Через четыре дня приехал Богдан Яковлевич.

Я в это время был возле монастырской конюшни. Микита держал молодого мерина, а кузнечный подмастерье снимал с копыта старую подкову. Двое парней смотрели, как он ставит клещи и как придерживает ногу. Серый вертелся рядом, пока я не отправил его к стене. Щенок уселся на солому, сперва следил за нами, потом нашел ветку и занялся ею.

У ворот засуетились монастырские слуги: во двор въехало с десяток всадников. Богдан Яковлевич ехал первым. Пока слуги бежали принимать коней, я выпрямился.

Раз он явился сам, из Слободы наверняка что-то серьезное. А с учетом того, что пленный заговорщик так и не заговорил, то он явно вовремя. Интересно и то, что Иван Иванович уже несколько дней держал меня при своих конях. Караульные привыкли пропускать по его слову, Евфимий разрешил работать с записями.

Бельский спешился и отдал повод человеку из свиты. Он повернулся ко мне.

Я подошел и поклонился.

— Богдан Яковлевич.

— Вижу, при деле.

Он оглядел молодых конюхов и кузнечного подмастерья, затем задержал взгляд на Сером возле стены. По лицу ничего понять не удалось.

О он велел отвести туда, где можно говорить без лишних ушей.

Небольшую комнату дали при гостевых покоях. Бельский вошел первым, дождался, пока за нами закроют дверь, и достал из-за пазухи грамоту с печатью.

— Мне? — спросил я удивленно рассматривая красивый свернутый лист.

— Про тебя.

У меня аж сердце забилось быстрее.

Богдан Яковлевич положил грамоту на стол.

— Иван Иванович просил государя оставить тебя при своих конях. Заодно написал, что от тебя здесь польза есть. Евфимий тоже передал через людей, что ты в хозяйство лезешь с умом, дело знаешь.

Я невольно улыбнулся.

— Хоть что-то обо мне хорошее…

Бельский посмотрел искоса.

— Сначала прочитай.

Я развернул грамоту. Приказной почерк я все еще разбирал с трудом: буквы тесные, слова знакомые, а смысл некоторых оборотов доходил только со второго раза. Богдан Яковлевич подождал немного, потом забрал лист.

— Слушай.

Он прочитал медленно и без выражения. Арсения Сухого государь велел держать крепко и самовольно никуда не отпускать. При конском деле употреблять, где будет надобность. Те способы, которые окажутся полезны для государевых коней, велено перенимать и другим показывать. Молодых людей при конюшнях учить уходу за хворыми конями. Они должны уметь замечать хромоту и исполнять то, чему Сухой их научит.

На слове «полезны» я даже отвлекся. Государь признал, что моя работа чего-то стоит.

После поруба и подозрений, после всей грязи вокруг отравления царевича одно это уже не мало. Иван Васильевич мог считать меня странным или опасным. Мог подозревать, что я слишком много знаю, только пользу все-таки признал. Лестно, однако.

Бельский продолжал:

— «А как конское дело при нем устроят и люди тому делу навыкнут, Арсения Сухого прислать к Государю в Слободу под крепким береженьем, одного дорогою не оставлять».

Я поднял голову.

— Не понял.

Он повторил последнюю часть. Я внимательно слушал каждое слово.

— То есть людей велено учить всему, что пригодится?

— Да.

— Потом меня вернуть?

— Да.

— Под охраной?

— Это государь особо написал.

Я взял грамоту и перечитал нужные строки сам. Именно так и было написано.

Последнее время я рассчитывал беречь себя, Сухой должен был стать таким человеком, которого жалко потерять. Пусть подозревают, пусть держат караульного, лишь бы каждый раз, прежде чем кто-то велел меня убрать, Государь задумывался: кто тогда будет делать мою работу?

Иван Васильевич предусмотрел и это. Если один человек могёт что-то нужное, надо выучить еще пятерых.

Я положил грамоту обратно на стол.

— Знает Государь, как хозяйство вести.

— Ты только сейчас заметил?

