Иван Иванович смотрел на меня исподлобья. За последние дни я успел увидеть его злым, измученным, упрямым, даже растерянным, а такого выражения еще не встречал. Он стоял у стола, опираясь ладонью о край, и осторожно переминался с ноги на ногу. Я поклонился и остался у двери.

— Подойди, Сухой. Федька к мерину так и не пришел.

— Знаю. Терех сказал.

— До караула ему было ближе, чем до тебя. Да и до конюшни тоже. А он пришел к твоей двери. Зачем?

Вот так, значит, с главного начал. Я хотел ответить «не знаю», и осекся. Иван хотел понять, что могло заставить мальчишку, истекая кровью, тащиться через двор именно ко мне.

— Я все время об этом думаю, — сказал я. — Тереха он давно знал. Если бы дело было в лошади или какой драке с конюшенными, скорее побежал бы к нему. Ко мне…

Я пожал плечами нахмурившись. Иван сел, положив руки на колени.

— Почему именно тебе? — задумчиво протянул он, уставившись в пол.

— Кто ж его знает. Он последние дни за мной хвостом ходил. Внимал…

Я поморщился.

— Если его уже ударили, а он все равно шел, значит, куда-то очень хотел дойти, это похоже на правду. Почему выбрал меня — может, испугался идти к караулу. Может…

— Почему караула испугался?

— Откуда мне знать? Я вслух перебираю. Может, никого он не боялся. Может, просто знал, где сплю.

Царевич некоторое время молчал. Потом спросил:

— Когда мне дали то питье, ты говорил, что не знаешь, яд это или лекарство.

— И сейчас так сказал бы. Тебе после него стало хуже — это видел. Что было в чаше мне неизвестно.

— Помощник лекаря мог знать.

— Мог.

— Потом его нашли мертвым.

Я покосился на Ивана. Какой-то мозговой штурм.

Несколько дней назад так расспрашивал его отец. Иван Васильевич у постели сына интересовался не только мазями и снадобьями, а тем, кто принес питье, кто передал, кто рядом был, кто видел помощника?

Сын спрашивал почти о том же.

— Получается так, — сказал Иван. — Мне дают питье, после которого я едва выжил. Помощника потом находят удавленным. Теперь режут Федьку, а он перед смертью идет к тебе. Я хочу понять, это три разных дела или одно и то же.

— Я бы тоже хотел понять. Пока связать их нечем.

— Совсем?

— Помощник мог знать, что-то, да. Федька мог что-то тоже знать. Между этими двумя «мог» пропасть.

Иван нахмурился.

— Отец как-то сказал: когда помирает человек, сперва узнай, кому он мешал.

Вполне в духе Ивана Васильевича.

— Для государя, наверное, разумно так рассуждать. Я устроен чуть иначе. Если три лошади в одном стойле слегли, то первым делом полезу в кормушку. И только потом стану разбираться, кто там напортачил.

— А здесь куда полез бы?

Я почесал лоб.

— Сперва понял бы, что вообще связывало Федьку с помощником. Я их вместе ни разу не видел. Потом попробовал бы выяснить, зачем Федька шел ко мне. Только это уже работа Зюзина и людей Евфимия. Я-то как могу помочь?

Я запнулся. Перед глазами снова появился Федька у порога, мокрые волосы, грязь на щеке.

Иван заметил паузу.

— Он за тобой правда все время ходил?

— Последние дни — постоянно. Терех ругался, я гонял его, когда мешался. Через минуту опять рядом. Учиться хотел. Пытливый…был.

— Значит, доверял.

— Возможно.

Царевич опустил глаза.

— Зюзин считает, что тот человек мог остаться в обители. Ворота затворили быстро. Евфимий поднял своих, приезжих тоже пересчитали.

— Вот пусть и разбираются. Я коневал, Иван Иванович. По лошади еще могу понять, откуда хромота пошла. А здесь половины людей по имени не знаю.

