— С него и начнем, — сказал я и показал на гнедого.

Ларион пожал плечами, он уже рассказал все, что считал нужным: мерин старый, ноги болят третий год, все хуже выдерживает тяжелую работу. Повторять осмотр с умным лицом я смысла не видел.

Я попросил Лариона вспомнить последние дни. Тот рассказал, что позавчера гнедой возил овес от амбара, до того таскал воду. Еще раньше на нем вывозили навоз. Под тяжелую телегу его редко ставили, поскольку после такой работы мерин сильно сдавал. День-другой постоит, расходится, и кто-нибудь снова решает, что старик пришел в себя и может потянуть побольше.

В своем времени я такие «выздоровления» видел регулярно. Корова с больным копытом сутки стоит в загоне, потом начинает ходить, и ее тут же гонят через весь двор. Вечером она опять ложится, заведующий разводит руками и жалуется на плохое лечение. В такие минуты хотелось выписывать покой и заведующему.

— После овса плохо шел? — спросил я.

— Почти не вставал на ногу, — ответил Ларион и добавил: — После воды так редко бывает. Там воз легче. С навозом всяко выходит, смотря сколько навалят.

Я попросил привести кузнеца. Тот пришел со своим инструментом и снял подкову. Вычистил подошву, недовольно цокнул языком. Копыто давно пора было расчистить: из-за отросшего рога зацеп стал слишком длинным, и мерину было труднее ступать больной ногой.

— Передержали, — сказал кузнец.

Ларион напомнил, что ковали осенью. Они немного поспорили о сроках, я не стал вмешиваться. Оба занимались этим дольше, чем я прожил в нынешнем теле. Когда кузнец спросил, сколько снимать, я попросил править постепенно, чтобы слишком резко не менять опору за один раз. Он еще раз посмотрел копыто и ответил, что собирался делать так же.

Меня это устроило. Я сюда пришел коня лечить, доказывать местным мастерам пока нечего.

Ларион дождался, пока кузнец принялся подгонять подкову, и вернулся к тому, ради чего вообще дал мне гнедого.

— Натирать чем будешь? У нас мазь осталась, Терех прежде велел греть да втирать.

— Пока не стану трогать. Хочу работу ему поменять и посмотреть, как пойдет.

Ларион нахмурился. Для него это звучало подозрительно близко к совету кормить старого коня и требовать с него меньше. Такой способ лечения хозяйственники не жалуют.

Пришлось объяснить на его языке. После одного тяжелого воза гнедой два дня стоял без работы. Значит, следовало попробовать меньший груз и посмотреть, сколько он увезет за те же три дня, если будет работать ежедневно.

— Три дня потерплю, — сказал он.

По тону выходило, что терпеть придется главным образом меня. Что ж, взаимно.

После расчистки гнедого вывели во двор. Кузнец закончил с подковой и отпустил ногу. Я несколько раз провел мерина возле амбара, чтобы запомнить его походку перед работой. Дальше мучить старика осмотрами смысла не было.

На первый день я велел запрячь небольшую тележку и положить один мешок. Ларион тут же предложил второй: по его мнению, гнедой легко потянет и три. Я попросил оставить один до утра, сила коня меня как раз меньше интересовала.

Микита пошел рядом с мерином. Перед отправкой я показал ему, на что смотреть по возвращении: насколько короче становится шаг слева и как конь разворачивается на больной ноге. Парень выслушал, потом спросил, надо ли еще рукой проверять сустав.

— Сегодня хватит походки. Если полезешь щупать все подряд каждый раз, скоро сам уже не поймешь, что именно изменилось.

Через некоторое время они вернулись. Гнедой вспотел под упряжью совсем немного и вскоре отдышался. Левую ставил осторожно, но после короткой дороги заметно хуже идти не стал. На этом его работу закончили, хотя Ларион еще раз поглядел в сторону амбара, где лежали остальные мешки.

На следующее утро Микита встретил меня возле стойла.

— Сам вышел. Идет вроде как вчера.

Мы провели гнедого по тому же месту. Парень следил за левой передней, особенно на развороте. После второго круга сказал, что шаг примерно такой же.

Ларион подошел чуть позже. Тоже посмотрел и распорядился добавить второй мешок. На этот раз я согласился. Гнедой сделал одну ходку утром и еще одну ближе к вечеру. После второй начал снова с осторожностью ставить копыто, поэтому его оставили в покое.

