Я опять провел рыжую по проходу. Иван Иванович остался возле входа и молчал, хотя явно собирался продолжить разговор. Один из его людей принес воды, я дал кобыле выпить понемногу и приложил ухо к животу.

Царевич дождался, пока я закончу.

— Ты говорил, за тобой приходил служка. Какой?

Я описал его.

— В монастыре его пропустили?

— Караульный признал, государь царевич. Нас обоих расспросил. Служка сказал про жеребую кобылу, я подтвердил, что с такими признаками ждать опасно. После того и выпустили.

Иван нахмурился.

— Отсюда к Елене он тебя повел?

— Да. Когда осмотрел кобылу, велел мне самому рассказать госпоже про жеребенка. Я сперва отказался, хотел передать через него. Он уперся: мол, приказано привести. Я пошел.

— И имени так и не спросил.

Хороший вопрос.

— Не спросил.

Иван отвернулся. Мне показалось, сейчас он опять вернется к окну и моей ночной прогулке по женским покоям, однако со двора торопливо вошла Аксинья.

Она остановилась перед царевичем и поклонилась.

— Иван Иванович, Елена Ивановна просила сказать еще раз: Сухого она к себе не звала.

— Это я от нее слышал. Где ты сама была, когда он пришел?

Аксинья посмотрела на меня, потом ответила:

— Меня из покоев увели. Пришел человек, сказал, госпожа велела сходить к конюшне и самой узнать, что с рыжей. Я пошла. Возле конюшни меня завернули к хозяйственному двору, там никто про приказ не знал. Пока обратно добралась, Арсений уже стоял у госпожи.

Иван выслушал ее молча.

— Кто тебя послал?

— Того человека знаю в лицо. При дворе он крутился и раньше. Чей именно — не скажу. Я решила, что от наших пришел.

— Елена что слышала?

— Ей через женщину передали, что Сухой сам требует говорить о кобыле. Будто с жеребенком опасно и через чужих людей он сказать не хочет.

Аксинья замолчала. Я тоже ничего не добавил.

Иван прошел вдоль стойла и остановился возле рыжей. Та повернула голову, понюхала его рукав и снова принялась жевать губами. Царевич погладил ее по шее, потом спросил:

— А конюх куда делся?

— Когда я вернулся из покоев, его уже не было.

Иван подозвал человека у двери.

— Найдите.

Искать долго не пришлось. Минут через десять конюха привели из-за хозяйственных построек. Тот пришел запыхавшийся, с грязью на коленях и сразу снял шапку.

— Государь царевич, я к ней сейчас вернуться хотел. Меня послали…

— Кто послал?

Конюх сглотнул.

— Человек пришел, сказал, старший велит в хозяйственный двор бежать. Там коня привели чужого, хромого, людей не хватает, а у рыжей, мол, Сухой сам остался.

Я повернулся к нему.

— Меня здесь уже не было.

— Так мне сказали. Я еще глянул: ты вроде к дому пошел. Думал, вернешься сейчас.

— Человека знаешь?

— Видал раньше. Он при приезжих ходит. Имени не знаю.

Иван начал задавать вопросы без прежней горячности. Мне кажется, его останавливало от того, чтобы прибить меня, только то, что он не верил в мою вину, хотя улик при желании достаточно.

Где стоял тот человек, когда говорил с конюхом? Откуда пришел? Куда пошел потом? Конюх отвечал, путался в мелочах, несколько раз повторил, что ослушаться приказа старшего побоялся. Ничего особенно полезного из него не вытянули.

Зато у меня перед глазами собралась дурная картина.

Меня вытащили из монастыря, отвели к Елене. Елену заранее подняли. Аксинью убрали из комнаты. Конюха убрали от стойла. Слишком много хлопот.

Иван, похоже, думал о том же.

— Сухой.

— Государь царевич?

— Когда кобыла заболела, кто мог об этом знать?

— Конюх, люди при дворе. Кто проходил мимо, тоже мог увидеть. Она не тихо хворала.

— Значит, ее могли просто использовать.

Я пожал плечами.