— Раньше его хозяйственное чутье моей головы не касалось.

Бельский сел напротив.

— Не выдумывай. В грамоте ни суда, ни казни нет.

— Я вижу.

— Тогда чего лицо такое?

Я посмотрел на него.

— Мне велели выучить людей, которые справятся без меня. Будто избавиться хотят.

Бельский не усмехнулся.

— Так государь и рассуждает. Не должна государева служба на одном человеке держаться.

Да уж, с этим трудно спорить.

— Иван Иванович что сказал?

— Хотел оставить тебя при себе. Государь дозволил пока пользоваться твоим умением здесь. Дальше велено вернуть.

— А зачем вернуть?

— В грамоте не написано.

Что-то мутное. Явно Грозный что-то задумал. Зачем вообще обо мне целый указ написал?

— Может, государь еще дело тебе найдет или спрашивать станет. Захочет — при себе оставит. Откуда мне знать, что у него на уме?

Иван Васильевич уже однажды хотел понять, что за человек перед ним. Потом я вмешался в историю с его сыном и спас царевича от лекарств. Следом попал в еще одну ловушку вокруг Елены. Каждый раз Сухой оказывался не там.

Мы вышли во двор.

Микита все еще занимался мерином. Кузнечный подмастерье уже прибивал новую подкову, а один из молодых конюхов держал ногу так, как ему показывали. Второй ждал рядом.

Серый поднялся мне навстречу. Я указал на прежнее место, и он после недолгого раздумья снова сел.

Бельский кивнул в его сторону.

— Пса взял?

— Пристал возле кухни. Лапу поранил, теперь живет у меня.

Не знаю почему, но он как-то странно хмыкнул, будто вспомнил что-то. Может, прозвище опричников — псы государевы.

Богдан Яковлевич подошел к мерину.

— Этих чему учишь?

Я ответил:

— Микита давно помогает. Молодых приучаю смотреть ноги после дороги, замечать сбитые спины. Еще слежу, чтобы вовремя докладывали, если конь бросает корм. Терех показывает свое. С кузнецами тоже разбираемся, когда дело в подкове, а когда само копыто болит.

— Они уже что-нибудь могут?

— Простое — да. Дальше посмотрим, у кого голова лучше соображает.

Бельский повернулся ко мне.

— Значит, ты уже исполняешь государев приказ, хоть грамоту только сегодня получил.

Я не сразу понял, к чему он ведет. Он кивнул на Микиту и двух молодых.

— Вот они, Сухой, твоя смерть.

Я решил, что Богдан Яковлевич издевается, только говорил он совершенно спокойно.

— Не понял.

— Как научишь их обходиться без тебя, поедешь обратно к государю.

— Ты меня нарочно пугаешь.

— Пугаю. Может, глупостей меньше сделаешь.

Он подошел ближе и заговорил тише:

— Только приказ настоящий. Велено перенять полезное и людей выучить. Будут они все уметь — скажут, что дело устроено. Тогда я сам посажу тебя под караул и повезу обратно, если к тому времени государь другого не прикажет.

— А если учить медленно?

По его взгляду ответ был понятен еще до слов.

— Тогда спросят, зачем тебя кормят и держат при конюшне.

Замечательно устроился.

Я повернулся к молодым.

Микита как раз попросил одного из парней ощупать мерину ногу. Тот осторожно проводил ладонью по сухожилиям, потом сравнивал с другой ногой. Стоял правильно, чтобы конь при рывке не наступил ему на ступню.

— Сухой! — позвал Микита. — Глянь, верно смотрит?

Я подошел.

Парень повторил все еще раз. Ошибся только в одном месте: слишком сильно сдавил пальцами. Я поправил ему руку и показал, как удобнее. Потом велел еще раз сравнить обе ноги.

Со второго раза он сделал правильно.

Наутро после приезда Бельского о государевой грамоте уже судачили по всем дворам. И это было странно. То Бельский комнату требует для приватного разговора, то трезвонит всем о грамоте. Или он хотел посмотреть на мою реакцию, чтобы никто не отвлекал? Странный он.

