— Кобыла, — сказал я наконец. — Рыжая, жеребая. Животом мучилась. Сейчас отпустило немного. Меня после осмотра сюда привели, сказали, ты велела сама рассказать.

Елена Ивановна придержала у груди наспех наброшенную одежду. За несколько мгновений удивление сменилось настороженностью.

— Я никого за тобой не посылала.

— Служка пришел в монастырь. Лицо знакомое, возле вашего двора видел. Через караул провел, к конюшне отвел. Кобыла и вправду больна.

— А меня подняли потому, что ты будто бы просишь говорить со мной. Сказали, с жеребенком плохо и через людей передавать не хочешь.

Я почесал бороду, с каждым ее словом чувствуя себя все глупее. Еще несколько минут назад ночной вызов выглядел обычным хозяйственным переполохом. Даже лишняя просьба зайти к хозяйке находила объяснение: любимая кобыла, жеребенок, беременная женщина волнуется. Теперь выходило, что Елена ждала меня по моему зову, а я пришел по ее.

— Может, кто напутал, — произнес я, хотя сам уже понял что чушь какая-то. — Один сказал второму, второй третьему, к тебе дошло одно, ко мне другое.

— Что можно было так перепутать?

Хороший вопрос.

Я подошел было к двери. Проще всего сейчас найти служку и разобраться, кто кому что велел. В доме уже слышались шаги, только шли они с другой стороны, из глубины женских покоев.

Дверь распахнулась, и в горницу вошла Аксинья. В одной руке она держала небольшой кувшин, другой придерживала платок. Увидев меня, она остановилась так резко, что вода плеснула на пальцы.

— Ты здесь откуда?

— От кобылы.

Да, глупый ответ. А что я мог еще сказать. Правда же.

Аксинья перевела взгляд на Елену Ивановну. Та сказала:

— Я его не звала. Ему сказали, что звала. А мне — что он требует меня поднять.

Несколько секунд Аксинья молчала. Потом поставила кувшин на лавку.

— Меня тоже из дома вывели.

— Куда? На ночь глядя? — спросила Елена.

— За горячей водой. Прибежала девка, разбудила, сказала, ты велела принести из поварни, пока травницу будят. Я еще удивилась: вода у нас своя есть, в сенях котел стоит. Подумала, мало ли что тебе понадобилось.

Она посмотрела на кувшин, потом опять на меня.

— А травницу никто не будил, видать…

У меня в голове начали собираться неприятные совпадения.

Аксинья подошла к окну и осторожно отодвинула край занавеси.

— Свет у ворот.

Снаружи и я слышал лошадей. Несколько всадников въехали во внешний двор, караульные громче заговорили. Один голос перекрыл остальные, ему что-то ответили возле ворот.

На миг я подумал об Иване Ивановиче и тут же решил, что ему среди ночи под дождем больше заняться нечем, что ли.

— Кто там? — спросила Елена.

Аксинья продолжала смотреть через щель.

— Пока не вижу.

Она сказала это тихо, пальцы на занавеси побелели от напряжения. Через несколько мгновений во дворе окликнули кого-то из царевичевых людей.

Аксинья отпустила ткань.

— Госпожа, одеваться надо.

Елена нахмурилась.

— Я и так одета.

— К мужу так выйдешь?

Мне стало по-настоящему неуютно. Елена-то спросони, в одном исподнем. Даже не соображает, что перед мужчиной так. Да и я хорош, не отвернулся даже, все никак не привыкну, что тут другие нравы.

Елена тоже поняла. Она посмотрела сперва на себя, потом на меня.

Мне хватило этого движения.

Перед глазами сразу возник другой вечер. Елена в исподнем, Иван Васильевич с посохом. Я между ними. Потом кровь на лице царевича.

Второго такого опыта мне хватило бы до конца жизни.

— Елена Ивановна, — сказал я, — вопросов сейчас не задавай. Дозволь сделать по-моему, а потом разберемся.

Она схватила первое же попавшееся под рукой и прикрылась — это оказалась какая-то шаль.

— Что ты хочешь делать? — испуганно прошептала она.

— Для начала чтобы ты была одетой.

Аксинья уже открывала сундук.

— Вот это верно. Госпожа, сюда иди.

Елена сделала шаг и остановилась.

— А ты?

— А меня здесь вообще быть не должно.

Со двора донесся еще один голос. На этот раз ближе. Кто-то спрашивал про покои Елены Ивановны.

Я посмотрел на дверь. Выход через сени мне что-то разонравился. Если в дом действительно шел Иван Иванович, встретиться с ним нос к носу в спальне жены было отличным способом проверить, унаследовал ли он от отца рефлексы бития.

Елена, похоже, вспомнила тот же случай.

— Арсений, я сама ему скажу, что тебя сюда привели.

— Скажешь. Только сперва оденься.

— Я сказала, что объясню.

— Ага, я уже один раз понадеялся, что люди объясняются…

Она замолчала.

