Утром Вешняка все-таки привезли из Вышнего вместе со старостой и записями. Евфимий посадил их разбирать Федотов долг, а мне хватило четверти часа, чтобы понять: за одну беседу с семью рублями не разобраться. Федот кое-что действительно задолжал. Вешняк на каждое его слово находил свою запись, а писец поминал то давнюю выдачу хлеба, то подводу. Семью пока оставили при гостевом дворе; с таким разбором они здесь могли просидеть долго.

Я еще немного послушал спор о том, сколько возов Федот отвез два года назад, и выбрался наружу.

Ночью подморозило. Вчерашнюю грязь затянуло коркой, по краям двора лежал сероватый снег. В кадках с водой пришлось ломать тонкий лед. После натопленной палаты приятно было охладить лицо. Я прошел к внешнему конскому двору, где Терех держал у столба темно-гнедого жеребца и менял ему недоуздок.

В старом жеребец успел надорвать петлю — видимо, опять почуял где-то кобылу. Он стоял боком ко мне, нервно перебирал передними ногами и раздувал ноздри. Красивый, зараза: на такого сразу хочется сесть. Конь был высокий, с тяжелой шеей; силы в нем хватало. Это тот, за которого в свое время отдали хорошие деньги ради приплода, только жеребята не получались.

— Опять порвался? — спросил я.

Терех затянул новую петлю и провел пальцами по веревке.

— Кобыл через двор учуял. Этот ради них и стену разберет, коли дать время.

Да уж, вот только толку от этого…

Жеребец дернул головой, пробуя новый недоуздок, и сердито фыркнул. Я подошел ближе. Он сразу повернул ко мне ухо, потом обнюхал рукав и позволил провести ладонью по шее. Под пальцами напрягались плотные мышцы, от холода и раздражения конь подергивал кожей.

В прошлый раз мы обсуждали, есть ли вообще смысл дальше держать его производителем. Тогда же кто-то помянул холощение, и Терех посмотрел так, словно было предложено разобрать монастырскую церковь на дрова. За коня дорого заплатили и многого от него ждали, поэтому превращать его в обычного мерина никто не собирался.

— На нем верхом ездили?

Терех перестал возиться с веревкой.

— Когда привезли — ездили. Я сам видел. Молодой был, под человеком ходил.

— А после?

— А после кобыл ему давали. Зачем дорогого жеребца по дорогам гонять?

Здешних хозяев можно было понять. Если купил коня на племя, стараешься сберечь его для случки. Только с приплодом что-то не заладилось.

— Давно под седлом был?

Терех задумался.

— Года два с лишним. Может, все три. От стойла до стойла иной раз верхом перегоняли, да какой с того счет.

Гнедой как раз вытянул шею к воротам, откуда тянуло холодным воздухом.

— Седло ему найдется?

Терех повернулся ко мне.

— То шуткуют, что холостить его надобно, а нынче уже седло ищут. Еще денек пройдет — в соху поставишь.

— В соху жалко.

Старик хмыкнул и позвал Лариона, который проходил возле навеса, и спросил, какое седло лучше взять. Тот выслушал нас и оглядел жеребца.

— Верхом собрался?

— Хочу пройтись за воротами.

— На нем?

— На нем.

Ларион потер подбородок.

— Когда привезли, под седлом был хороший. Потом обленился. Прошлой весной Степанка сел — через полдвора уже пожалел.

— Скинул?

— Удержался. Только головой об притолоку приложился, когда жеребец под навес полез. С тех пор мало желающих.

Это меня скорее порадовало. Конь хотя бы понимал, что такое человек на спине. Оставалось выяснить, сколько осталось от прежней выучки.

Терех велел принести потник и крепкое седло. Седлали мы аккуратно. При первом касании жеребец дернул кожей и оглянулся, потом притих. Подпругу принял недовольно, надул живот и дернул боком. Когда полез губами к моему рукаву, я вовремя отдернул руку.

— Вежливый, — заметил я.

— Раньше сразу кусал, — отозвался Терех. — Теперь предупреждает.

Прогресс, однако.

Я взял повод и несколько минут поводил гнедого по двору. На шагу он тянул вперед, подбирая шею, временами пытался обойти меня плечом, но уступал, когда я его одергивал. Седло он явно помнил и теперь шагал, будто засиделся в конюшне.

Пожалуй, я понимал его нетерпение.