— Могли. Сам приступ настоящий.

Иван посмотрел на меня.

— А меня кто использовал?

О как. Хороший вопрос.

— А что тебе сказали, государь царевич?

Он ответил уже после короткой паузы:

— К моему караулу пришел человек. Сказал, Сухой тайком прошел во внешний двор, потом вошел к Елене. Добавил, что тебя там ждут давно и что от покоев людей отсылают.

Аксинья резко подняла голову.

— Никакого такого приказа не было.

— Я знаю.

— Ты самого посыльного видел? — спросил я осторожно.

Иван посмотрел на меня так, что я сразу пожалел о слишком прямом вопросе.

— Видел. Я сам вышел к нему, прежде чем сел на коня.

Я отошел к рыжей, проверил повод и несколько секунд молчал. Вспомнилась Слобода. Достаточно оказалось поставить людей в нужное место, стравить.

Только теперь кто-то попытался устроить похожую встречу еще раз.

— Сухой, говори, — потребовал Иван. — Я вижу, у тебя есть что сказать.

Я повернулся к нему.

— Боюсь ошибиться, государь царевич. Только похоже, тебя стравить хотели.

Иван вскинул голову.

— Что?

— Меня завели к твоей жене. Тебе сказали, что я пришел к ней тайком. Аксинью перед этим услали. Даже конюха от кобылы убрали, чтобы лишних не было. Ты приезжаешь и находишь меня ночью у Елены Ивановны.

Дальше я умолк.

Иван понял сам.

— И ждали, что я сделаю что-нибудь сгоряча.

Я не ответил. Он подошел. Иван долго смотрел на меня. За его спиной стояли его люди. Никто не вмешивался.

— Думаешь, я поступил бы как отец?

В голосе прозвучала такая злость, что я начал выбирать слова.

— Я этого не знаю, государь царевич. И тот, кто все устроил, тоже знать не мог. Но мог надеяться.

Иван отвел взгляд.

— Надеяться, что скажет мне про жену и про тебя, приведет сюда, а дальше я сам ему помогу.

Я промолчал. Кажется, это его задело. До сих пор он сердился на меня, на Елену, на нелепость ночного происшествия. Теперь он понял что кто-то рассчитывал на его ревность и вспыльчивость.

Иван повернулся к своим людям.

— Тот человек, что ко мне приходил. Лицо я запомнил. Закрыть двор, ворота держать моими людьми. Из служек и приезжих никого до утра не выпускать.

Один из служилых поклонился.

— А его самого?

Иван ответил уже на ходу:

— Взять живым и привести ко мне.

После приказа Ивана Ивановича люди разошлись по двору. У ворот поставили царевичевых служилых, калитку заперли, всех, кто собирался выйти, разворачивали. Зюзин пришел в накинутом поверх рубахи кафтане, выслушал царевича и принялся распоряжаться.

Я остался у рыжей.

Кобыла вроде успокоилась, хотя время от времени еще поглядывала на живот. Конюха вернули к ней. Он все порывался объяснить, почему ушел, кому поверил и как оказался у хозяйственных построек, пока я не отправил его за чистой водой.

— Потом расскажешь. Сейчас смотри за лошадью.

Иван Иванович тоже никуда не уходил.

Один из караульных, стоявших ночью у монастырской калитки, подтвердил мою историю. Служку, который пришел за мной, он раньше видел несколько раз. Тот таскал поручения между дворами, появлялся возле кухонь и конюшен, поэтому вопросов к знакомому лицу никто особенно не имел.

— Чей человек? — спросил Иван.

Караульный потер затылок.

— Думал, из женского двора.

— Почему думал?

— Там чаще видел, государь царевич.

— Кто его туда поставил?

На этот вопрос ответа уже не нашлось. Да уж, не ожидал. Какой-то проходной двор.

Другой служилый считал парня человеком из приезжей челяди. Третий уверял, что видел его возле людей, приставленных Зюзиным к обозу. Сам Василий Григорьевич только поморщился.

— У меня такого нет.

— Найди, — сказал Иван.

— Найду.