В трапезной старый конюх, который обычно занимал одно и то же место у теплой стены и отодвигался только ради игумена, вдруг потеснился сам.

— Садись, Сухой. Здесь теплее.

Я сел и посмотрел на него. Он тут же придвинул мне кусок хлеба.

— Ты чего это?

— Ешь. Чего добру пропадать.

— Так я пока тоже пропадать не собираюсь.

Старик отвел глаза и занялся своей миской.

К полудню я уже знал, что именно говорят обо мне люди. Иван Васильевич велел перенять все полезное у Сухого. Когда конское дело устроят, самого Сухого отправят обратно в Слободу под охраной. Последнюю часть так охотно пересказывали, что хотелось постучать болтунам по тыковке. Кто-то добавлял, что государь разгневан, кто-то уже слышал про какой-то суд. Один монастырский работник уверял другого, что Бельский привез приказ «доделать дело и везти на расправу». Откуда взялась расправа, никто объяснить не мог.

Микита с утра ходил непривычно тихий. Обычно он за час успевал спросить про хромоту, корм, подкову, прошлогоднего жеребца и еще что-нибудь, что попалось ему на глаза. Теперь только посматривал на меня.

Я терпел до тех пор, пока он в третий раз не взял из моих рук щетку раньше, чем я успел попросить.

— Микита, ты чего за мной хвостом ходишь?

Парень смутился.

— Так просто.

— Тогда просто отойди на два шага. Я и сам пока ложку до рта доношу.

Он постоял, потом все-таки выговорил:

— Богдан Яковлевич сказал, как научимся, тебя государю повезут.

— И?

— А что там будет?

Я поозирался и заговорщицки подозвал пальцем, тот наклонил голову, превратившись в слух. Я шепотом произнес:

— Если раньше меня узнаешь, обязательно расскажи.

Микита нахмурился, будто я отмахнулся от серьезного вопроса. Я и сам понимал, что вышло грубовато, только успокаивать его было нечем. О казни в грамоте не было ни слова, о милости тоже.

После разговора он ушел к мерину и принялся работать молча.

У ворот мне начали уступать дорогу. Один человек из монастырской челяди предложил сухие онучи, хотя вчера ругался, что я поставил ведро не туда.

За один день вокруг меня стало так много людей с выражением, которое я видел у хозяев тяжело больных собак моего века: еще надеются, а глазами уже прощаются.

Серый, к счастью, в государевых грамотах ничего не понимал. Он попытался стащить у меня ремень, за что получил по носу. После этого уселся рядом и начал чесать ухо задней лапой. Хоть кто-то вел себя нормально.

Ближе к полудню за мной пришел человек Ивана Ивановича.

— Государь царевич зовет.

Наверняка тоже про грамоту.

Иван ждал в небольшой горнице при своих покоях. Возле стола стоял подьячий, перед ним лежал чистый лист, рядом приготовили чернила. Сам царевич ходил от окна к двери и обратно.

Я поклонился.

— Государь царевич.

— Отец ответил на мою просьбу, которую я только отправил. Гонец еще не дошел, а ответ — тут. Богдан Яковлевич с гонцом разминулся совсем чуть.

Я промолчал. Иван остановился возле стола.

— Я еще раз напишу. Пусть оставит тебя при мне совсем.

Подьячий потянулся к перу.

Ох, плохо, не стоит так делать.

— Государь царевич, дозволь прежде слово сказать.

Иван повернулся ко мне.

— Говори уж.

Я посмотрел на подьячего. При нем продолжать не хотелось.

— Дозволь наедине?

Царевич неохотно его отпустил. Подьячий закрыл за собой дверь, и Иван снова прошелся по комнате.

— Говори. Только быстро.

— Письмо лучше не посылать.

Он резко остановился.

— Тебя отец велел вернуть под охраной, а ты мне советуешь молчать?

— Советую не спорить с государем из-за меня.

Иван нахмурился.