Я не собирался читать ей нравоучения. Просто слишком хорошо помнил короткий промежуток между первым взглядом Грозного и первым ударом. Ветеринар быстро учится дистанции. Когда жеребец прижимает уши и разворачивает круп, поздно рассуждать, хороший ли у него характер. Сначала уходишь из-под копыта, только потом выясняешь причины.

Аксинья достала платье поплотнее и помогла Елене просунуть руки в рукава.

— Быстрее, госпожа. Волосы потом уберу.

Елена подчинилась, хотя по лицу было видно, сколько вопросов она сейчас держит при себе.

Я осмотрел горницу. Одна дверь в сени, через которые меня привели. Окно выходило во двор с другой стороны дома. Первый этаж, до земли невысоко.

— Ты что задумал? — спросила Аксинья, проследив за моим взглядом.

— Вернусь к кобыле.

Она поняла сразу.

— Через окно?

— Через дверь нельзя.

Я подошел к окну и осторожно выглянул. Не получится, оно не открывается. Под стеной тянулась узкая полоса земли, дальше начинался огородный плетень. В стороне темнела хозяйственная постройка, за ней уже конюшня. Пробежать можно быстро.

Со стороны крыльца заговорили совсем близко.

Аксинья резко повернулась к Елене и принялась застегивать платье.

— Это они.

— Кто?

— Царевичевы люди. Голос Семена узнала.

Аксинья подбежала и схватила меня за грудки, потом посмотрела на окно и потащила меня в сторону. Тут было волоковое окно. Такое окно представляло собой небольшую горизонтальную щель, прорубленную в двух соседних бревнах сруба. Изнутри оно открывалось и закрывалось с помощью деревянной задвижки-волока, которая «волочилась» по специальным пазам. Окно открывали в основном для проветривания и выпуска дыма, если изба топилась «по-черному», а в сильные холода закрывали наглухо. Теоретически я мог пролезть.

— Если Иван спросит, говорите как было. За мной пришли к больной кобыле. После осмотра привели сюда. Ничего придумывать не надо.

Елена посмотрела прямо на меня.

— А если он спросит, отчего ты так ушел?

— Скажи тоже правду. Побоялся второй раз оказаться между тобой и Иваном.

Она едва заметно поморщилась, правда не стала спорить.

Я открыл створку. В комнату сразу потянуло дождевой сыростью.

— Арсений.

Я оглянулся.

Елена стояла возле Аксиньи, уже в платье, та торопливо собирала ей волосы.

— Осторожнее там.

Я хмыкнул. Со стороны сеней хлопнула наружная дверь.

Я перебрался через оконце, нащупал сапогом выступ в стене и спрыгнул. Земля после дождя размокла, нога ушла в грязь почти по щиколотку, зато устоял. Наверху Аксинья уже закрывала окно.

У переднего крыльца раздались мужские голоса. Я выдернул сапог из жижи и побежал.

До конюшни я добрался быстро, хотя после прыжка из окна сапоги набрали столько грязи, что на каждом шаге приходилось вытаскивать ноги из жижи. У жилого дома уже говорили мужчины. Я различал отдельные слова и старался туда не смотреть. Если среди приехавших Иван Иванович, скоро он сам решит, где меня искать.

Рыжая стояла в проходе одна.

Я остановился. Конюха, которому велел остаться при ней, нигде не было. Фонарь висел возле стойла, корм из яслей убрали, ведро с водой стояло там, где я оставил. Значит, человек ушел недавно и, похоже, торопился.

— Эй! Конюх!

Из соседнего стойла фыркнула лошадь. Человек так и не отозвался.

Рыжая беспокоилась сильнее прежнего. По шее выступил пот, она переступала передними ногами, оглядывалась на живот. Потом подогнула ноги, собираясь лечь. В проходе места хватало, поэтому я придержал повод подлиннее и дал ей опуститься. Кобыла полежала на груди, вытянула шею, через полминуты поднялась и тут же потянулась мордой к правому боку.

Вот тебе и «полегчало».

Я провел ладонью по шее, послушал живот с обеих сторон, пощупал пульс под челюстью. Справа кишечник почти не слышался, слева еще работал. Пульс частый, десны нормальные. Пока лошадь держалась крепко и хорошо реагировала на меня, хотя боль вернулась.

Конюх мог отойти по нужде, сбегать за водой или получить чей-то приказ. После нынешней ночи последний вариант мне нравился меньше остальных, только гадать было некогда.

Я повел кобылу по проходу. Насильно гонять ее кругами смысла не имело; спокойный шаг иногда помогал, а если захочет лечь спокойно, пусть ложится там, где не разобьет себе голову о стену.

Со стороны дома я услышал знакомый голос и сразу узнал Ивана Ивановича.

Я похолодел. Значит, всадники у монастыря были царевича. У дома заговорили громче. Потом несколько человек направились к конюшне. Я остался возле рыжей. Бежать дальше было уже и глупо, и поздно.

Сначала в дверях показались двое вооруженных людей. Один быстро оглядел стойла, второй посторонился, пропуская царевича.