Он позвал старшего из своих, велел поднять людей, отпереть все хозяйственные клети и пройти двор от ворот до задней изгороди. Кто спал, того будили, а кто начинал возмущаться, тому напоминали, чей приказ исполняют. Через четверть часа по двору уже ходили с фонарями, заглядывали под навесы, в сараи, к возам, проверяли сенники.

Я в розыск не лез.

Рыжая наконец выпустила немного навоза, потом потянулась к воде. Дал ей несколько глотков. Через некоторое время она перестала скрести подстилку.

— Отпускает? — спросил Иван.

— Похоже на то, государь царевич. Я бы все равно до утра не убирал от нее человека.

Он подозвал одного из своих.

— Пусть здесь двое останутся. Конюха одного мало.

Я взглянул на царевича. Он выглядел уставшим, под глазами проступили темные круги, кафтан на плечах промок. Простудится же и все мои старания по его выздоровлению коту под хвост.

— Государь царевич, одежду бы сухую сменить. После прежней хвори сырость тебе сейчас ни к чему.

Он покосился на меня, потом велел принести другой кафтан.

До рассвета привели первого похожего человека. Я вышел к двери, посмотрел и сразу сказал, что ошиблись. Тот был ниже, шире в плечах и старше. Его отпустили после пары вопросов.

Служку, который водил меня к Елене, найти не могли.

Зюзин прошел к воротам, он расспрашивал ночных караульных. После смерти Федьки через ограду выпускали редко, каждого запоминали. Ночью наружу ходили люди с дровами, сменные часовые и двое хозяйственных слуг. Молодого парня среди них никто не назвал.

— Значит, внутри, — сказал Зюзин. — Еще раз смотрите.

Один из его людей осторожно заметил, что сараи уже обошли.

— Тогда глазами смотрите, а не причинным местом. В сено лезьте, под возы, за бочки. Пока не найдете.

Зюзин отправил еще троих в дальний конец двора, потом разбудил какого-то старика, державшего ключи от кормовых клетей. Старик пытался объяснить, что там кроме овса и сена отродясь никто не прятался. Василий Григорьевич даже спорить с ним не стал.

— Открывай.

Через несколько минут все двери стояли распахнутыми.

К рассвету я уже решил, что служка каким-то образом успел выбраться.

Рыжая тем временем заметно успокоилась. Я разрешил конюху дать ей еще воды и велел корм придержать.

Тогда из дальнего конца двора донесся крик.

Потом второй.

Следом кто-то заорал:

— Держи его!

Иван резко обернулся.

Я тоже вышел из конюшни.

За хозяйственными постройками началась возня. Несколько человек втащили кого-то между сараями, один прижимал ладонь к предплечью. На снегу и грязи у ног блеснул нож.

— Живой! — крикнули Зюзину.

— Тащите сюда.

Парня привели к конюшне.

Я узнал его, тот самый. Кафтан на плече был разорван, на лице грязь, губа разбита. Руки веревкой скрутили за спиной. Он упирался так, что двоим приходилось тащить его почти волоком.

— Где сидел? — спросил Зюзин.

— В кормовой клети. За сеном яму себе продавил, туда и забился. Когда полезли — нож достал.

Раненый служилый показал руку. Иван Иванович подошел ближе.

— Он?

— Этот, государь царевич. Он приходил за мной.

Пойманный впервые посмотрел в мою сторону, а после отвернулся.

— На колени, — приказал Зюзин.

Парень уперся.

Один из служилых надавил ему на плечо, второй подбил ногу. Тот опустился в грязь, выпрямился и замер так, насколько позволяла связка за спиной.

Иван встал перед ним.

— Как зовут?

Парень молчал.

— Я тебя ночью видел. Это же ты пришел к моим людям и сказал, что Сухой тайком вошел к Елене Ивановне. Теперь отвечай: кто велел?

Он молчал. Зюзин хотел подойти, Иван остановил его рукой.

— Сухого к кобыле тоже ты водил?

Молчание.

— К жене моей кто велел его вести?

Парень опустил голову ниже. Иван подождал.