— Я с ним не собираюсь спорить. Я прошу оставить нужного мне человека.

— Ты уже просил, государь царевич. Государь ответил.

— И что с того? Он же не читал моего письма… Заранее все решил.

Приходилось подбирать слова. За разговоры с сыном про характер отца можно было поплатиться той самой шеей.

— Иван Васильевич решил раньше тебя. Если ты сразу напишешь еще раз, он может решить, что ты хочешь его переупрямить.

Иван тяжко вздохнул.

— Думаешь, отец нарочно велит прислать тебя раньше?

— Может. Хотя бы затем, чтобы при дворе никто не решил, что по настоянию сына государево слово можно изменить.

Царевич отвернулся к окну и напряг плечи.

— И что ты предлагаешь?

— Если начать прятать от людей то, что знаю, меня быстро раскусят. Если учить кое-как, выйдет еще хуже. Государь велел перенять полезное, значит, учить придется по совести. Зато вернуть меня велено после того, как дело будет устроено.

— Хочешь тянуть время?

— Хочу найти работу, которая сложнее и полезнее.

Иван усмехнулся.

— И долго ты так собираешься?

— Мне жить хочется, государь царевич. Буду искать, за что удержаться.

Он сел на край стола.

— И что же ты нашел?

Я не сразу ответил.

— Я полез в монастырские книги. Чую, там есть что придумать по коневальему делу. Надо разбираться.

Иван слушал, хотя все еще сердился.

— И каждый раз будешь находить себе новое дело?

— Если буду выдумывать пустое, ты сам меня остановишь. Я хочу, чтобы от работы был толк и государь видел, что рано заканчивать.

Царевич провел ладонью по бороде.

— Хитрый ты стал, Сухой.

Я промолчал.

— Неделю тебе даю.

— На что?

— Письмо отцу пока не пошлю. За неделю покажешь, ради чего тебя еще держать здесь.

Недели было мало, но хоть что-то. У меня еще не до конца сформировалась идея, но думаю, я ее дотумкаю.

— Благодарю, государь царевич.

— Рано благодаришь. Коли увижу, что только срок тянешь…

Он позвал подьячего обратно, но писать письмо так и не велел.

Во дворе Микита учил младшего держаться возле задней ноги, чтобы конь при ударе не достал его копытом. Парень делал все правильно.

Утром я попросил монастырские книги и устроился за столом в маленькой комнате при келарской.

Проще всего было придержать знания при себе. Миките показать одно, второму парню другое. Самые важные мелочи оставлять для себя. Тогда при каждой хромоте или колике снова побегут за Сухим. При тяжелом жереблении — тем более.

На это мог рассчитывать только дурак.

Бельский приезжал смотреть, чему я учу людей. Если через месяц выяснится, что молодые умеют ровно столько же, сколько в первый день, объясняться придется мне. Государю достаточно решить, что Сухой свою волю ставит выше приказа…

Поэтому утром я сам отправил Микиту осматривать двух коней после дальней поездки, а потом проверил за ним. У одного он вовремя заметил небольшую припухлость над путовым суставом, у второго ничего дурного не нашел. Я поправил только то, как он держал ногу.

— Еще раз пройди обоих после обеда, — сказал я. — Если у первого припухлость станет больше, зови меня. Если такая же останется, утром посмотрим.

Микита довольно заулыбался. Несколько дней назад он стоял бы рядом и ждал, пока все сделаю сам.

Я его к самостоятельности и приучал, хотя сам мог поплатиться головой.

Вернувшись к книгам, я долго листал записи по монастырским конюшням. Просматривал записи о жеребятах. Потом остановился на двух записях, сделанных с разницей в несколько дней. После одного перехода сразу несколько обозных коней освободили от работы. В одной книге записали расход на лечение, в другой — выдачу свежих лошадей на замену.

Я поискал дальше.

После другого перехода тоже пришлось лечить нескольких коней со сбитыми спинами. На дороге овса для них закупили заметно больше обычного. Может, просто совпало. А может, подводы перегружали или на стоянке меняли корм. Могли и седлать кое-как. По самим записям этого уже было не понять.

