После утрени я честно отправился искать вчерашний мешок овса и почти сразу выяснил, что сам мешок искать бессмысленно.

У амбара меня ждали писец и двое хозяйственных людей. Один заведовал приемом зерна, второй пришел от келаря. Я попросил показать овес, который сегодня получит Ларион, и объяснить, откуда его привезли.

Амбарный мужик выслушал, потом спросил:

— Тебе зерно или мешок?

— Овес.

— Тогда чего про мешок спрашиваешь? Его вытряхнули — и обратно унесли. Сегодня в нем овес, завтра мука.

Я почесал висок.

Все верно. Человек XXI века явился в шестнадцатый и первым делом решил проследить, куда делась тара. Хорошо хоть номер партии искать на холстине не полез.

— Покажи тогда, откуда сегодня Лариону насыплют.

Благо, это местным понятно. В закромах лежал овес из последнего большого привоза и остаток прежнего. Писец быстро нашел, откуда привезли зерно. Тут же сверили, сколько подвод отправили из села и сколько приняли при монастыре. Человек от келаря знал имя приказчика, через которого собирали монастырскую долю, и старосту того села.

Пока они разбирались, я больше слушал. К амбару подходили люди с распоряжениями, спорили о мере. Одного возчика отправили разбираться с подводой, которая задержалась в дороге. Ларион пришел за своей выдачей, сунул ладонь в овес и растер несколько зерен. Сначала велел кормить вчерашним остатком.

Великой тайны тут не было.

Евфимий управлял хозяйством примерно так же, как Аксинья своими сундуками, только сундуков у него были сотни и многие стояли за десятки верст отсюда. За село отвечал один человек, за прием зерна — другой. При амбаре тоже был свой смотритель. Игумену самому бегать с мерой по дворам смысла не было.

Когда он подошел, я как раз пытался понять, зачем вообще сюда полез.

— Ну? — спросил Евфимий. — Нашел свой мешок?

— Его уже унесли. Один я за ним по всему монастырю бегаю.

Игумен посмотрел на меня, потом на амбарного.

— Чего он говорит?

— Да ничего, отче. Овес ему нужен.

— Вот овсом и займись, Сухой.

Наверное, это справедливый совет.

Я объяснил, что хочу отмечать у Лариона только заметные перемены: другой овес или смену сена. Отдельно — если корм окажется сырее нормы. Если после этого несколько животных вместе будут хуже есть или работать, будет за что зацепиться.

Евфимий сразу спросил:

— Еще писца тебе дать?

Я покосился не недовольное лицо.

— Хватит коротких отметок в том, что уже ведут.

Это ему понравилось, мы договорились попробовать на малом, и я наконец выбрался из амбарной пыли на улицу.

До обеда оставалось время. Я пошел к внешнему конскому двору посмотреть рыжую кобылу Елены Ивановны.

У ограды стояла Аксинья с одной из женщин Елены. Та уже расспрашивала конюха, как кобыла ела ночью. Аксинья держалась немного в стороне, но ко мне сразу подошла.

— Елена Ивановна просит посмотреть ее кобылу.

Вот так, Арс. Ни тебе «здрасьте», ни «как дела»…

Конюх вывел кобылу. Она охотно пошла за ним и сама потянулась к сену, дышала нормально. Я расспросил про воду и навоз, провел ладонью по животу. Я сообщил, что оклемалась кобыла, все хорошо.

Женщина поспешила обратно с ответом. Аксинья осталась.

Я посмотрел вслед ее спутнице, потом на саму Аксинью. Так и хотелось спросить, чего она тогда сама пришла. Только сейчас с этим вопросом я бы полез совсем некстати, поэтому занялся поводом.

Рядом, за невысокой оградой, молодой жеребец опустил морду к земле, где минутой раньше прошла рыжая. Долго обнюхивал примятую солому. Затем вытянул шею и задрал верхнюю губу почти к ноздрям, обнажив передние зубы. Смотрел он при этом серьезнейшим образом.

Аксинья отшатнулась.

— Он чего?

Я посмотрел на жеребца и засмеялся.

— Запах разбирает.

— Зубами?

— Так удобнее.