— Ко мне кто тебя послал?

Ответа опять не было.

Во дворе собрались люди. Кто-то стоял возле конюшни, кто-то выглядывал из-за дверей хозяйственных построек. Зюзин резко велел всем лишним отойти. Через минуту рядом остались только его люди, царевич, я и связанный служка.

Иван повторил:

— Кто тебя послал?

Парень медленно поднял голову.

Ночью он смотрел на меня снизу вверх, ежился под дождем, старался показаться мелким человеком, которому велели — он побежал. Сейчас перед ним стоял наследник, а он смотрел Ивану Ивановичу в глаза с вызовом.

Связанного служку увели. Двое людей Зюзина взяли его под руки, третий пошел следом с отобранным ножом. Парень упирался до самой калитки, хотя после драки едва переводил дух.

Василий Григорьевич проводил его взглядом и сказал старшему:

— В холодную клеть. Посади к стене, руки оставь связанными. Воды дай. Без меня его не трогай.

— А коли опять молчать станет?

— Не заговорит — на дыбе спросим. Железо к тому времени нагреете.

Я предпочел вернуться к рыжей. С людьми Зюзина у пленника теперь начиналась своя работа, а мне хватало той, ради которой меня вообще вытащили из монастыря.

Кобыла заметно успокоилась. Пот на шее подсох, живот беспокоил реже, еще немного навоза вышло. Конюх держался рядом и отлучаться больше не собирался.

Иван Иванович остался в конюшне. Зюзин уже собирался уходить вслед за своими, когда я все же окликнул его.

— Государь царевич, дозволишь сказать?

Иван повернулся.

— Говори.

Я посмотрел на Аксинью, на конюха, потом на пустой проход, где еще недавно стоял связанный служка.

— Того парня взять мало.

Зюзин прищурился.

— С чего решил?

— За мной пришел один человек, это я видел. А Елену Ивановну кто поднял моим именем? Аксинью кто услал? Конюху кто передал приказ? Про кобылу тоже заранее знали. Одному все это устроить трудно.

Иван посмотрел на Зюзина.

— И еще, — я вздохнул. — На дороге я нашел у себя в мешке запону Елены Ивановны. Золотую.

Аксинья уставилась на меня так, что я невольно понизил голос.

— Где она?

— Вернул.

— Куда вернул?

— В сундук Елены Ивановны.

Лицо у царевича стало жестче.

— И мне не сказал. Жене моей не сказал.

— Не сказал, государь царевич. У меня в руках было чужое золото, найденное в моем же мешке. Кто положил — я не видел. Когда — тоже. Пойди я тогда с этим к кому-нибудь, только хуже стало бы.

Иван продолжал смотреть на меня. Спорить тут было бессмысленно.

— Значит, тебя ночью находят у моей жены. А после у тебя еще и ее золото.

Я промолчал. Он резко выдохнул через нос.

Царевич развернулся к Зюзину. Они вместе ушли явно озадаченные.

Аксинья покачала головой и тоже ушла.

За следующие три дня меня ни разу не заперли, никуда не потащили на расспрос и даже перестали приставлять человека, когда я шел к конюшням. Сначала я решил, что Зюзин и Иван Иванович просто заняты пойманным служкой. Потом понял, что дело не только в этом.

Утром второго дня за мной пришел молодой конюх от царевича.

— Сухой, гнедой после дороги на переднюю ногу бережется. Государь царевич велел тебя позвать.

Раньше одной этой фразы не хватило бы. У ворот меня проверяли, спрашивали сопровождающего, иногда посылали уточнять приказ. Теперь караульный узнал обоих и отступил в сторону.

— К царевичевым коням?

— Туда.

— Иди.

Вот и вся проверка.

Гнедой оказался крепким мерином лет семи. При шаге он осторожнее ставил левую переднюю. Я попросил провести его по твердому месту, потом поднял копыто. Подошва горячее соседней, на нажатие в одном месте конь сразу отдернул ногу.

