишком долго на него смотрел.

— Что?

— Дышишь хорошо.

Он поморщился.

— Сухой, я уже понял, что жив.

— Я проверяю по привычке.

Я отвел взгляд и больше к его дыханию не прислушивался.

На пригорке Иван остановил мерина на минуту. Отсюда монастырь был виден поверх белых полей: стены, башни, темные крыши хозяйственных построек, дым над трубами. За ними тянулась дорога, по которой мы недавно приехали сюда из Слободы. По другой дороге медленно двигался воз с дровами, а возчик шел рядом с лошадью.

Иван поправил вожжи.

— Еще круг до леса и назад.

Я посмотрел на него, потом на ровную белую дорогу впереди.

— Едем.

Мерин снова взял рысь, сани мягко пошли с пригорка, и на этот раз я уже заранее уперся ногой в борт перед поворотом.

Обратно Иван Иванович правил спокойнее. Снег на дороге успели примять полозьями и копытами, кое-где проступила старая колея, поэтому перед монастырем царевич перевел мерина на шаг.

У внешних ворот образовалась небольшая заминка. Дорогу заняла телега, набитая домашним скарбом почти до верха. Сундук привязали поперек воза, поверх мешков лежали свернутые тулупы. На передке сидел тот самый мальчишка, которого вчера мать укутывала от холода. Сегодня кашель его мучил реже, и ребенок с явным интересом разглядывал наши сани.

Я узнал Федота. Он проверял постромки, подтягивал веревки и все посматривал на дорогу, словно боялся потерять лишний час.

Рядом с ним держался незнакомый мужик в добротном овчинном кафтане. Лошадь его стояла чуть в стороне, под седлом, а сам он разговаривал с одним из монастырских людей.

Федот увидел царевича, сорвал шапку и поклонился.

— Ну что, отпускают тебя? — спросил Иван.

— Отпускают, Государь. Слава Богу, управились.

В голосе у Федота слышалось такое облегчение, что спор о семи рублях сразу показался чем-то далеким.

Я спросил:

— А долг?

Он помял шапку в руках.

— Долг остался. Я тоже вчера все верно не сказал. Весной еще хлеб брал, когда посев пересевали, запамятовал с перепугу. Две подводы он в зачет не поставил, третью иначе записал. Староста подтвердил.

— И сколько вышло?

— Два рубля с полтиной.

Сумма оставалась немалой, хотя по лицу Федота этого нельзя было понять.

Незнакомый мужик подошел ближе и пояснил:

— Хозяин мой велел здесь за него уплатить. Потом у нас сочтемся. Двор Федоту обещан, земля есть. Мужик работящий — отобьет.

Федот торопливо добавил:

— У жены брат там живет. Поможет первое время. Да и пашня, сказывают, добрая.

Жена тем временем в мужской разговор почти не лезла. Она устроила сына поглубже между тулупами, потрогала ему лоб, потом вдруг спросила мужа:

— Кашу взял?

Федот растерялся.

— Какую?

— Горшок в дорогу. Я у печи оставляла.

Он полез под рогожу, перерыл два узла и наконец вытащил закрытый горшок. Женщина только после этого успокоилась.

Я невольно усмехнулся. Мужчины вокруг считали рубли и решали, кому достанется двор, а у нее впереди была зимняя дорога с ребенком. Горячая каша на первом ночлеге занимала в этой дороге главное место.

— Куда сегодня дойдете? — спросил Иван.

— До двора знакомого, Государь. Там заночуем. Завтра дальше.

— Мальца береги. Мороз к ночи крепче будет.

Федотова жена благодарно перекрестилась.

Монастырский человек принес еще одну запись, передал ее приезжему в овчинном кафтане, и на этом дело закончилось. Федот надел шапку, взял лошадь под уздцы и повел со двора. Колеса тяжелой телеги продавили свежий снег до мерзлой земли. На подъеме хозяину пришлось подбодрить лошадь голосом; человек нового хозяина спешился и пошел рядом.

Иван дождался, пока они освободят проезд, потом тронул мерина. У меня был диссонанс, обычно баре ведут себя по-другому, а тут возок попустил. Все же не испоганился наследник, хороший человек. Уже за воротами он спросил:

— Ты вчера из-за этого с Евфимием засел?

— Отчасти.

— Он утром про какие-то ряды говорил. Я спросил, что вы там затеяли, а он велел тебя самого пытать.

Царевич говорил без особого интереса к монастырским подробностям. Я тоже не собирался пересказывать ему весь вчерашний спор.

— Пока ехал через деревни, насмотрелся: один двор снимается, другой въезжает, семьи и пожитки едут по морозу, потому что срок подошел. А если хозяин затянет расчет, человек еще год сидит. С Евфимием дошли до того, что люди и сейчас рядятся, когда берут новый двор или подмогу. Может, срок такого ряда тоже можно заранее оговаривать.