Утром третьего дня мерин снова сам вышел. Микита радовался.

— Значит, два мешка ему годятся.

— Если через неделю начнет сдавать, придется уменьшать.

Парень посмотрел на меня с легким разочарованием. Ему хотелось простого ответа: вот столько можно, вот столько нельзя.

Зато Микита уже понимал, зачем мы осматриваем коня утром после нагрузки. Еще несколько таких случаев, и он станет проделывать это сам.

Я вспомнил государеву грамоту и усмехнулся. Отлично идем, Арс. Еще немного хорошего преподавания, и Богдан Яковлевич сможет торжественно поздравить тебя с появлением человека, который обходится без Сухого.

В следующий раз Ларион сам велел оставить тот же груз. Обычно стоило коню пойти получше, как сверху добавляли еще мешок: раз тянет два, потянет и три. Теперь старший конюх решил проверить мою методу.

Гнедой дважды сходил с маленькой тележкой от амбара. После второй поездки Ларион попросил Микиту провести его для осмотра. Мерин слегка прихрамывал, особенно на повороте, но шел гораздо увереннее, чем в то утро, когда почти отказывался опираться на ногу.

— Бережет, — сказал Ларион. — Только меньше.

— Утром еще посмотри.

— Посмотрю.

Когда я пришел на следующий день, Ларион уже вывел мерина. Гнедой прошел по двору, привычно щадя левую переднюю, зато за три дня работы заметно хуже ходить не стал. Старший конюх проводил его взглядом, потом посмотрел на маленькую тележку.

— Эту за ним оставлю. Пусть от амбара возит да воду по двору подвозит. В большую больше ставить не станем.

Я согласился, тут и добавлять было нечего.

Ларион окликнул двух конюхов и повторил распоряжение уже для них: гнедого в тяжелую двуколку не ставить и под дальний воз не брать. Для короткой работы велел пользоваться малой тележкой. После этого ушел заниматься остальными лошадьми, а старый мерин остался жевать сено у стены.

Лечить худую кобылу я не спешил. Ларион говорил, что корм берет охотно, зимой сдает, к весне какправило торчат одни ребра. Летом понемногу отъедается. Терех смотрел ее прежде, явной хвори не нашел. Поэтому на утренней кормежке я просто остался возле стойла и велел задавать все как обычно.

Овес она съела быстро. Подобрала губами последние зерна из углов, еще пошарила по дну яслей и только потом взялась за сено. Стало интересно. Кобыла набирала длинные стебли полной пастью и долго работала челюстями. Спустя несколько минут она выронила часть обслюнявленного сена. Снова потянулась к охапке и стала жевать. Вскоре под мордой у нее лежало несколько влажных свалявшихся комков.

— У нее всегда такое бывает, — сказал конюх. — Особливо коли сено жесткое.

— А мягкое?

— Мягкое лучше берет. Только какое привезут, такое и даем.

Я поднял один из комков. Вот тебе и «ест исправно». Меру ей действительно задавали полную, только сколько из этой меры кобыла проглатывала, никто не считал.

Терех пришел позже. Я показал ему остатки.

— Зубами мучается.

Он уже осматривал кобылу раньше и помнил, что задние зубы у нее сильно стерты. В рот глубоко мы лезть не стали: она крутила головой и давала трогать себя ровно до той поры, пока ей самой это нравилось. По передним зубам тоже можно было судить о возрасте. Да и мокрых жвачек под яслями для начала хватало.

— Когда сено мягкое было, лучше ела? — спросил я.

— Лучше, — ответил Терех. — Я и говорил давать ей помягче. Да токмо ради одной кобылы никто стог не держит.

Вот и вся тайна. Никто вокруг не был слепым идиотом, ожидавшим человека из будущего. Терех знал про зубы, а конюх каждое утро выгребал пережеванное сено. Ларион тоже прекрасно знал, до чего она отощала. Но пока кобыла стояла на ногах, всерьез ею никто не занимался.

Мы с Ларионом договорились два дня выбирать ей из нынешнего запаса более мягкие охапки. Отдельного стога ради нее никто не трогал: в одной и той же укладке попадались стебли и потоньше, и погрубее. Конюх стал давать меньше за один раз, зато чаще, а остатки до моего прихода оставлял возле яслей.