Жеребец держал верхнюю губу задранной и сосредоточенно втягивал воздух. Вид у него получился такой забавный. Морда была похожа на физиономию человека, которому сообщили большую тайну, а он пока не знает верить или нет.

Аксинья сперва смотрела настороженно. Потом поняла, что жеребец и не думает кидаться, и тоже рассмеялась.

— Посмотри на него. Точно довольный.

— Кобыла прошла. Он выясняет, что за кобыла и стоит ли дальше интересоваться. Видать недавно тут.

— По запаху?

— По нему.

Она снова посмотрела на морду жеребца.

— И много выяснит?

— Больше, чем мы с тобой.

— Тогда спроси у него, чего Елена Ивановна вторую ночь плохо спит. Может, тоже по запаху узнает.

— Тут он слабоват будет.

— А говорил — больше нашего.

— Я коневал. Мне положено свою скотину хвалить.

Она прыснула.

Мы вместе рассмеялись. Грубоватая шутка, но зашла девушке. Я даже оглянулся на конюхов: непривычно было смеяться так громко. Последние недели все больше шептался, да спорил. С Бельским тоже веселья было мало, а в остальное время я ждал, кому еще придет в голову устроить мне неприятности.

Жеребец опустил губу и снова принялся нюхать след кобылы. Аксинья подождала немного.

— Все? — спросила она.

— Похоже.

Он еще раз поднял голову и задрал губу.

Конюх оглянулся на нас, потом на жеребца и усмехнулся, хотя наверняка видел такое сотни раз.

Я ненадолго задержал взгляд на Аксинье. При смехе она чуть щурилась и придерживала рукой платок возле шеи.

До сих пор я чаще видел ее озабоченной. То хлопотала возле Елены Ивановны, то собирала вещи в дорогу. Даже рукавицы она сунула мне с таким видом, словно выполняла очередную обязанность.

А сейчас мы оба просто стояли у ограды.

Я вдруг подумал, а в случае чего, есть ли у меня уголок в этом мире. Помнится в слободе был, откуда-то же достали мой наряд, когда собирали в путь. Я смутно припоминал, что да, был такой, небольшая избушка. Я понял как работает моя память — пока не вспоминаешь как попал в этот мир — все отлично, голова не трещит, но стоит об этом подумать — пиши пропало. Из «воспоминаний» Сухого, я знаю что он-я относился дворцовым ремесленникам, которые селились в особых царских слободах, так называемых «белых» землях. Они освободились от общего служебного тягла-налогов, взамен на обязательную службу царю. Сухому полагался земельный участок под «дворовым местом», где за свой счет он поставил избу. Эта изба и постройки двора была его личным имуществом, которое могло передаваться по наследству. Надо что ли навестить это место что ли.

Жеребец постоял еще немного и сунул морду в сено.

— Ну вот, — сказала Аксинья. — Отулыбался.

— Видимо, все выяснил.

— Повезло ему.

За ней пришла та же женщина.

— Аксинья, госпожа зовет.

— Иду.

Она сделала несколько шагов, потом обернулась на жеребца. Тот уже жевал и никакого представления больше устраивать не собирался.

— Коли еще улыбаться начнет, скажешь.

— Обязательно пошлю человека за тобой через весь двор.

— Сам придешь.

Она сказала это и ушла. И как это понимать? Приглашение на свидание?

Я еще несколько секунд стоял возле ограды, потом вспомнил, что утром собирался разбираться с овсом.

Возле амбара Ларион сразу спросил:

— Ну что там с выдачей?

Я переспросил:

— С какой?

Он посмотрел на меня прищурившись.

Пришлось возвращаться мыслями к зерну.

Выяснилось, что в сельской записи значилось одно количество, в монастырской — чуть меньше. Писец уже собрался посылать за человеком, который принимал зерно, когда старый возчик вспомнил, что на дороге у одной подводы сломалась ось. Зерно с нее привезли только на следующий день. Писец отыскал запись под другой датой, и мы сверили счет.

Все было на месте.

Возчик, который явно боялся отвечать за пропавший овес, сразу ожил и принялся объяснять, как именно треснула ось. Я выслушал начало — дальше уже было понятно. Пропавший корм могли украсть или сожрать мыши. Но тут его просто везли по русской дороге. Ничего не изменится в будущем. Дороги…

Я собирался уходить, когда возле книги остановился Иван Иванович.