Последние недели у меня всегда находилось дело. За лечением царевича пришлось разбираться с отравлением, потом заняться конями. Еще эти разговоры и государева грамота, которую хотелось пореже вспоминать. Даже в монастыре я ходил от одного поручения к другому.

Я просто хотел проехать верхом.

Желание было таким необычным, что я даже удивился. Потом махнул рукой. Никого лечить я сегодня не собирался.

Оставалось сообщить об отлучке у Бельского, а то еще подумает не то.

Богдан Яковлевич был у гостевого двора. Я подошел к нему уже с жеребцом в поводу. Бельский глянул на седло.

— Далеко?

— По ближним дорогам. Хочу коня размять.

— Один?

— Ларион может дать человека, если надо.

Бельский несколько секунд смотрел на гнедого.

— За леса не уходи и до темноты воротись. Пусть кто-нибудь из монастырских едет следом, раз уж тебе приспичило.

Ларион выбрал одного из своих старших конюхов, которому все равно надо было осмотреть дорогу к ближнему сенному двору. Мужик начал седлать спокойного мерина, а я вернулся к гнедому. Терех подтянул подпругу.

— Если понесет, не вздумай со всей силы за повод дергать. Он тогда только крепче ляжет.

— Знаю.

— Знать-то все знают.

Я усмехнулся и поставил ногу в стремя. В седло поднялся легко. Устроился и разобрал повод. Жеребец подобрался подо мной. Он переступал передними ногами и вскидывал голову, мне приходилось его сдерживать.

Терех еще держал его возле головы.

— Ну?

— Отпускай.

Он разжал пальцы.

Жеребец повел себя спокойнее, чем можно было ожидать, особенно после рассказов Тереха. На дорогу он вышел размашистым шагом. На скрип колес и собачий лай поднимал уши, настороженно косился на встречных людей. Гнедой сохранил старую выучку: понимал и охотно подавался управлению. За несколько лет спокойной жизни он успел застояться, и его приходилось придерживать.

Монастырский конюх ехал сзади на спокойном мерине. Пока мы проезжали хозяйственные дворы и встречали подводы, я гнедому воли не давал. За ночь колею подморозило, в выбоинах лежал тонкий лед. По обочинам еще белел снег; возле дальних перелесков его было больше. На убранных полях торчала жесткая стерня. День выдался ясным, тихим, и после душной палаты с долговыми книгами мне хватало одного морозного воздуха, чтобы повеселеть.

Миновав последние монастырские постройки и перелесок, я собрал повод и пустил жеребца рысью.

Гнедой сразу оживился. Первые десятки саженей торопился, прихватывал удила. Я придержал его и дал освоиться. Вскоре конь пошел ровнее, широко вынося ноги; с каждым толчком я подавался в седле вслед за ним. Копытами он звонко бил по мерзлому проселку. Я давно привык к тому, что в теле Сухого держусь верхом лучше, чем в прежнем, только до сих пор почти каждая поездка была по делу. Обычно мы кого-нибудь сопровождали. Сегодня срочных дел не было.

Я дал жеребцу пройти резвее. Он охотно прибавил, а вскоре стал сбиваться с рыси, норовя перейти в галоп. Впереди лежал длинный прямой участок с плотным грунтом, встречных не было. Я чуть подал руку и коснулся его боков ногами. Гнедой сразу поскакал.

Несколько темпов я еще придерживал его, затем позволил идти свободнее. С выучкой Сухого я сидел в седле крепко и быстро приноровился к движению коня. Морозный воздух бил в лицо, от ветра холодило шею под воротом кафтана. Мы проносились мимо кустов и низких изгородей. Гнедой выбивал копытами темные комья земли и все тянул вперед, явно довольный прогулкой после долгого стояния в конюшне.

Хороший был конь. Если с приплодом он действительно оказался дорогой ошибкой, то под седлом своих денег явно стоил.

Я позволил ему еще немного прибавить.

Гнедой опустил шею и поскакал размашистее. Где-то позади крикнул конюх. Я обернулся: его мерин уже порядочно отстал. Пора было сбрасывать ход. Сел глубже и укоротил повод, переводя жеребца на более сдержанный галоп.

Тот поднял голову и на несколько темпов сократил ход, затем снова потянул вперед.

Я повторил. Гнедой напряг шею и уперся в железо, продолжая скакать с прежней скоростью.

О как. Весело.