Иван чуть повернул голову.

— На сколько?

— На сколько договорятся. Три года, пять. После последней жатвы свел счет и решаешь дальше: остаешься или уходишь.

Царевич некоторое время правил молча. Я уже решил, что тема его особенно не задела, когда он спросил:

— А служилый человек что станет делать?

Я сперва решил, что ослышался.

— В каком смысле?

— У богатого боярина дворов сотни. Он даст мужику землю получше и хлеба подмогой — так люди потянутся к нему. А у сына боярского пять дворов. Уйдут два крепких хозяина, и на что ему держать коня с оружием?

Вот тут я задумался.

Мы с Евфимием вертели вопрос между крестьянином и владельцем земли. Игумен оперировал понятиями двор, урожай, повинности, ссуда. Я смотрел на то, как короткий срок превращается в удобную удавку. Иван же сразу посмотрел с точки зрения государственного устройства.

Поместье ведь давали за службу. Хлеб с крестьянских дворов содержал хозяина и позволял ему служить: за счет урожая держали коня, поправляли оружие. Стоило хорошим дворам перетечь к более богатым соседям, и какой-нибудь небогатый служилый человек быстро оказывался с землей, которая почти ничего ему не давала.

— Об этом мы вчера не говорили, — признался я.

Иван подтянул вожжи, обходя разбитый снег у ворот.

— Вот и поговори еще.

Никакой насмешки в его голосе не было. Он действительно всерьез обдумывал этот вопрос.

— Сам ряд тебе кажется плохим? — спросил я.

— Я пока мало слышал. Если заранее писать, что человеку дали и сколько с него брать, польза есть. Только одного мужика считать мало. Земля государю службу держит через хозяина. Уберешь одно правило — другое место просядет.

Слова прозвучали проще, чем все то, что мы вчера успели наговорить с Евфимием, и именно поэтому попали точнее.

Я посмотрел вслед Федотовой телеге. Та уже взобралась на пригорок. Федот шел рядом с лошадью, придерживал воз на колее; его жена поправляла тулуп на сыне. Мужик получил право уйти туда, куда сам собирался, и одновременно уже задолжал людям, к которым ехал.

Иван тоже проводил телегу глазами.

Он дал мерину тронуться быстрее. Мы въехали во двор, а Федот со своим домом на колесах тем временем скрылся за пригорком.

К вечеру Серого сморило. После снега и возни с корой щенок добрался до своей подстилки, свернулся там кое-как и уснул, вытянув задние лапы. Я успел поужинать, вернулся в комнату и только взял одну из старых порядных записей, присланных Евфимием, когда в дверь постучали. Человек Богдана Яковлевича передал, что меня ждут сейчас, и по его лицу было понятно, что речь пойдет далеко не о Федотовых долгах.

У Бельского сидел Иван Иванович. Царевич после дневной поездки переоделся, выглядел бодро, только держался теперь серьезнее. У стены на низкой лавке находился тот самый слуга, которого взяли после ночной ловушки с Елениной кобылой.

За несколько дней Зюзин довел его до такого состояния, что разглядывать подробности не хотелось. Лицо осунулось, на запястьях темнели следы от веревки, одну руку он держал близко к животу. Здесь допросом называли способы, от которых современный следователь лишился бы и погон, и свободы. Толку, судя по всему, вышло мало.

Бельский стоял возле стола и перебирал бумаги.

— Третий день одно и то же, — сказал он, когда я вошел. — На дыбе молчал, после дыбы молчит. Воды попросит, имя свое назовет — и все. Про того, кто его нанял, ни слова.

Пленный смотрел в пол. На нас даже головы не поднял.

Иван мрачно спросил:

— Может, сказать ему нечего?

— Может. Но тогда боль терпит зря, а дураком он мне не кажется. Скорее знает достаточно, чтобы бояться кого-то больше меня.

Раздражение в голосе Богдана я прежде почти не слышал. Он относился к пытке как к обычному рабочему средству. Средство не сработало, и именно это его злило.

Он отложил одну бумагу и вытащил другую.

— Есть хуже. Пока мы здесь сидим, люди разбегаются.

Я посмотрел на Ивана. Тот уже слышал эту часть.

После Федькиной смерти во дворе пошли разговоры о заговоре. Пришлось сверять челядь и людей при свите. Первым хватились конюшенного слуги, которого посылали с мелкими поручениями между гостевым двором и хозяйственными постройками. Его видели еще вечером, а утром место для сна оказалось пустым. Через день исчез молодой служка из тех, кто носил воду и дрова приезжим. Третий пропал позже всех: человек из обозной прислуги попросился проведать заболевшего сродника в ближнем селе и до назначенного часа не вернулся.