— Богдан Яковлевич сказал, ты теперь у монахов зерно считаешь.

— С конями управился. Решил еще амбарным людям надоесть.

Он усмехнулся и посмотрел на раскрытую книгу.

— Нашел что?

— Одну сломанную ось. Весь овес на месте.

Я снова объяснил, зачем вообще полез в записи.

Иван пробежал глазами строчки.

— Здесь написано, сколько выдали.

— Ларион еще знает, сколько дошло до конюшни.

— А ты — что после этого стало с конем.

— Примерно так.

Он еще немного посмотрел в книгу.

— Выходит, одной записи мало.

— Для коневала — точно.

Иван не стал продолжать разговор. Его позвали люди из свиты, и он ушел вместе с ними.

Я тоже выбрался наружу. После амбарной пыли и писцовых книг хотелось заняться чем-нибудь понятнее, желательно с четырьмя ногами.

На внешнем дворе как раз усердно приводили в порядок светло-серого мерина из царевичевой свиты. Видимо, кому-то из старших понадобилось осмотреть лошадей перед дальней дорогой. Трое конюхов довольно долго трудились над одним несчастным животным.

После последних поездок серый был весь в засохшей грязи. Конюхи разбили щетками корку на боках и брюхе, протерли ноги влажной ветошью. Самые въевшиеся места слегка промыли теплой водой и сразу растерли досуха. Один парень разбирал хвост, второй вычесывал шерсть на крупе. Еще один с мрачным упорством оттирал светлое пятно возле скакательного сустава.

Я прислонился к столбу навеса.

— Кого сватать собрались?

Старший конюх даже головы не поднял.

— Государев человек смотреть будет. А этот за три дня превратился в болотную свинью.

Серый стоял с терпением мученика. Иногда переступал и вздыхал. На выход он косился со знакомым мне выражением, а на размокший участок земли за оградой, возле водяного желоба, поглядывал с особым интересом.

— Долго еще?

— Сейчас выпустим пройтись, на воздухе досохнет.

Я уже открыл рот, потом решил, что взрослые люди, должны сами знать что сейчас произойдет.

Через четверть часа они отошли от серого, сами гораздо грязнее него. Коня вычистили до светлой шерсти, хвост расчесали как положено.

— Вот теперь другое дело, — сказал один из парней.

Серого вывели за ограду.

Первые несколько шагов он прошел чинно. Потом свернул к тому самому мокрому месту.

Я сразу отлип от столба.

— Эй, — сказал старший конюх. — Куда?

Мерин понюхал землю и потопал еще немного. Потом начал подгибать передние ноги.

— Поздно, — пробормотал я.

— Чего поздно?

Серый опустился на колени и лег на бок. А когда с явным удовольствием перевернулся на спину, один из конюхов выругался. В монастыре такое наверняка бывало.

Мерин тщательно втер свежую грязь сначала в один бок, потом перекатился на другой. Задрал ноги и потерся шеей о землю. Еще раз перевалился и только после этого собрался вставать.

Трое мужчин хмуро смотрели на него.

Особенно жалко было того, который возился с хвостом.

Я не выдержал и засмеялся.

Старший медленно повернулся ко мне.

— Ты знал?

— Я надеялся на лучшее.

— Врешь.

Тут спорить было трудно.

Серый поднялся, весь в широких бурых разводах от плеча до крупа. Морда у него при этом была самая спокойная.

Именно в этот момент со стороны гостевого двора подошла Аксинья, а серый расставил ноги чуть шире. Вот это движение мне тоже было знакомо.

— Аксинья, сюда.

Она только успела удивленно посмотреть на меня. Я схватил ее за предплечье и дернул за столб навеса.

Мерин встряхнулся всем телом и обдал нас грязью.

Аксинья успела спрятаться почти целиком, я остался наполовину снаружи. Несколько холодных комков я получил в спину, один — в рукав. Досталось и уху.

За столбом мы молча стояли. Я все еще держал Аксинью за руку.

Она смотрела сперва на мои пальцы, потом на лицо. Я отпустил ее.

— Прости. Он сейчас…

Она выглянула из-за столба на серого, потом повернулась ко мне и едва сдержала улыбку.

— Только попробуй, — предупредил я.