Конь прекрасно видел дорогу и выбирал грунт, на звуки поворачивал уши. Вслепую он никуда не летел. После нескольких лет ему дали простор, а возвращаться к спокойному шагу он не хотел. Я попробовал сдержать его короткими полупридержками, помогая себе посадкой. На руку жеребец отзывался на секунду, затем опять налегал на повод. Тянуться с ним было глупо: несколько центнеров я все равно не пересилю.

Впереди начинался пологий спуск, и туда на такой скорости я не хотел лететь. Слева вдоль поля лежала широкая межа со старой дерниной. Там мороз прихватил землю ровно, глубоких борозд не было. Я свернул гнедого с проселка влево и повел широкой дугой.

На повороте он сбавил ход: пришлось осторожнее ставить ноги. Дважды попробовал выпрямиться и снова разогнаться, потом все-таки уступил. Я провел его вдоль межи и забрал выше, к пологому пригорку, оставляя достаточно места для поворота. На подъеме прежней прыти у жеребца поубавилось. Он дышал все глубже и постепенно переставал упираться в повод. Я сократил галоп и перевел его на рысь. Наверху дал перейти на шаг.

После грохота копыт вокруг было непривычно тихо. Гнедой тяжело дышал. От разгоряченного коня поднимался пар, под краями седла шерсть потемнела от пота. Я отпустил повод и провел ладонью по горячей шее.

— Ну что, нагулялся?

Жеребец шумно выдохнул и потянулся к сухой траве, торчавшей из-под снега.

— Я тоже.

Сердце колотилось. В рукавицах вспотели ладони, под кафтаном было жарко, а лицо щипало от мороза. Я представил Тереха, который спросит, как прошла «спокойная прогулка», и сперва выругался, а потом начал смеяться.

Смеялся совершенно по-дурацки, зато долго. Гнедой поворачивал ухо на шум сверху и временами косился на меня. Я наконец отдышался. Погладил его по шее и дал еще немного пройти шагом.

Минут через пять нас нагнал монастырский конюх. Его мерин шел по меже резвой рысью. Сам всадник раскраснелся от холода и выглядел сердитым. Подъехав, он первым делом оглядел гнедого, потом меня.

— Цел?

— Вроде.

— Я тебе кричал.

— Слышал. Только далеко уже был.

Он сплюнул в сторону и поправил шапку.

— Терех говорил, этот, коли простор увидит, потащит.

— Передашь, что правым оказался.

Конюх подобрел.

— Сам передашь. Я рядом постою.

Мы пошли шагом, позволяя лошадям успокоиться. Гнедой постепенно отдышался и перестал рваться к каждому открытому участку, только лениво перебирал удила губами. Я временами трогал его шею. Возвращать его сразу в стойло после такой скачки было рано.

Только теперь я как следует огляделся. Мы забрались далеко: над лесистым увалом еще виднелись монастырские главы, но знакомый проселок остался далеко позади. Впереди была развилка. Вправо можно было вернуться к обители; слева вдоль полей лежала дорога к перелескам.

Конюх показал вправо.

— Так короче. Назад выйдем той же дорогой.

Я посмотрел налево.

— А там что?

— Монастырские земли. Через Вышний ключ пройдем, дальше другой дорогой к обители выйдем. Круг большой.

После скачки гнедого все равно предстояло долго отшагивать. Мне же впервые за все время в монастыре выпал случай посмотреть, как живут за его стенами.

— Давай-ка поедем через ключ.

Конюх придержал мерина и свернул налево. Я направил гнедого следом. За ближайшим перелеском уже виднелись крестьянские крыши.

Мы поехали вдоль убранных полей, потом спустились между двумя невысокими увалами. Отсюда монастырских стен за лесом было уже не разглядеть. Прежде я проезжал здешние владения в возке, среди государевой свиты. Теперь можно было осмотреться. Гнедой после скачки остепенился и шагал широко, вытянув шею. От него еще шел пар, поэтому я держал его на спокойном ходу. Конюх ехал рядом и временами указывал на проселки: по этому ездили к Волоку, по тому — к монастырским сенокосам. Дальше можно было свернуть в деревни Вышнего ключа.

Первая деревня оказалась большой. Избы стояли по обе стороны дороги, за плетнями — хлевы и амбары. Сараи хозяева ставили тут же, во дворах. На гумне двое мужчин мерно молотили цепами, изредка прерываясь. Возле соседнего двора подросток с седым стариком тесали полоз для саней. Снега пока хватало только по низинам и вдоль изгородей, зато к настоящему санному пути здесь готовились заранее.