Иван подошел к окну, постоял немного, глядя во двор, потом спросил:

— После моей болезни ничего странного не видел?

— Ничего такого.

Иван немного прошелся по комнате и снова сел. Вид у него оставался недовольный, только теперь я хотя бы понимал причину. Его бесило, что вокруг него один за другим умирают люди.

Иван вздохнул, потер виски и заявил:

— Ладно. Другое спросить хочу.

— Куда тебя Бельский после обители денет?

— Обратно при государевы конюшни, полагаю. Что Богдан Яковлевич решит, то и будет.

— А сам куда хочешь?

Вопрос оказался неожиданным. Обычно меня не спрашивали, что я умею, где был и чей человек. Мое собственное желание мало кого занимало.

— При конях мне дело знакомое.

— Это я вижу. Я о другом спрашиваю. У меня при дворе конюшня своя есть. Кони верховые, запасные, в дорогу идут. Коневалы тоже есть. Хочу отца просить, чтобы тебя ко мне приставил.

Я несколько секунд переваривал услышанное. Этот тот случай, когда «мысли материальны»? Я еле сдержал радостный возглас.

— При конях?

— Да, при моих.

Иван говорил об этом так буднично, что я сперва даже не понял, насколько удачно все складывается.

— Занеможет конь, захромает, рану получит — тебя звать. В путь пойду, тоже будешь при конюшне. Молодых, коли найдутся с головой, научишь тому, что сам знаешь. Старших трогать не станешь, у них своя служба.

Все выглядело разумно. Мне давали работу, которую я умел делать, не специально придуманную должность для меня.

— Это могу.

— Терех сказал, ты вчера возле него не поучал, смотрел внимательно.

— А зачем? Повал он делает лучше меня.

Иван усмехнулся.

— Вот. Понимаешь? Потому и хочу тебя взять. Только сперва отец должен позволить.

Про отца Иван вовремя напомнил. Я уже успел мысленно пристроиться при царевичевой конюшне и даже представить, кого взять учеником.

— А Бельский?

— Что Бельский?

— Я его человек.

Иван отпил воды.

— С отцом поговорю. Коли Государь велит служить при мне, Богдан Яковлевич исполнит.

Звучало просто. Для царского сына, наверное, так оно и было.

Я потер большим пальцем край перевязи на ладони.

— Богдан Яковлевич может спросить, чем мне прежняя служба стала плоха.

— Стала?

— Мне нормально жилось, пока меня в поруб не посадили.

Иван улыбнулся, потом снова стал серьезен.

— Я тебя у Бельского против его воли тянуть не стану. Отец решит. Может, вообще скажет оставить все как есть.

Я усмехнулся. Иван взмахнул рукой, дозволяя уйти. Я поклонился и вышел в сени. Там ждали двое людей из ночной стражи; разбирательство по Федьке продолжалось, и Иван явно собирался вернуться к нему сразу после меня.

От царевича я вышел с ощущением, к которому отвык: впереди наконец появились перспективы, а не очередная неприятность. Государь мог отказать, Бельский мог возразить, да и сам царевич после разговора с отцом мог получить совсем иной ответ. Все это я понимал. И все же предложение само по себе заманчивое.

Вчера я сгоряча добрался мыслями до боярства, выспись я хотя бы часа три, наверное, сам бы над собой посмеялся. Боярин из коновала получался примерно такой же естественный, как архиерей из конюшенного мальчишки.

С другой стороны, при Иване Васильевиче люди поднимались.

Историю опричнины я помнил обрывками. Малюта Скуратов, Василий Грязной, еще несколько фамилий. Кто из них каким родом вышел, когда получил поместья и что именно делал при государе, сейчас я бы не восстановил. Главное удержалось: Грозный любил вытаскивать наверх тех, кто был нужен ему лично, и на старые родословные он редко смотрел.

За примером далеко ходить не надо.

Богдан Яковлевич Бельский князем отродясь не был. Прежний Сухой ходил под его рукой, причем, судя по обрывкам памяти, поручения там встречались такие, о которых лучше молчать.