Здесь моих коновальских умений было мало. Я отложил книгу и потер лоб.

В будущем-прошлом такие вещи казались естественными. В большом хозяйстве никто в здравом уме не ездил лично к каждой корове смотреть, почему упал удой. Сначала выясняли, чем кормили и как поили. Проверяли ветобработки, смену группы, работу дояров. Иногда причина находилась в той области к которой сама корова не имела никакого отношения.

Правда, одна история особенно запомнилась. В хозяйстве, где я когда-то работал, был заведующий, который держал у себя ключи едва ли не от каждого сарая. Хотел казаться незаменимым. Без него нельзя было получить даже мешок кормовой добавки: приходилось искать человека, звонить ему, а потом еще ждать, пока приедет. Однажды он слег с температурой на три дня, и половина фермы занялась поиском ключей вместо работы.

Тогда мы ругались. Сейчас я его очень хорошо понимал.

Аксинья открыла дверь и вошла со сложенным полотном в руках.

— Все еще считаешь? — удивилась она.

— Пытаюсь.

— Елена Ивановна про рыжую спрашивает. Конюх говорит, овес уже можно давать как прежде.

— Сегодня пусть даст чуть меньше прежней меры. Если к вечеру все спокойно, завтра вернет обычную.

Аксинья кивнула и уже собралась уходить, но задержалась возле раскрытых книг.

— Чего ты там высматриваешь все же?

Я подвинул одну ближе к себе.

— Думаю, как мне людей выучить и после этого самому в Слободу не поехать.

Она присела на край лавки.

— Так плохо учи.

— Тогда поеду еще раньше.

— Это почему?

— Государь велел перенимать все полезное. Если молодые рядом со мной так ничему и не научатся, то грош цена такому коневалу.

— А если хорошо научишь?

— Тоже поеду, только уже за хорошую работу.

Аксинья пожала плечами.

— Значит, дело у тебя дурное.

— Вот… вот и читаю.

Она посмотрела на строки, хотя разобрать их с ее стороны было трудно.

— И что насчитал?

— Пока я сам каждое копыто смотрю, меня легко заменить тремя такими, как Микита. Они будут ходить по стойлам вместо меня.

Аксинья немного подумала.

— А чего самому по стойлам ходить, когда их много?

Я повернулся к ней.

— А как иначе?

— У госпожи пять сундуков с одеждой. Думаешь, я сама каждый раз крышку поднимаю, когда девке полотно понадобилось?

— Наверное, нет.

— Конечно нет. Иначе возле сундуков весь день просидишь. Одна выдает, другая приносит назад. Я вечером спрашиваю, сколько взяли и что осталось. Если полотно взяли, а рубах нет, тогда уже разбираюсь.

Она говорила про свое обычное хозяйство.

— А если та, что выдает, ошибется?

— Для того и счет держим. Сегодня ошиблась — завтра найдем. Хуже, когда никто толком не знает, что было и куда делось.

Я несколько секунд смотрел на нее.

— У тебя человек при сундуках может сам ничего не шить?

Аксинья нахмурилась.

— А зачем ему шить? Для шитья женщины есть.

— Зато он знает, кому сколько полотна выдали.

— Так ему за тем и велено смотреть.

Интересно, чего я сам не додумался. Дремучее средневековье? Куда уж там.

Микита мог сам заметить хромоту, другой парень — что конь бросил корм. Тереховы люди присмотрят за молодняком. Мне тогда и правда незачем бегать по каждой конюшне. Если все будут докладывать мне, я смогу сравнивать, где кони чаще травмируются и после какой дороги. Что им дают из корма и кто за ними ходит.

Я невольно улыбнулся.

— Аксинья, ты сейчас мне очень помогла.

— Чем? Я про сундуки сказала.

— Так мне о том же и надо было подумать.

Она подозрительно прищурила глазки, поднялась и разгладила ладонью край полотна. Уже у двери задержалась.