Я ослабил повод и позволил гнедому самому выбирать шаг.

С одного двора на нас тянуло свежей соломой и навозом. Под навесом стояли две упитанные лошади. Возле амбара хозяева сложили связки льна, изгородь недавно подновили. Через несколько домов хлев был пустой, воротина покосилась. Женщина с двумя мальчишками колола на дворе старые жерди на растопку. Еще одну избу хозяева заперли; на снегу возле порога следов не было.

— Людей здесь поубавилось? — спросил я.

Конюх посмотрел на тот же пустой двор.

— Всяко бывает. Кто помер, кто двор бросил. Мужиков нынче много в отъезде. С монастырскими подводами ходят, государевы грузы возят. У иных хозяин еще с осени домой не воротился.

В следующем дворе мальчишка лет двенадцати таскал поленья, а женщина рубила щепу возле крыльца.

Мы проехали деревню и вскоре нагнали три воза. На первых двух лежали мешки под рогожами, на третьем везли дрова. Возчики посторонились, пропуская нас. Один окликнул моего спутника, спросил, принимают ли сегодня хлеб у монастырского амбара. Тот ответил, что принимают до вечернего звона. Люди поторопили лошадей и поехали дальше.

Уже через четверть версты нам попалась совсем другая телега. Я сначала решил, что семья едет на ярмарку или к родне. На воз погрузили сундук и две кадушки, рядом уложили мешки. Сверху пристроили скрученную рогожу с деревянной утварью. Между узлами сидели две девочки в тулупчиках. Женщина шла сбоку и вела корову на веревке. Мужчина держался возле лошадиной головы, то и дело поправляя сбившийся ремень.

Семья выезжала из деревни.

— Куда это они со всем домом? — спросил я.

— Может, за Волок, может, дальше. Нынче многие снимаются.

Я оглянулся на телегу.

Через некоторое время нам встретилась еще одна семья. Эти направлялись в монастырские земли. Лошаденка тащила воз со скарбом, сзади привязали козу. Рядом шагали мужчина и двое взрослых сыновей. У развилки они остановились и спросили, как проехать на Вышнее. Конюх объяснил, и старший сразу поторопил остальных: хотел успеть до темноты.

Тут я наконец сообразил: Юрьев день. За неделю до него и в течение недели после крестьянин мог перейти от одного владельца к другому, уплатив прежнему пожилое.

В жизни все выглядело не так просто. Семья тащила с собой весь скарб, везла детей. Скотину гнали рядом с возом. Кто побогаче — с сундуком и коровой, кто победнее — с парой мешков и козой. Ехали в конце ноября по промерзшей колее, надеясь добраться до нового двора раньше снегопада.

Теперь я лучше понял и вчерашнего Федота. Он говорил о пожилом как об одном расчете, а Вешняк выставлял ему еще и зерновой долг. За право уйти надо было заплатить, старые займы и недоимки считали отдельно. В споре о сумме крестьянин терял дни, за которые мог успеть перебраться на новое место.

Про заповедные годы я помнил куда меньше. Их вроде бы ввели к концу правления Грозного из-за войны и разорения. Где именно и как запрещали переходы — тут у меня в голове была обычная каша из школьного курса.

Дальше мы миновали несколько дворов в стороне от большого села. Возле одного хозяин вместе с дочерью перебирал сбрую. У другого старуха подкладывала овцам сено в длинное деревянное корыто, а в хлеву мычала корова. Пасти уже почти перестали, скот держали ближе к жилью. Понемногу расходовали зимние запасы. Хозяева, у которых хватало рук, справлялись быстро. Там, где взрослые мужчины ушли с подводами, за них работали старики, а женщины брались за тяжелое вместе с подростками.

Гнедой почти обсох и снова поглядывал по сторонам с прежним интересом. Возле богатого двора мальчишка бросил вязанку хвороста и уставился на нас. Жеребец тут же выгнул шею и пошел так важно, как за всю дорогу еще не ходил.

— Ах ты артист, — пробормотал я.

Конюх усмехнулся.

— Любит, когда смотрят.

Вскоре мы снова встретили переселенцев. Мужчина спорил с пожилым возчиком у развилки и несколько раз повторил, что ему надо «до срока» явиться к новому хозяину. Женщина тем временем придерживала ребенка на возу, прикрывая его полой тулупа от ветра.