— Работы ему прибавил, — сказал Ларион.

Конюх как раз перебирал охапку.

— Зато утром меньше выгребать будет.

— Еще посмотрим.

Это как раз устраивало и меня.

На следующий день мокрых комков оказалось почти вдвое меньше. Кобыла охотнее доедала мягкую часть и меньше шарила мордой по яслям в поисках того, что еще могла нормально прожевать. Ребра, разумеется, торчали по-прежнему. За сутки старую кобылу не откормишь, сколько вокруг нее ни ходи с умным видом.

Ближе к обеду в конюшню пришла Аксинья. С ней была одна из женщин Елены Ивановны; та сразу отправилась искать конюха, а Аксинья задержалась возле меня.

— Госпожа про рыжую спрашивает. Живот больше не прихватывало.

Ой, кажется мне нагло врут, вон как разглядывает. Неужели ради меня заглянула? Я ответил как полагалось по уходу за жеребой. Она повторила мои слова, чтобы запомнить, и посмотрела на худую кобылу.

— Эту тоже взялся вытягивать?

— Пока пытаюсь понять, в куда у нее корм девается.

Аксинья заглянула в ясли.

— В живот, куда еще.

Я показал ей влажный комок у борта.

— Часть она вот сюда выплевывает, прожевать не может.

Она взяла сено двумя пальцами, рассмотрела.

— Зубы?

О, а она соображает.

— Похоже. Терех давно говорил, что стерлись. Теперь корм подбираем такой, с каким справится.

Аксинья еще что-то хотела спросить, но в соседнем ряду конь издал короткий хрипловатый звук, похожий на всхлип. Через несколько мгновений он всхлипнул снова.

Она обернулась первой.

— Это кто там?

Мы подошли к гостевому стойлу. Серый мерин, которого я до того видел только мельком, стоял боком к проходу. Лошадь хорошая, крепкая. Шерсть чистая, сена полно. Мерин уперся верхними резцами в край деревянной перегородки и вытянул шею. Напряг мышцы под горлом, оттянулся назад и снова всхлипнул.

Это была прикуска. В моем прошлом еще часто говорили «криббинг».

Аксинья остановилась у прохода.

— Подавился?

— Нет. Погляди еще.

Мерин отпустил дерево и немного пожевал пустым ртом. Затем снова вцепился резцами в тот же край, напряг шею и коротко хрипнул.

— Воздух глотает, — сказал я.

Аксинья сперва посмотрела на меня, потом на полные ясли.

— Так корм перед носом.

— Вижу.

— И все равно воздух?

Она спросила с таким искренним недоумением, что я рассмеялся.

— Привык уже. Сыт он вполне.

Мы подошли ближе. На верхних резцах кромка была заметно стерта. Край перегородки мерин тоже порядком изгрыз: оставил борозды, а местами зубами отполировал дерево до гладкости.

Аксинья провела ногтем по одной выемке.

— Давно так?

— Судя по зубам, давно.

— А отчего?

— Бывает, конь подолгу в стойле стоит, от скуки и начинает. Еще у тех бывает, кому овса много дают. А потом отучить трудно.

Я позвал конюха, который присматривал за гостевым рядом. Он только махнул рукой.

— Этот серый с утра до ночи доску портит. Хозяин на другом ездит, а этого оставляет. Вчера вовсе не выводили.

— Овса сколько получает?

Конюх назвал меру. Для лошади, которая почти весь день стояла в стойле, давали щедро.

Я попросил передать хозяину, чтобы мерина чаще выводили. Овса ему стоило убавить: пусть дольше жует сено, получать зерно просто за красивые глаза незачем. Сам распоряжаться чужим конем я права не имел.

Конюха волновало другое.

— Край железом обить можно? А то он мне перегородку до весны съест.

— Обей, если хозяин заплатит. Только привычку этим не уберешь, найдет другой край.

Аксинья все еще смотрела на серого. Тот снова взялся за дерево и шумно втянул воздух.

— Чудной, — сказала она. — Стоит сытый и воздух жрет.

— Вот уж кому голод точно не грозит.

Она улыбнулась, но продолжать шутку не стала. Через несколько секунд снова вернулась к тому, зачем пришла.

— Про рыжую я поняла.