— Раз уж о Слободе заговорили… я рада буду, коли тебя туда отправят.

О как. Неожиданно.

— Спасибо.

— Только ты себе лишнего не бери в голову. Я Елене Ивановне служу. Если когда-нибудь придется выбирать между тобой и госпожой, я за нее пойду. И за ребенка тоже.

Я повернулся к Аксинье.

— А за кого еще тебе идти?

Она ожидала, кажется, обиды.

— Просто чтобы потом не говорил, что не знал.

Аксинья несколько мгновений смотрела на меня, затем буркнула:

— Про овес я передам.

— Передай.

Она вышла.

Я снова открыл записи по обозу. Теперь сверял даты переходов с расходами корма. Считал лошадей, которых освобождали от работы. Через некоторое время записал на отдельном листе первый переход: сколько было коней и сколько из них потом захромало.

Потом нашел следующий похожий случай.

Через два дня я снова пошел к Ивану Ивановичу. На этот раз взял только один лист с пометками.

Царевич принял меня после обеда. Он сидел у окна и разбирал бумаги. Сперва только указал на свободную лавку.

— Ну, Сухой, рассказывай. Что успел придумать?

— Хочу проверить одну вещь на нескольких конях.

Иван поднял глаза.

— Лечить?

— Лечить тоже. Только если конь захромал, мало мазать ногу. Надо знать, где он ходил и какую работу ему давали.

Я положил перед ним лист. Там были выписаны несколько случаев из монастырских книг: после двух переходов часть обозных коней освободили от работы, отдельно записали расходы на корм и лечение.

— Вот эти вернулись с одной дороги. Несколько потом хромали. Здесь у других сбиты спины. Может, дорога дурная или грузили лишнего.

Иван повел пальцем вдоль строк.

— А чего ты от меня хочешь?

— Дай несколько коней. Таких, за которыми можно смотреть от работы до кормежки. Я сам распоряжаться людьми не стану. Пусть все остается как было. Мне надо только спрашивать, что с конем делали, и записывать, что потом вышло. Говорю, чтобы потом мне внимали, а не говорили, что лезу не в свое дело, дескать иди учи молодых, а к нам не лезь.

Царевич усмехнулся.

— Ладно. Своих людей я тебе не дам. Монастырских не трогай без дозволения игумена. Если кто станет мешать просто из упрямства, скажешь мне. Пока вижу от твоей затеи пользу.

— Спасибо, государь царевич.

— Только помни: если начнешь гонять людей ради писанины, я первым велю все бросить.

Он еще раз посмотрел лист и вернул мне.

— Теперь иди к Евфимию. Его конями без него не распорядишься.

С игуменом вышло труднее.

Евфимий в своей келье выслушал меня, не перебивая. Потом подозвал келейника и велел принести одну из хозяйственных книг. Раскрыл ее на столе.

— Вот это ведут мои люди, — сказал он. — Здесь овес, сено, падеж, покупка коней, сбруя. Писцы и так заняты. Если ради твоей затеи им придется весь день бегать по конюшням, толку не будет.

Я привел свои доводы, объяснил, что бегать им не надо. Ранее мы уже говорили с ним по этому поводу, поэтому он все-таки согласился. Видать, прошлый разговор посадил в его уме зерна здравые.

Евфимий закрыл книгу.

— Тогда можно попробовать. Только запомни сразу: монастырское добро остается монастырским. Людей у меня много, коней тоже. Сегодня тебе кажется полезным одно, завтра другое, переделывать хозяйство под Сухого я не стану.

— Мне и нужно, чтобы люди сами справлялись. Я у каждого за спиной стоять не смогу.

Он чуть прищурился.

— Языкастый ты, Сухой, уболтал.

После этого Евфимий велел позвать старшего конюха.

Пришел Ларион, эдакий мужик лет пятидесяти, которого я уже встречал несколько раз. Работал он давно, говорил мало.