Аксинья прикусила губу и затряслась от смеха.

— Даже не думай.

Тут она расхохоталась и мне пришлось ухватиться за столб. Я сперва пытался сохранить достоинство, потом посмотрел на конюхов. Один стоял с грязной щеткой в руке, второй разглядывал серого с выражением глубоко обманутого человека. Их товарищ уже тихо ругался и спрашивал, зачем вообще утром вставал.

Я хмыкнул. Аксинья вытерла глаза.

— Повернись.

— Зачем?

— У тебя на виске грязь.

Я провел ладонью по щеке.

— Не там.

Попробовал с другой стороны.

— Еще хуже.

Она большим пальцем стерла холодный комок возле волос.

Я перестал смеяться. Аксинья еще мгновение держала руку у моего виска, потом убрала и посмотрела на серого, которого конюхи уже вели обратно под навес.

— Я к тебе про рыжую пришла, — сказала она.

— Я так и понял.

— Елена Ивановна спрашивает, можно вечером немного поводить.

— Можно, спокойным шагом и недолго, если сама идет охотно.

Она повторила, чтобы запомнить. Рядом старший конюх ткнул щеткой в серый бок и сердито сказал:

— Сохнет пусть. Второй раз я его нынче мыть не стану.

Мерин потянулся губами к сену.

Аксинья улыбнулась.

— Столько людей его чистили.

— Зато как хорошо повалялся.

Она посмотрела на меня и снова прикрыла рот ладонью.

Когда Аксинья ушла к гостевому двору, один из конюхов молча протянул мне запасную щетку. На мой вопросительный взгляд он показал на серого.

— Раз весело, помогай.

Я снял верхний кафтан и повесил его на жердь. Пришлось чистить мерина.

Что-то зачастила ко мне девушка. И поводы какие-то натянутые. Могла бы и мальчонку какого-нибудь послать, но нет — сама пришла. Я с грустью вспомнил Федьку, потом потряс головой, сгоняя наваждение.

К вечеру на внешнем конском дворе стало тихо. После кормления одни еще возились с сеном и водой, другие уже ушли в тепло. В стойлах пахло навозом и свежей соломой, лошади дышали паром. На дворе прихватило морозцем; я шел к конюшне и похрустывал сапогами по подмерзшей грязи. Собирался только проверить рыжую кобылу Елены Ивановны и наконец добраться до еды, когда Микита выскочил из крайнего прохода и поманил меня рукой.

— Погляди на рыжего. Я с водой уходил — он так стоял. Вернулся — все так же. Голову опустил, корм не трогает.

В стойле дремал мерин из приезжих. Он стоял с опущенной головой, прикрыв глаза. Одну заднюю ногу выставил на носок, нижнюю губу отвесил. Время от времени поворачивал ухо к проходу, где шагали люди. Я положил ладонь на шею. Конь лениво приоткрыл глаз, затем переставил задние ноги и опять задремал.

— Спит, — сказал я.

Микита обошел его с другой стороны и недоверчиво присел, разглядывая ноги.

— Стоя?

— Стоя. Так они часто дремлют.

Он еще раз посмотрел на мерина, потом на меня, явно подозревая, что Сухой развлекается.

— А не упадет?

Я показал на заднюю ногу.

— Видишь, одну разгрузил? У коня ноги так устроены, что он может долго стоять почти без усилий. Одной задней дает отдохнуть, потом другой. Для крепкого сна все равно ляжет.

Про фиксирующий аппарат конечностей Миките сейчас знать было ни к чему. Пусть запомнит, как выглядит здоровая дремлющая лошадь, чтобы потом не вздумал тащить меня лечить полусонного мерина.

В соседнем стойле гнедая кобыла как раз потопталась по соломе. Потом подогнула передние ноги и осторожно улеглась на бок. Микита тут же ткнул пальцем в ее сторону.

— А эта уже спать собралась?

— Похоже. Только не лезь проверять. Сама поднимется.

Он усмехнулся и ушел за водой. Перед дверью еще раз оглянулся на рыжего и покачал головой. Сон стоя озадачил его почти так же, как вчерашний конь, который ел воздух.