К переселению надо было готовиться задолго: снять урожай, заранее найти нового владельца. Потом рассчитаться с прежним и собрать домашний скарб. А еще довести скотину. Лошадь захромает или хозяин начнет спорить о долгах — на дорогу останется еще меньше дней.

С другой стороны, крестьянин ведь получал пашню с постройками, иногда брал у владельца семенное зерно или помощь с тяглом. Позволь ему уйти среди весенней пахоты или перед жатвой — и уже хозяину придется искать, кем заменить работника. С переходом после уборки хлеба я еще мог согласиться. Но отчего на него отводили всего две недели?

Мы проехали еще одно крупное село. Здесь стояла деревянная церковь, рядом — амбары. Несколько дворов возле них были особенно крепкими. За селом начинался лес; по здешней дороге мы уже возвращались к монастырю. Мужиков стало больше. Один правил возом с дровами, другой чинил изгородь. Со стороны леса мужик вел пару лошадей. У дворов грузили зерно, то и дело приходилось разъезжаться с подводами. В монастыре владели богатыми землями, только жили на них очень по-разному.

К обители мы вышли через час. Сначала над деревьями можно было разглядеть главы, затем — стены. Ближе к воротам стояли хозяйственные постройки. Гнедой шагал спокойно и больше не тянул повод. Даже на прямых участках довольствовался шагом.

Перед воротами нас обогнала еще одна телега. На ней сидели женщина и двое детей, мужчина шел рядом, придерживая привязанную к задку корову.

Я проводил их взглядом и спросил конюха:

— Много сейчас таких?

— До Юрьева дня всегда хватает. После меньше станет.

Он поехал дальше. Я еще немного смотрел вслед семье, потом направил гнедого к воротам.

К вечеру мороз окреп. После трапезы люди торопились закончить последние дела до темноты. У конюшни заводили под крышу лошадей, за хозяйственными постройками кто-то рубил дрова. От поварни тянуло дымом. Я возвращался от гнедого. На высоком крыльце трапезной стоял Евфимий: оперся локтями о перила и смотрел, как двое слуг уносят от амбара пустые корзины.

Подниматься к нему я не собирался. Хотел пройти мимо, только Евфимий сам меня окликнул:

— Ну что, хорош жеребец?

Я поднялся на крыльцо.

— Своенравный.

Евфимий усмехнулся.

— Жив остался, стало быть.

— И я, и конь.

С крыльца хорошо было видно дорогу за внешними воротами. По ней лошадь медленно тащила телегу с узлами. Сбоку мужчина вел на веревке корову. В полутьме я уже с трудом различал лица, но домашний скарб на возу еще можно было разобрать.

Я показал туда:

— Сегодня таких несколько семей встретил. Одни от вас едут, другие к вам. Все имущество на воз, детей наверх — и пошли по морозу.

— К Юрьеву всегда прибавляется людей.

— Федота потому и понесло сейчас?

— Хочет выйти в срок, пока может.

— А если с долгом до следующей недели провозятся?

Евфимий повернул голову.

— Значит, останется до другого срока, коли законного выхода не успеет.

— Год?

— Год.

Я облокотился рядом на перила. От камня снизу тянуло холодом, но в рукавицах руки не мерзли.

— Не могу я этого понять. Почему две недели?

Евфимий терпеливо посмотрел на меня, словно я спрашивал о чем-то давно понятном.

— А сколько тебе надо?

— Месяц хотя бы.

— А другому два. Иной весной захочет, иной перед жатвой скажет, что нашел хозяина получше. Где границу положишь?

— После урожая.

— После урожая у одного хлеб уже обмолочен, у другого еще половина в снопах. В одном селе повинность справили, в другом подводы только назначили. Затем срок и один, чтобы всякий его по-своему не считал.

А за стенами все выглядело проще: срок короткий — надо продлить. А считать от какого дня? Об этом я не подумал.

— Ладно, тогда почему нельзя уйти после расчета? Сошлись по долгу, пожилое внесли — человек свободен.

Игумен повернулся ко мне.

— Весной?

— Если рассчитался.

— Я ему осенью двор дал, весной семенной хлеб выдал. Он вспахал монастырскую землю, посеял и говорит: рассчитай меня, отче, я к боярину пошел. Чем считать станем? Хлеб еще в земле, тягло за двор на год положено. Подмогу он взял, чтобы хозяйство вести. Кто за него доделывать будет?