Иван вошел следом.

Под глазами лежали темные следы, слабым его сейчас назвать язык бы не повернулся. В походном кафтане, мокром от дождя, он держался прямо, подбородок чуть подался вперед. На отца он походил и лицом, и взглядом. Иван Васильевич смотрел на меня почти так же перед тем, как в Александровской слободе поднял посох.

Царевич увидел меня и остановился.

Я поклонился, не выпуская повода.

— Государь царевич.

— Сухой.

Он негромко произнес имя. Я сразу понял, насколько близко подошел к настоящей беде.

— Мне сказали, ты среди ночи у моей жены. Я приезжаю, Елена в своих покоях, Аксинья при ней, а Сухой из окна ушел. Объясняй.

Он держал руку на рукояти. Опасно, Арс, ох опасно.

— Был у Елены Ивановны, государь царевич. Меня после осмотра кобылы туда отвели. Сказали, госпожа сама велела рассказать, что с жеребенком.

— Елена говорит, никого за тобой не посылала.

— Она и мне так сказала. А ей передали другое: якобы я сам просил разговора.

Иван подошел ближе. Один из его людей двинулся за ним, второй остался у входа. Мне хотелось отступить, только позади стояла кобыла, и я остался на месте.

— А через окно зачем полез?

Он говорил жестче.

— Услышал, что люди подъехали. Вспомнил Александровскую слободу.

Я посмотрел ему в лицо.

— Когда отец твой, государь царевич, увидел Елену Ивановну в исподнем. Я тогда оказался рядом. Ты тоже.

Иван густо покраснел. Один из людей у двери отвел глаза.

Я поспешил объяснить, пока царевич не решил, что попрекаю его отцом.

— Я о себе говорю, государь царевич. Тогда все случилось так, что никто не успел толком объясниться. Сегодня Елена Ивановна поднята с постели, я стою в ее горнице, а снаружи приезжают люди. Попросил Аксинью помочь госпоже одеться, сам ушел туда, куда меня сперва и звали, — к кобыле.

Иван приблизился еще на шаг.

— От меня, значит, в окно?

— Из комнаты твоей жены, государь царевич. От тебя все равно бы никуда не ушел.

Царевич долго смотрел на меня.

— Дверь же рядом была.

— У крыльца уже стояли твои люди. Вышел бы через сени — встретились бы там. После того, чем закончился прошлый раз, решил сперва уйти из горницы, а после отвечать на вопросы.

Иван все еще был зол. Я видел это по лицу, по тому, как он держал плечи, как смотрел на меня. Только теперь он явно сомневался: слишком многое в этой ночи нуждалось в объяснениях, а я хотя бы оказался именно там, откуда, по моим словам, все началось.

Рыжая резко потянула повод.

Я придержал ее, дал развернуться и обратился к царевичу:

— Дозволь кобылой заняться. Ей опять хуже.

Иван посмотрел на животное. На шее у кобылы блестел пот, она оглянулась на бок и заскребла копытом подстилку.

— Делай.

Я отвел ее от стены, еще раз послушал живот, затем медленно провел по проходу. Один из царевичевых людей оказался рядом и протянул руку к поводу.

— Сбоку стой, — предупредил я. — Коли ляжет, под ноги не суйся.

Тот посмотрел на Ивана. Царевич разрешил жестом.

Кобыла прошла несколько шагов и остановилась. Я дал ей постоять, провел рукой по мокрой шее. Она тяжело дышала, зато на землю больше не рвалась.

Иван следил за нами. Я вдруг подумал, что сейчас не кобылу выгуливаю, а самого Ивана, чтобы тот подостыл и успел подумать.

— Такая была, когда тебя позвали?

— Сильнее потела. Ложилась, вставала, на живот оглядывалась. Конюх был здесь при ней.

— Где он?

— Когда я вернулся, уже никого не нашел. А я ему велел до утра от кобылы не отходить.

Царевич осмотрел конюшню.

— Имя знаешь?

— Нет. Сегодня впервые с ним говорил.

Иван сжал губы. Я снова пощупал пульс. Частый, хотя уже ровнее. Через несколько минут кобыле полегчало.

Иван подошел ближе.

— Елена эту кобылу сама выбирала. Из отцовских.

Царевич посмотрел туда, где прежде стоял конюх.

— За тобой кто приходил?

— Молодой служка. Я его раньше возле ворот видел. Имени не знаю. Через монастырский караул провел, сюда привел. После осмотра сказал, что Елена Ивановна желает сама услышать про жеребенка.

— А кобыла уже хворала?

— Да, государь царевич. Я сам видел приступ.

Иван подошел к рыжей, потрогал мокрую шею и тут же убрал руку, когда она переступила. Потом снова посмотрел на меня.

— Лечи, Сухой. Из двора никуда не ходи.

Я поклонился.

— Как велишь, государь царевич.

Он остался возле входа, а я снова повел кобылу по проходу.

Неужели пронесло?