Перед уходом Аксинья еще раз оглянулась на серого мерина.

— Елена Ивановна такого сроду не видывала.

— Расскажешь — не сразу поверит.

— Сам покажешь, если спросит.

— Еще чего. Мне и кобыл хватает.

Она хохотнула и ушла, заставляя мои глаза пялится на ее походку.

Я нехотя вернулся к худой кобыле. Конюх как раз принес очередную небольшую охапку, причем стебли помягче выбрал уже сам. Под яслями лежало совсем немного мокрого сена.

Он показал туда носком сапога.

— Нынче и выгребать почти нечего.

Вот и отлично.

С вороным я решил сперва посмотреть обычное седлание от начала до конца. Про старую рану под седлом я уже знал, про покусанного паренька тоже. Теперь хотелось разобраться, когда и почему спокойный конь бросается на людей.

Ларион позвал Степана, одного из тех, кто обычно за ним ходил. С щеткой мужик вошел в стойло охотно, только правое плечо держал подальше от лошадиной морды.

Вороной обнюхал его рукав и остался стоять. Степан почистил ему шею и бока, затем прошелся щеткой по спине. Возле старой травмы конь дернул кожей, но стерпел. Потом Степан принес потник, положил на спину. Вороной оглянулся и на несколько секунд прижал уши. Вскоре опять потянулся к сену.

— Теперь седло, — сказал я.

Степан остановился.

— Его сам нести не стану. Я ему уже кафтан давал рвать, хватит.

Ларион нахмурился.

— Кто тогда седлать будет?

— Мне плечо дороже. Пусть Митька несет, он проворнее.

У мужика были все основания бояться. Я взял повод сам, а Степану все-таки пришлось сходить за седлом.

Он появился в проходе, и вороной сразу поднял голову. До стойла оставалось несколько шагов, а конь смотрел на седло и на руки человека.

— Тут постой, — сказал я.

Степан остановился с явным облегчением.

Через полминуты он унес седло и вернулся с одной щеткой. Вороной снова позволил подойти к плечу. Степан провел рукой по шее, постоял рядом. Тогда я попросил еще раз принести седло.

Конь встретил его точно так же.

— Видишь? — сказал Степан Лариону. — Еще подойти не успел, а он уже зубы готовит.

— Два года одним седлаем, — ответил тот. — Знает.

Я попросил положить седло на лавку и послал за седельником. Пока его ждали, еще раз прошел пальцами по спине вороного. Ниже холки под кожей было старое уплотнение. На легкое прикосновение конь почти не реагировал, при более сильном давлении сразу напряг спину и повел голову ко мне.

Седельник пришел быстро. Перевернул седло и продавил набивку пальцами. Левую сторону он прощупал еще раз.

— Здесь сбилось.

Он дал потрогать мне. Под кожей набивка была плотной, с неровным валиком. Когда седло положили на спину и слегка прижали сверху, этим валиком давили как раз возле старой травмы.

Ларион провел ладонью под краем.

— Исправишь?

— Разбирать надо. Сделаю.

— А нынче на чем его седлать?

Седельник велел принести еще два седла с похожих по сложению коней. Первое пригнали хуже прежнего. Второе удалось положить ровнее, и возле старого болезненного места я свободнее просунул под него ладонь.

Ларион оглядел вороного.

— Выходит, седлом его доводили?

— Похоже. Спину когда-то набили, потом опять стали давить рядом. После нескольких таких поездок он мог запомнить, что дальше будет больно.

Степан потер целый рукав кафтана там, куда прежде целился конь.

— Заранее теперь кусает.

Вот именно. Лошадь довольно быстро запоминает порядок неприятных событий. Если после одного и того же движения человека всякий раз становится больно, ждать самой боли ей никакой выгоды. Один пациент у меня когда-то начинал драться уже при виде ветеринарного чемодана. До укола оставалось еще минут десять, зато жеребец уже «накрутил» себя. Вороной точно так же реагировал на седло.

— Старое убираем, — сказал я. — Сегодня попробуем другое.

Степан сразу спросил:

— А если опять кинется?

— Не боись, начнет сильно сердиться — постоим. Успокоится — продолжим. По морде за укусы тоже пока не бей.

Последнее Степану не понравилось.

— А он поймет, что кусаться можно.

— Ты его бьешь, а он все равно кусается. Давай попробуем иначе.