Игумен объяснил дело:

— Сухой хочет за несколькими конями присмотреть. Лечить будет сам, остальное через тебя. Ты по-прежнему распоряжаешься людьми и кормом. Какую коням работу давать, тоже решаешь ты. Что попросит менять, сперва тебе скажет.

Ларион выслушал и спросил меня:

— Коней каких хочешь?

— Обычных рабочих. Лучше молодых или средних лет. Чтобы каждый день были в деле.

Он покосился на меня.

— Хороших?

— А каких еще?

Ларион почесал бороду.

— Хороших я тебе портить не дам.

— Я их портить и не собираюсь.

— Ты собираешься проверять, как кормить и как водить. Еще записывать что-то будешь. Пока разберешься, кто отвечать будет, если конь сядет?

Я уже хотел сказать, что именно этого стараюсь избежать, потом понял: вопрос у него нормальный. Я собираюсь ставить опыт, а отвечать Лариону. Ему потом выбывшего коня заменить будет нечем.

— Тогда дай тех, за кого не страшно.

— Дам.

Евфимий посмотрел на него.

— Только совсем падаль не подсовывай.

Ларион ответил спокойно:

— А чего ему на добрых учиться? На добрых и так все ладно.

На том и разошлись.

Утром он ждал меня возле дальней конюшни. Я пришел с Микитой и листом для записей. Перо с чернилами келарь дал, сказал, что шкуру с меня спустит, если что-то дурное приключится с писчими принадлежностями. Суровый мужчина, однако.

Серый добежал до ворот. Я отправил его обратно, и щенок после раздумья пошел к кухне.

— Где твои кони? — спросил я.

— Там.

Ларион повел нас в дальний ряд.

В первом стойле стоял старый гнедой мерин. Он заметно берег левую переднюю, особенно когда Ларион вывел его на твердую землю. Суставы были утолщены, копыта отросли неровно. Я попросил провести его прямо, потом развернуть.

— Давно такой?

— Третий год хуже. Раньше телегу тянул, теперь по двору понемногу.

Я ощупал ноги, особенно внимательно проверил суставы. Потом осмотрел копыта. Уже после первого осмотра было ясно, что молодым он не станет. В лучшем случае можно понять, какая работа ему еще по силам и что уменьшит боль.

— Следующий, — сказал Ларион.

Во втором стойле стояла высокая гнедая кобыла. Сквозь шерсть можно было пересчитать ребра, круп впал, хотя сама она встретила нас бодро и сразу потянулась к руке.

— Эта ест плохо?

— Ест как все. После зимы каждый год тощая выходит. Летом набирает, к холодам опять сдает. Зубы смотрели, глистов гоняли.

Я заглянул ей в рот, потом провел рукой вдоль спины и боков. Причин могло быть много: зубы, паразиты, корм, хроническая болезнь, возраст. За неделю разобраться со всем этим вряд ли удастся.

Третий конь стоял отдельно. Вороной, лет восьми или девяти, крепкий. Грудь хорошая, ноги чистые. Пока мы держались у двери, он смотрел спокойно. Микита протянул руку к висящему рядом ремню. Конь тут же прижал уши и повернул голову к парню, затем щелкнул зубами.

Микита отдернулся.

— Вот этот здоровый вроде.

— Здоровый, — сказал Ларион. — Только седлать его никто не любит.

Я подошел сбоку и дал коню обнюхать руку. Потом осторожно провел ладонью по спине. Чуть ниже холки слева нащупал старое уплотнение.

— Спину сбивали?

— Года два назад. Долго заживало. С тех пор при седле кусается. Один раз паренька за плечо взял так, что потом шили.

Ларион вышел в проход и обвел рукой три стойла.

— Вот тебе кони. Старый ноги бережет, кобыла корм переводит. А вороного при работе сторонятся. На хороших я твои опыты ставить не дам. Сделаешь с этими хоть что-то толковое — тогда и про остальных поговорим.

Я посмотрел на старого мерина, потом на худую кобылу. Вороной снова следил за Микитой и косился на ремень у стены.

Да уж, дела-а…