Я осмотрел кобылу Елены. Она охотно взяла сено. Конюх за день ничего тревожного не заметил. Все, теперь уж точно можно говорить, что с ней все в порядке. Я уже собирался уходить, когда снаружи окликнула Аксинья.

Она ждала под навесом у ограды. В мужскую часть обители ее не пускали, поэтому мы и разговаривали возле конюшен или гостевого двора, по пути к женским помещениям. На этот раз в руках у нее был сверток в полотне. Она протянула ко мне сверток.

— Это тебе.

Она развернула ткань. Внутри лежал большой кусок пирога с мясом, еще теплый. От этого запаха желудок предательски заурчал, заставляя девушку улыбаться.

— А почему сама принесла?

— Девку хотели послать. Я все равно сюда шла.

Пирог она сунула мне в руки, словно речь шла о самом обычном деле. Только вот до внешнего двора от женских помещений идти прилично.

Я ничего выяснять не стал.

— Ешь, — сказала Аксинья.

Я откусил. Пирог оказался добрый, вкусный. После дня на ногах я ел так, что Аксинья быстро поняла все без расспросов.

— Так и знала, что не ел.

— Был занят. Овес считал.

— Пересчитал?

Я буркнул через набитый рот что-то невразумительное, она рассмеялась.

Мы отошли к стене навеса, где меньше тянуло ветром. Рыжий мерин в крайнем стойле дремал, дав отдых другой задней ноге. Аксинья посмотрела на него.

— Это тот, которого лечили?

— Его никто не лечит, он спит.

— Опять шутишь?

— Нет.

Я объяснил ей почти теми же словами, что Миките. Она потом заглянула в соседнее стойло, где гнедая кобыла лежала на соломе.

— Значит, оба спят, хоть этот на ногах.

— Да. Только крепко уснуть стоя конь не может. Надо лечь, а для этого ему должно быть спокойно.

Аксинья еще немного посмотрела на лежащую кобылу, затем повернулась ко мне.

— Богдан Яковлевич людей собирает. У женского двора сегодня говорили, что скоро обратно поедем.

Я стал жевать чуть медленнее.

— Скорее всего.

— Тебя тоже?

— Государь велел меня вернуть под караулом, когда здесь закончат с учебой. Значит, когда-нибудь повезут.

Я сказал это привычно с усмешкой, но она осталась серьезной.

— Ты все про это смеешься.

— Так удобнее, чем каждый раз пугаться.

Аксинья опустила глаза на сложенное полотно.

— С другими как хочешь. Со мной не надо так.

Похоже, ей надоело угадывать, когда я действительно спокоен, а когда отшучиваюсь.

— Хорошо, — сказал я. — С тобой постараюсь.

Она подняла глаза.

— В Слободу не хочешь возвращаться?

Хотелось отшутиться, я собрался сказать что-нибудь про государево гостеприимство и бесплатное содержание в порубе, но сдержался.

— Да, — ответил я. — Там слишком многое может повернуться в любую сторону.

Аксинья медленно выдохнула.

— Елена Ивановна тебя не отдаст просто так.

— Это как раз может только все усложнить. Царевич тоже за меня вступится. А когда отец с сыном начинают спорить… не хочу я быть причиной этого спора.

После недавней истории в Слободе объяснять смысл фразе не надо было.

Несколько мгновений мы стояли молча. Снаружи кто-то тащил ведро. В стойле мерин переставил ногу и шевельнул ухом.

Аксинья дождалась, как я поем.

— Завтра опять приду рыжую посмотреть.

Я посмотрел на нее.

— Приходи.

Она чуть улыбнулась, затем поправила платок и ушла к гостевому двору.

Я еще немного постоял у стойла, потом вернулся в проход. Микита объяснял другому пареньку, почему рыжий мерин не падает, хотя спит стоя.

Наверное, нужно будет навещать выздоровевшую кобылу, чтобы видется с Аксиньей, иначе другого повода выйти за монастырские стены я не найду. Хотя мне и дали свободу, но не стоит ею злоупотреблять, а тут отличный повод ля коновала — жеребая Елены.

Наутро я снова оказался возле хозяйственных книг, хотя запала уже не чувствовал. С овсом все постепенно становилось понятно. В огромном монастырском хозяйстве каждому поручали свое дело. В селе был староста, над несколькими селениями могли поставить монастырского слугу. Хлеб принимали при амбаре, выдачу записывали отдельно.