Вмешался Ларион:

— Делай, как Сухой говорит. Только руку зря не суй.

Степан взял потник. Вороной позволил положить его с первого раза. Когда человек подошел с новым седлом, конь снова напряг шею, прижал уши. Степан остановился возле плеча. Никто его не торопил. Через некоторое время вороной перестал тянуть голову к рукаву.

Степан осторожно положил седло на спину и тут же снял.

— И все? — спросил он.

— Пока все.

Он явно ожидал чего-нибудь более впечатляющего. Я тоже с удовольствием отучил бы коня от двухлетней привычки за четверть часа. Заодно можно было бы потрогать царевича по голове и вылечить ему болячки. Раз уж чудеса пошли, чего мелочиться.

Через час снова подошли. На этот раз вороной оглянулся и прижал уши. Степан успел положить седло прежде, чем конь к нему потянулся. Сразу снимать не стали. Постояли немного, потом закончили.

Наутро повторили. Потник вороной принял. Новое седло Степан положил с первого раза. Когда подвел подпругу к животу, конь напрягся и повернул голову. Мужик испуганно отдернул руку.

— Сейчас схватит.

— Погоди.

Мы дали вороному постоять. Тот переступил задней ногой и еще раз оглянулся. Потом потянулся к сену.

— Теперь подтяни слегка.

Степан сделал требуемое. Вороной прижал уши, благо к рукаву не потянулся. Через несколько мгновений Степан сам погладил его по шее.

— Ишь ты…

Больше в тот день мы ничего не добавляли.

На третье утро Степан пришел раньше меня. Когда я вошел в конюшню, он приготовил новое седло возле стойла, а старое отложил для седельника.

— Сам будешь? — спросил я.

— Затем и пришел.

Теперь он иначе держался возле вороного. По-прежнему осторожничал, зато плечо не прятал при каждом повороте лошадиной головы.

Степан положил потник, затем седло. Подпругу подтянул в два приема. Вороной повернул голову и коснулся губами рукава, после чего опять посмотрел вперед.

Степан еще несколько секунд ждал укуса, но конь больше к нему не тянулся.

— Проведи по двору, — сказал я.

Ларион пошел следом за ними. Первый круг вороной прошел напряженно, на втором уже вытянул шею и зашагал свободнее. После возвращения Степан снял седло и осторожно провел ладонью возле старого уплотнения. Конь только дернул кожей.

— Теперь верхом можно, — решил Ларион.

— Дай ему еще день-другой. Пусть спокойно принимает седло и подпругу, потом сядем.

Ларион собирался возразить, но Степан опередил его:

— Пускай. Два года от зубов береглись, еще день потерпим.

Он повесил потник сушиться, потом вернулся к вороному и почесал его возле гривы. Конь вытянул шею, чтобы подставить место поудобнее.

Ларион посмотрел на седельника, который проходил мимо со старым седлом под мышкой.

— Пока не переделаешь, к этому коню его больше не неси.

Седельник унес седло в мастерскую, а Степан остался в стойле и еще раз провел рукой по целому рукаву кафтана.

На следующий день, после утренней кормежки Ларион пришел к вороному. Степан затягивал подпругу. Старший конюх постоял рядом, потом перевел взгляд на меня.

— С этими троими толк вышел, — сказал он. — Дальше пока погоди. Досмотрим еще несколько дней, чтоб хуже обратно не пошло.

Большего признания от него я и не ждал. Он отвечал за весь конский двор, мое самолюбие его мало заботило. С тремя лошадьми хлопот стало меньше, а он и рад.

Мы вышли в проход. У дальней двери конюх как раз тащил охапку сена. Я остановил его и растер между пальцами несколько стеблей.

— Это откуда?

Ларион уже шагнул дальше, потом вернулся.

— С какого воза?

Конюх назвал место, куда утром свалили новое сено.

— А косили где? — спросил я.

Ларион устало посмотрел на меня.

— Сухой, тебе теперь луга понадобились?

— Кобыла это жесткое опять наполовину под ноги выплюнет. Вчера ей выбирали мягче, и съела почти все. Хочу понять, можно ли ей такое постоянно давать.

— Я конскому двору сено заказываю. Дальше келарские люди дают, что есть в запасе. Хорошее отдельно для каждой старой клячи никто держать не станет, говорил же.