Старший конюх наблюдал рядом. Мужик опытный, седой, с руками, которыми можно было гвозди гнуть. Я показал место и сказал:

— Сегодня работы ему не давай. Расчистить осторожно, лишнего не срезать. Утром еще погляжу.

Он сам осмотрел копыто, согласился и распорядился, кому оставить мерина.

Я уже собирался уходить, когда появился Иван Иванович. Прошел вдоль стойл, остановился возле гнедого.

— Что с ним?

Я объяснил. Царевич выслушал и спросил старшего:

— Слышал?

— Слышал, государь царевич.

— Тогда смотри, как Сухой сказал. Остальное веди сам.

И пошел дальше.

Никого с должности ради меня не сняли. Конюшней по-прежнему распоряжались все те же. Вот только мое мнение воспринимали по-другому.

На обратном пути я свернул мимо монастырской кухни и услышал щенячий визг. За поленницей мальчишка лет десяти пытался вытащить из грязи серо-рыжего щенка.

— Да стой ты, зараза!

Щенок стоять как раз хотел. На левую переднюю не наступал и всякий раз, когда мальчишка тянул его за шиворот, еще громче пищал.

— Отпусти.

Парень увидел меня и сразу разжал руки.

— Сухой, он кусается.

Щенку было месяца три или четыре. Шерсть густая, грудь светлая, морда острая. Одно ухо уже стояло торчком, второе пока валилось набок. Хвост загибался к спине. Ни породой, ни особой красотой он похвастаться не мог, зато глаза у него работали зорко, меня изучил, мальчишку изучил, потом попытался отползти под поленницу.

— Чей?

— При кухне живет. Сука наша принесла. Остальных разобрали, а этого оставили.

— Отец кто?

Мальчишка пожал плечами.

— Говорят, охотничий пес какой-то крутился весной. А может, врут.

Я присел. Щенок оскалился для порядка и тут же перестал, когда я дал понюхать пальцы. А после короткого ворчания даже лапу позволил взять.

Причина быстро нашлась. Между подушечками застряла длинная тонкая щепка, уже успевшая войти глубже. Я вытащил ее кончиком ножа, промыл лапу водой из ковша и отпустил щенка.

Тот осторожно поставил ногу, прошел два шага, потом еще несколько. Хромота осталась, однако опираться он уже мог.

— День-два не гоняй его, — сказал я мальчишке. — И лапу грязью не забивай. Вода есть — промой вечером.

Парень посмотрел на щенка с уважением.

— А чего он тогда так орал?

— Щепку себе в палец вгонишь — тоже заорешь.

Мальчишка задумался и согласился.

Я пошел дальше. Шагов через двадцать услышал позади легкое шлепанье. Щенок тащился следом, прихрамывая с невозмутимым видом.

— Домой.

Он остановился. Я сделал еще несколько шагов. Щенок двинулся за мной. Пришлось вернуться и отнести его мальчишке.

— Держи своего больного.

— Он теперь твой.

— С какой радости?

— За тобой пошел.

— Это ничего не значит.

Щенок услышал мой голос и опять полез ко мне. Я поставил его возле кухни и ушел как можно быстрее.

После обеда я вышел во внешний двор. Я хотел проверить рыжую Елены Ивановны и заодно посмотреть, чем ее теперь кормят.

Кобыла встретила меня у яслей. Аппетит вернулся настолько, что она сразу полезла губами к рукаву. Живот работал нормально, новых приступов не было. Конюх рассказал, что после той ночи сено взяли из другой клади да и за водой теперь следят.

Я осмотрел рыжую, попросил пару кругов провести по двору и остался доволен. После всей этой суеты приятно было увидеть выздоравливающую лошадь.

— Сухой.

Аксинья шла со свертком в руках.

— Елена Ивановна велела передать.

— Что там?

— Сам посмотри.

В свертке оказалась чистая рубаха из плотного полотна. Простая, добротная. Моя старая действительно дошла до такого состояния, что еще одна стирка могла стать для нее последней.

— Госпоже спасибо передай.

— Передам.

Надеюсь, она сообщила мужу заранее, а то подставит и себя и меня. Под рубахой лежали шерстяные рукавицы.