В строках по Вышнему несколько раз попадался некий Степан Вешняк. Мне объяснили, что он сидит на тамошнем ключе — ведает целой группой монастырских владений. Через него собирали зерно и подводы; он же разбирался с крестьянскими повинностями и расчетами. При таких обязанностях его имя в книге вполне могло встречаться часто.

До полудня я успел только сверить с Ларионом очередную выдачу, когда у внешних ворот кто-то заругался. После смерти Федьки и ночной истории с Еленой незнакомых людей теперь проверяли очень тщательно. Я сперва решил, что опять поймали кого-нибудь из приезжих слуг, и вышел.

У ворот стоял худой мужик лет тридцати пяти, с обветренным лицом и дорожным мешком через плечо. Рядом женщина в потертом платке прижимала к себе мальчика лет пяти или шести. Тот время от времени кашлял и прятал лицо в материнскую одежду. Стоять спокойно он тоже не мог, все переступал с ноги на ногу.

На земле лежали узел с пожитками и небольшая плетеная корзина. Все, что семья сумела унести на себе, помещалось возле одной монастырской створки.

Напротив них горячился бородатый мужчина в добротном кафтане. С ним приехали еще двое.

— Отче игумен, ушел тайно, до света, — говорил он подошедшему Евфимию. — Из Вышнего вышли всей семьей, добро собрали. Вешняк велел вернуть, пока дальше Волока не ушли.

Крестьянин перебил его:

— Не тайно я, отче. Вешняку говорил: к Юрьеву сроку пойду. Пожилое отдам, что положено, и уйду. У меня другой двор принят.

Вот и Юрьев день.

В школе на это отводили примерно полстроки: крестьянин мог перейти от одного владельца к другому около осеннего Юрьева дня, заплатив пожилое. Неделя до, неделя после — что-то такое я помнил еще с тех времен. А пожилое платили хозяину за сам уход со двора и земли. Долги считались отдельно.

Теперь передо мной стоял такой крестьянин со всей семьей, а я пытался вспомнить подробности из школьного учебника.

Бородатый сразу вспылил:

— Какое тебе пожилое? На тебе семь рублей долгу да хлеб! Ты сперва монастырское отдай, тогда про выход заикайся.

Мужик даже отступил.

— Семь? Откуда семь-то? Я таких денег сроду не видел! Конь пал — хлеб брал, это правда. Потом овсом отдавал. На подводах ходил, лес возил. В прошлом году Вешняк четыре называл. Теперь семь откуда?

Евфимий дал обоим выговориться и спросил у бородатого:

— Ты кто?

Тот представился Кузьмой, человеком Вешняка. Потом игумен повернулся к крестьянину, узнал имя — Федот Семенов — и спросил, куда тот собирался.

Федот отвечал осторожно. За Волоком ему обещали пустующий двор. Еще весной боярский человек сказал: коли сможет выйти по сроку и рассчитаться, примет семью.

Кузьма фыркнул:

— Какой нынче выход? Заповедано.

Тут я насторожился. Заповедные лета я тоже помнил. Если бы не увлечение той картиной и не прочитал бы подробностей: при Иване Грозном переходы начинают запрещать, потом закрепощение усиливается дальше. А вот точный год и порядок введения запретов я смутно помнил. Кажется, историки и сами спорили, когда именно и на каких землях это началось. Во всяком случае, про единый государев указ «с сегодняшнего дня всей Руси стоять на месте» я ничего уверенно сказать бы не смог.

— Кто заповедал? — спросил Евфимий.

Кузьма сразу сбавил тон.

— Вешняк говорил, нынче выходов не давать.

— Откуда у него такое распоряжение?

— Из монастыря, должно быть.

— Видел?

— Нет, отче.

Игумен повернулся к одному из своих людей.

— Поднимут государевы грамоты, что по нашим вотчинам нынче пришли. И записи монастырские посмотрят. Тогда узнаем, что велено по Вышнему.

Кузьма прикусил язык.

Женщина тем временем почти не слушала спор. Мальчик снова закашлялся, и она присела перед ним поправить зипун.

— Отче, хоть под крышу пустишь? С ночи в дороге, малец продрог.