— Отдельно и не надо. Мне бы знать, с какого места привозят мягкое.

Он выдернул у меня стебель и сам пожевал кончик, как делали многие опытные конюхи.

— С нижних покосов иной раз мягче бывает. Только там год на год не приходится. Где раньше скосили, где позже. А иной год еще и дождем прибьет. Я принимаю уже то, что ко двору привезли.

— Кто принимает раньше тебя?

— При амбаре свои люди. С покосов приказчики гонят, старосты людей дают. Келарь запасами ведает. Что именно тебе нужно?

Ларион годами разбирался с этими людьми, когда привозили плохой корм или задерживали подвоз.

Я спросил про овес. Он показал рукой на амбар через двор.

— Оттуда выдаем. Монастырский везут со своих земель, часть покупают. Для государевых коней выбирают лучшее. Я получаю меру на двор и уже здесь слежу, кому сколько.

— А если овес сырой?

— Возвращаю. Было такое.

— А если испортился уже в амбаре?

— Тогда ругаюсь там. Только это уже их забота, пока мешок ко мне не пришел.

Я проводил взглядом конюха с сеном. На конском дворе Ларион сам распоряжался и за все отвечал. Чем будут кормить лошадей, решали еще до него, а с больной или голодной скотиной потом возиться ему.

— С подводными лошадьми так же? — спросил я.

— Еще хуже. Они приходят из сел со своими мужиками. Коли конь хромой, скажу старосте. Коли совсем плох, могу не поставить его под монастырскую работу. А почему такого прислали и чем его дома кормили, там разбираются сами.

Он помолчал и добавил:

— Тебе, Сухой, к Евфимию надо. Я своими конями ведаю, над чужими дворами власти у меня нет.

Я усмехнулся. Ларион просто отправил меня с вопросами к тому, кто мог их решить.

До игумена я добрался после обеда. При келье ждали еще двое: монах с книгой под мышкой и хозяйственный человек в теплом кафтане. Я сел у стены. У Евфимия разбирали обычные монастырские дела. В одном селе задержали подводы, где-то просили людей на починку крыши. Потом спорили из-за зерновой меры. Люди путались в объяснениях, ссылались на дорогу и дождь. Кто-то оправдывался чьими-то распоряжениями. Евфимий выслушивал их и задавал вопросы, прежде чем решить, что делать дальше.

Когда остальные вышли, он посмотрел на меня.

— Что, Ларион прислал?

— Сказал, дальше уже твоя власть.

Он хмыкнул.

— Чего ему не хватило?

Я объяснил про кобылу и сено. Потом добавил про старого мерина: больную ногу ему перегружали тяжелой телегой. С вороным — похожая история: рана давно зажила, а его все седлали так, что давили возле больного места.

Евфимий слушал и механически кивал.

— И теперь хочешь смотреть, что до конюшни доходит?

— Да. Пока хотя бы корм.

— Какой именно?

— Овес и сено. Сено кобыле уже помогло. С овсом хочу понять порядок: откуда берут и кто принимает. Потом посмотреть, где держат и как выдают Лариону.

Игумен подвинул к себе книгу, которую оставил прежний монах, и открыл на закладке.

— Ларион знает, сколько получил. Келарь — сколько лежит в запасе. А сколько собрали и отправили, надо в селах спрашивать. Там со старостами разбираться придется, потом с приказчиками да возчиками. Покупное зерно отдельно считают. Если полезешь во все сразу, людей от дела оторвешь больше, чем пользы получишь. Там и так писари не жалуют тебя, все больше и больше записывают — опять же из-за тебя, ведь ты просил об этом. А только пока нет.

Я уже приготовился услышать, что коновал полез туда, куда его никто не звал. Вместо этого Евфимий постучал пальцем по краю книги и позвал служку.

— Найди келаря. Скажи, завтра после утрени пусть пришлет человека с книгой, где овес на конский двор записан. И того, кто последнюю выдачу принимал, тоже позови.

Служка ушел.

— Начнешь с одного мешка, — сказал Евфимий. — Если после него еще захочется второго, тогда поговорим.

— Справедливо.

Я поднялся.

— Сухой.

Я обернулся.

— До утра в амбар сам не лезь. Там и без тебя хватает…

Я вздохнул. На этом мы и разошлись.