Я поднял глаза.

Аксинья сразу сказала:

— Эти от меня. И губы не растягивай.

— И не собирался, — при этом невольно улыбаясь.

— Вот и хорошо. Руки у тебя постоянно мокрые, потрескались все, а ты ходишь, пока пальцы совсем не отвалятся. Рукавицы для этого дала, а не потому, что ты себе сейчас придумаешь.

Я примерил одну. Хорошо села.

— При моем нынешнем положении две рукавицы выглядят серьезным предложением.

Аксинья вспыхнула.

— Дурень.

Деланно обидевшись, она развернулась и ушла. И что-то мне подсказывало, что на ее лице была улыбка, но я бы не увидел бы этого никогда, так как слишком сильно залюбовался на ее стройную фигурку.

Я остался со свертком под мышкой. У ворот караульный уже не следил за каждым моим шагом, в конюшне царевича меня звали по делу, жена наследника прислала рубаху, а Аксинья зачем-то потратилась на рукавицы.

Для человека, которого совсем недавно держали под охраной, перемены выходили заметные.

Когда я вернулся к монастырской кухне, серо-рыжий щенок сидел у крыльца. Увидев меня, он поднялся, осторожно наступил на больную лапу и потрусил навстречу.

Я присел, осмотрел место, откуда вчера вытащил щепку. Покраснение осталось, припухлости почти не было.

— Жить будешь.

Щенок лизнул меня в подбородок.

За спиной засмеялся тот самый мальчишка с кухни.

— Забирай его, Сухой. Все равно за тобой таскается. На кухне он только под ногами вертится.

Я посмотрел на Серого. Одно ухо торчало как положено, второе упрямо лежало набок. Подросший хвост загибался к спине, на груди светлое пятно. Скорее всего, обычная дворовая помесь, только в морде и шерсти угадывалась какая-то охотничья собака.

— Много ест?

— Пока мало. Потом больше станет.

— Утешил.

Так у меня появился Серый.

Для начала я устроил ему место возле стены в своей комнате. Старую рогожу свернул вдвое, сверху кинул кусок ненужной ткани. С кормом договорился просто: на кухне обещали отдавать немного каши, если сам буду забирать. Я сразу запретил мальчишкам таскать щенку отходы от каждой трапезы. Судя по их лицам, они собирались кормить его ровно так, как собак кормят во все времена: кто чем поделился, то и съел.

Дрессировать Серого было рано, да и времени на долгие занятия у меня не находилось. Вот свое имя он схватывал. Перед кормежкой я звал его к себе и только после этого ставил миску. Через день он уже поворачивал голову на «Серый» даже во дворе. Если подходил сам, получал кусочек. Если отвлекался на кошку или запахи возле кухни, я не бегал за ним и не орал через весь монастырь. Подзывал еще раз, когда внимание возвращалось.

На службе Серого пришлось оставить во дворе. После первых песнопений мысли опять полезли совсем не туда, куда полагалось.

Я вспомнил Тереха. Тот еще при первом разговоре сказал, что в монастыре считают и корм, и приплод, и падеж. Мне хотелось понять, что именно они записывают и насколько подробно.

После службы я дождался, пока Евфимий отпустит нескольких людей, пришедших к нему с хозяйственными делами, и подошел сам.

— Отец игумен, дозволишь спросить?

— Спрашивай.

— Терех говорил, у вас книги ведут по скоту и корму.

Евфимий посмотрел с любопытством.

— Ведут.

— Показать можешь?

— Коновалу зачем книги?

— Хочу понять, глядишь что путное придумаю.

Он еще немного меня изучал, потом велел идти следом.

Мы прошли в небольшую комнату при келарской части. За столом сидел пожилой монах, перед ним лежали несколько книг. Евфимий объяснил, чего я хочу, и попросил принести записи по конюшне.

Мне положили перед носом три толстые книги.

Сначала пришлось разбираться с почерком. Потом стало проще.