Я подошел чуть ближе. В человеческие врачи я себя не записывал, но стоять в стороне, пока ребенок кашляет на холоде, тоже не мог. Он дышал нормально, губы были обычного цвета. Нос забит, глаза слезятся. Пока похоже на простуду.

— Давно кашляет? — спросил я.

Женщина посмотрела на меня настороженно.

— Третий день. Вчера почти отпустило, а ночью опять.

— Жар был?

— В дороге не разберешь. Руки у него ледяные.

Я обратился к монастырскому человеку:

— Согреть его надо. Воды теплой дать понемногу. Если жар поднимется или дышать станет тяжело, пусть позовут того, кто детей лечит.

На большее я не полез.

Евфимий распорядился оставить семью при гостевом дворе до разбора. Женщина перекрестилась и сразу взялась за узел, словно боялась, что игумен передумает.

Заговорил Федот. Два года назад у него пал единственный рабочий конь. Весной пришлось нанимать соседского, а семенное зерно он взял через Вешняка. После урожая часть вернул овсом. Потом несколько раз ходил с монастырскими подводами и возил лес. По его словам, Вешняк обещал часть работы зачесть в долг.

— Сколько хлеба взял? — спросил Евфимий.

Федот уверенно назвал меру. А сколько именно вернул, сказать затруднился. Помнил, когда возил мешки и ходил с подводами, но в числах путался.

Жена, уже собиравшаяся идти за сторожем, остановилась.

— После Петрова дня два раза ездил. Потом после сенокоса еще. Тогда колесом ногу ушиб.

— Точно, — подхватил Федот. — И овес отдавал после жатвы, пять мер…

— Четыре, — вмешался Кузьма. — Пятую тебе опять на семена записали.

— Так ту меру я потом вернул!

Через минуту они спорили уже о том, какая подвода была обычной повинностью, а какую обещали считать в погашение долга.

Точь-в-точь как у меня на приеме. Хозяин говорит: «Лекарство давал». Спрашиваешь какое — белое. Сколько давал — пока не кончилось. Только Федот пытался вспомнить, что за два года вернул монастырю и сколько отработал в счет долга. От этого зависело, где будет жить вся его семья.

— По памяти хватит, — остановил их Евфимий. — Где долг записан?

Кузьма ответил, что у Вешняка есть долговые записи по дворам, а хлебные выдачи отмечают отдельно.

— Пожилое ему считали?

— До того не дошло, — сказал Федот. — Я Вешняку объявил, что уйти хочу. Он велел из двора не соваться.

Теперь даже я разобрался. Сперва надо выяснить, разрешен ли Федоту выход в нынешний срок и сколько с него пожилого. С долгом за зерно надо было разбираться отдельно. Вешняк свалил оба вопроса в одну кучу, заявив, что должник вообще никуда не пойдет.

Евфимий распорядился послать в Вышнее двух надежных людей.

— Привезут Вешняка со старостой. Возьмут долговые записи по Федотову двору и хлебные выдачи за последние годы. Меру тоже привезут, которой в селе зерно отпускают и принимают. Ничего на месте не переписывать, везти как есть.

Кузьма занервничал:

— Степан сам все объяснит, отче.

— А Федота обратно когда?

— Когда узнаем, что он должен и что нынче велено по выходам. До того семья останется здесь.

Федот хотел снова объяснять про подводы, но жена уже тянула его за рукав вслед за сторожем. Мальчик кашлянул и попросился на руки. Мужик подхватил сына, закинул мешок на другое плечо. Так и пошел.

Когда они ушли, Евфимий спросил хозяйственного человека:

— Вешняк у тебя и вышненский овес нынче собирал?

— Он, отче. Весь ключ через него сдает.

Опять тот самый Вешняк из записей. Пока ничего удивительного: если поставлен над ключом, ему и положено собирать хлеб с подводами и разбираться с крестьянскими расчетами.

Евфимий вернулся к долгу:

— Семь рублей, говоришь, на Федоте?

— Так Кузьма сказал.

Игумен помолчал, затем велел посыльным поторопиться.

— Хочу сам увидеть, как ему за семенной хлеб семь рублей насчитали. Он ведь еще два года отдавал и работал.

Да уж, даже мне стало интересно.