По отдельности каждый случай еще можно было объяснить, но вкупе…

— И все после той ночи? — спросил я.

— Первый ушел до рассвета, — ответил Бельский. — Второй на следующий день. Третий — недавно.

— Связь между ними нашли?

— Пока одну. Все могли ходить между дворами, и никто не спрашивал зачем. Один водил коней, другой носил воду; третий держался при обозе. Такие люди при большой свите встречаются постоянно. Самая удобная работа, коли хочешь оказаться там, куда господина в лицо запомнили бы сразу.

Пленный по-прежнему молчал. Бельский вдруг повернулся к нему.

— Знал кого-нибудь из троих?

Ответа не последовало.

— Видел?

Мужик только сглотнул.

Богдан подождал немного и махнул рукой. Похоже, он уже много раз задавал пленному те же вопросы.

— Вот так и беседуем, — сказал он нам. — Я спрашиваю, он бережет язык. Зюзин говорит, еще день дать. Я уже сомневаюсь, что из него можно что-то вытянуть.

Иван посмотрел на пленного тяжело, с отвращением.

— А из Слободы что пришло?

Бельский подтянул к себе еще один лист.

После смерти лекарского помощника люди Богдана стали выяснять, кто подходил к нему в последние дни. Сразу почти ничего не получили: помощник был человек невысокий по положению и постоянно мелькал среди слуг. Теперь нашли двух свидетелей, которые независимо друг от друга вспомнили одного приезжего.

— Имени нет, — сказал Бельский. — Один видел его у лекарских покоев. Другой — возле заднего двора. Лет около сорока, борода русая с сединой, рост средний. Кафтан хороший, ворот меховой. По такому описанию я половину Москвы могу сюда пригнать.

Он прочитал еще несколько примет. Один свидетель запомнил прямой нос. И шапку назвал темной.

Бельский дошел до конца записи и задержал палец на строке.

— А вот это оба вспомнили отдельно.

Иван придвинулся ближе.

— Что?

— Левая рука у человека испорчена. Мизинец и соседний палец сгибаются плохо.

Я невольно перевел взгляд на пленного.

Ничего.

Он все так же смотрел себе под ноги.

Бельский продолжил:

— Первый заметил, когда тот серебро доставал. Серебро он держал правой рукой, мешочек — левой; два крайних пальца почти не сгибались. Второй видел его на коне: повод в левой кисти прижимал ладонью.

После перелома или глубокого пореза человек вполне мог годами держать кисть именно так. Причин оставалось несколько, зато сама картина встречалась куда реже русой бороды и хорошего кафтана.

Бельский снова обратился к пленному:

— Человек с такой рукой тебе знаком?

Мужик даже глаз не поднял.

Иван нетерпеливо шевельнулся, однако Богдан остановил его жестом. Сам подошел ближе к лавке и присел напротив пленного.

— Я имени сейчас не прошу. Посмотри на меня. У того, кто тебя нанял, левая рука была цела?

Несколько мгновений пленный молчал.

Он дышал тяжело, губы пересохли. Пленный упорно смотрел вниз. Потом на одно мгновение посмотрел на бумагу в руке Бельского и снова опустил глаза.

Этого хватило, чтобы я заметил движение. Богдан, скорее всего, тоже заметил. Вопрос повторять он не стал.

Вместо этого поднялся и вернулся к столу.

— Ладно. Сиди.

Мужика увели. За дверью послышались удаляющиеся шаги, и в комнате стало тихо.

Иван первым нарушил молчание:

— Дернулся.

— Видел, — отозвался Бельский.

— Если боится говорить, значит, узнал.

— Или понял, что мы хотим услышать. После дыбы человек и от собственного имени шарахаться начнет, коли его правильно спросить.

Бельский был прав. Он вытащил маленький листок, где были записаны имена трех исчезнувших слуг.

— Теперь другое. Первый беглец за день до ловушки брал для кого-то лошадь у внешнего двора. Сказал — по поручению. Чье поручение, никто тогда спрашивать не стал. Второго видели возле той части гостевого двора, куда обычно ходить ему было незачем. Про третьего пока одна грязь: мог удрать от страха, мог вслед за приятелями.

Иван взял листок.

— Они друг друга знали?

— При свите все хоть лицом знакомы. Мне нужно больше.

Он собрал бумаги вместе и прижал ладонью.

— Пока у нас человек с испорченной рукой, трое беглых и один молчун, которого можно хоть наизнанку вывернуть, — имени от этого не прибавится.

Иван перечитал три записи еще раз и положил лист обратно.

Бельский отдельно отодвинул бумагу с описанием неизвестного, рядом положил имена сбежавших слуг.

Получалось четыре человека.

Иван покосился на меня и задал вопрос:

— Что скажешь, Сухой? Ты в этом мастер. Говори.

Чего? В смысле, мастер?