И вот тут я выпал в осадок. Записывали все, что имело цену. Сколько овса приняли, сколько выдали, сколько сена заготовили, сколько коней держат, сколько жеребят получили, какие животные пали, когда ремонтировали упряжь, что пошло кузнецу. Отдельные записи тянулись по месяцам.

Я перелистнул несколько страниц назад.

— А этот конь отчего пал?

Монах заглянул через плечо.

— По зиме захворал. Два дня лежал, потом сдох.

— Где стоял?

— В конюшне.

— В какой части?

Он пожал плечами.

Я нашел другую запись.

— А вот жеребенок. Тут написано — пал весной. От какой кобылы?

— Это надо искать в другой книге.

Евфимий подошел ближе и заинтересованно спросил:

— Ты чего ищешь-то?

Я повернул книгу к нему.

— У вас хороший счет. Только одно с другим не связано.

— Объясни.

— Вот пал конь. Тут записали цену и потерю. А мне надобно знать, чем его кормили до хвори и где он стоял. Если через неделю заболеет соседний конь, можно посмотреть, не ели ли они одно сено.

Евфимий помолчал.

— Разумно. Допустим.

Я нашел еще две записи о молодняке.

— Здесь два жеребенка пали с разницей меньше месяца. Если знать матерей, возраст и где их держали, можно увидеть, повторяется ли что-нибудь. Может, кормили одинаково плохо. Может, в одном месте сырость. Может, просто совпало.

Монах за столом недовольно проговорил:

— Так на каждого коня еще полкниги писать придется.

— Вот этого как раз не надо. Иначе через месяц все возненавидят и книги, и меня. Достаточно нескольких вещей при хвори: где стоял, что ел, когда началось, чем кончилось.

Евфимий спросил:

— А кто это все помнить будет?

— Тот, кто при конях. Терех, старшие конюхи, молодые. Писцу можно передавать уже готовое.

— Люди и так делом заняты.

— Тогда начать с малого.

Я указал на одну из конюшен, записанную в книге.

— Возьми одну. Если там случится хворь, записывать чуть подробнее. Через месяц посмотрим, пригодилось ли хоть раз.

Евфимий сел напротив.

— Допустим, у троих коней спины сбило. Что тебе с твоих записей?

— Если всех седлал один человек, посмотрим его работу. Если у всех одно седло ходило, смотрим седло. Если после одного перехода у половины двора спины целы, а у другой половины сбиты, ищем разницу.

Он провел пальцем по строкам книги.

— А при падеже?

— Можно считать, сколько в коня уже вложили. Корм, работа, лечение. Дорогой жеребец, которого растили три года, и старый мерин — обе потери, только разные.

Евфимий усмехнулся.

— И до серебра добрался.

— А как же без него.

Кажется, он всерьез заинтересовался.

Спросил, что именно я хочу отмечать, кто будет передавать сведения, сколько времени это займет. Я специально воздержался от красивых обещаний. Никакой новой науки я ему не давал. Хотел всего лишь, чтобы можно было открыть старую запись и понять проблему.

Евфимий велел позвать Тереха.

Старый коновал пришел недовольный, потому что его оторвали от дела. Выслушал меня, потом посмотрел на игумена.

— Писать сам не стану.

— Ты и не будешь, — ответил Евфимий. — Говорить будешь.

— Кому?

— Молодого одного возьмешь. Который грамоте обучен.

Терех покосился на меня.

— Сухой все это придумал?

— Я только попросил добавить пару строк.

Он покачал головой и вздохнул. Я усмехнулся.

Евфимий решил начать с молодняка и одной конюшни. Терех должен был сообщать о хворях, смене корма, падеже и жереблении. Писец заносил это рядом с обычными расходами. Через несколько недель Евфимий собирался сам посмотреть, есть ли от новых пометок толк.

Когда мы вышли, Терех еще ворчал.

— Коня проще вылечить, чем книгу накормить.

— Книга же овса не просит.

— Погоди. Писец попросит.

Мы разошлись у двора.

Серый сидел возле моей двери. Увидев меня, поднялся и побежал навстречу почти без хромоты.

— Серый, ко мне.

Я погладил его по голове и только потом открыл дверь.