Пришлось признать:

— Так тоже дурно.

— Потому люди до осени и сидят.

— С осенью понятно. Двух недель все равно мало.

Евфимий молчал, и я рассказал про семью на дороге, ехавшую с сундуком и коровой. Потом про другую, которая искала дорогу в Вышнее. У одного мужика телега сломается — потеряет два дня. У другого хозяин вспомнит старый мешок зерна и потребует свидетелей. Если еще заболеет кто-нибудь, до нового двора можно и не успеть.

— Федоту вчера семь рублей объявили, — добавил я. — Даже если половина долга настоящая, сколько дней они будут разбираться? А Вешняку достаточно тянуть.

— Потому я Вешняка сюда и вызвал.

— Ты вызвал. Другой хозяин скажет мужику: сиди до следующего года.

Евфимий провел ладонью по бороде.

— И что ты предлагаешь? Держать судью в каждом селе возле каждого двора?

— Нет.

Я ответил слишком быстро. Предложить пока было нечего.

Мимо нас прошел молодой монах. Евфимий дождался, пока тот спустится с крыльца, и спросил:

— Когда новый человек к хозяину приходит, о чем они говорят?

— О дворе и повинностях. Если ссуда нужна, и о ней.

— Рядятся. Кто на пустой двор садится, тому подмога нужна. Иной особые условия выговаривает. Вот обо всем и договариваются.

— Значит, ряд уже есть.

— Был и до нас.

— А срок в нем пишут?

— Когда как. Могут годы положить, подмогу расписать. Про оброк тоже пишут, смотря о чем рядятся.

Я повернулся к нему.

— Тогда зачем ждать одного Юрьева дня?

Евфимий нахмурился.

— Срок выхода от этого другой не станет.

— Допустим, человек пришел на пустой двор и рядился на три года. Три жатвы отработал, все, что обещал, исполнил. Почему после этого ему опять ждать именно этих двух недель? Он же заранее сказал, сколько здесь будет жить.

— А если за три года задолжал?

— Рассчитать.

— Денег нет.

— Новый хозяин может долг взять на себя, если ему этот человек нужен.

Евфимий покачал головой.

— Богатый боярин заплатит за десяток лучших дворов у бедного соседа и увезет людей к себе. Соседу чем тягло справлять?

Я открыл рот, но ответить было нечего.

— Тогда так не годится, — признал я. — Но сам ряд ведь годится.

Евфимий ждал продолжения.

— Можно начать с тех, кто приходит на новый двор. Срок известен заранее, подмогу записали. Повинности тоже оговорены. К концу срока и хозяин знает, чего ждать, и человек понимает, когда сможет рассчитаться. А то живи годами, потом успевай за две недели, когда тебе дозволено уйти.

Игумен некоторое время смотрел за ворота. Переселенцы уже уехали так далеко, что в сумерках их было не разглядеть.

— А если ряд на десять лет заставят писать?

— Тогда мужик, может, к другому хозяину пойдет.

— Если есть куда. А если дети голодные и двор нужен завтра?

Пришлось снова промолчать.

— И на десять согласится, — продолжил Евфимий. — Лишь бы семью пристроить.

— Значит, одного ряда мало.

— Конечно мало.

— Но лучше, чем когда Вешняк через три года объявляет Федоту сумму, которую тот раньше в глаза даже не видел.

— С этим ряд помочь может, — сказал Евфимий.

— А с выходом?

— Срок выхода и долг ты зря сваливал вместе. В ряде заранее запишут, что человеку дали и что с него положено. Сколько лет на дворе сидеть, тоже могут оговорить. А задолжал сверху — это уже отдельный счет.

— Его тоже надо записывать сразу.

— Так и должно быть.

На дворе уже зажигали караульные костры. От мороза щипало лицо, от конюшни тянуло теплым навозным духом. За стеной с тяжелым деревянным стуком затворили ворота.

Я спустился на первую ступеньку, потом остановился.

— Отче, если ряд действительно можно сделать понятнее… кому об этом говорить?

Евфимий посмотрел на меня поверх перил.

— Сначала прочитай, что люди до тебя писали.

Я пошел к гостевому двору. Я точно знал, что текущее состояние — это тупик. Но что я мог сделать, обычный коновал? Или мог?