Значит, Богдан когда-то тоже начинал гораздо ниже нынешнего места.

Зюзин был другим примером. Василий Григорьевич не производил впечатления человека, которому хотелось кому-то нравиться. Ему хватало того, что порученное исполнялось. В дороге он распоряжался людьми, подводами, лошадьми, караулом; ночью после смерти Федьки царевич первым позвал именно его. Никто не спрашивал, почему Зюзин имеет право отдавать такие распоряжения.

Я дошел до конюшни. После сырой ночи там пахло сыростью. Микита выводил молодого гнедого. Вчера тот прихрамывал, и Терех оставил его отдыхать.

— Проведи, — попросил я.

Микита повел коня вдоль стены. Гнедой ставил больную ногу осторожничая, хотя вчерашней заметной хромоты не осталось. Я провел ладонью вдоль сухожилий, сравнил обе ноги, попробовал припухлость пальцами.

— Сегодня под седло не ставь. Шагом поводить, потом в стойло. К вечеру еще глянем.

Обычная работа. Один конь, одна нога, один человек рядом.

Именно так я и привык жить годами. Привели собаку — разбираешь собаку. Привели лошадь — работаешь с лошадью. Закончил с одним пациентом, зовут к следующему.

При дворе царевича можно было попробовать иначе.

Я оглядел стойла. Здесь стояло всего несколько десятков монастырских коней, а у Ивана Ивановича их наверняка больше. Верховые, сменные, дорожные, кобылы, жеребцы, молодняк. К ним еще седла, подпруги, корм, подводы, люди, которые все это таскают, чинят и раздают.

Вылечишь одну хромую кобылу — хозяйка порадуется. Спасешь дорогого жеребца — тебя запомнят подольше. А вот если после дальних переходов у царевичевых коней станет реже сбивать спины, если жеребята лучше переживут первую зиму, если захворавшую лошадь будут показывать в первый день, а не после трех суток у пустых яслей, тогда пользу заметят во всем дворе.

Для этого никаких чудес из будущего не надо. Надо следить, чтобы овес не отдавал затхлостью. Сено с прелью пускать мимо кормушки. Ведра мыть, больных ставить отдельно, после тяжелого перехода проходить по рядам и смотреть ноги, холку, дыхание. Проверять седло. Молодняк зимой держать так, чтобы жеребята росли, не мерзли.

Здешние конюхи многое знали и без меня. Терех вчера за одно утро показал, как легко современный специалист может оказаться учеником. Мне хотелось добавить к их опыту другое — смотреть не только на одну лошадь, а на то, почему беда повторяется.

— Чего гнедого уже отпустил? — спросил подошедший Терех.

— Лучше стал. Завтра посмотрим.

Старик потрогал ногу сам и согласился.

Я спросил:

— Терех, а много у вас коней с весны пало?

Он покосился на меня.

— С чего вдруг мертвых считать начал?

— Хочу понять.

— Чего понимать? Старых в этом году два. Жеребенка одного по весне потеряли, другой от хвори ушел. Еще кобыла после жеребости тяжело легла, ту выходили.

— А записывает кто?

— Евфимий велит писать. Келарь знает, сколько овса вышло, сколько жеребят получили, сколько скота пало. Ему все надо знать.

Игумен нравился мне все больше и больше.

— Эти записи посмотреть можно?

— Мне-то почем знать? Спроси у него, коли даст.

Я усмехнулся. Если свести вместе то, что уже записывают, можно узнать немало. Где чаще теряют молодняк. После какой зимы падеж выше. Какие кобылы год за годом приносят крепких жеребят, а какие требуют больше ухода. Может, и по жеребцам что-то найдется, если отмечают происхождение приплода.

Тут понадобится грамотный человек. Потом еще кто-то, кто способен ходить по стойлам и замечать мелочи.

Я оглянулся на Микиту. Он как раз очищал копыто у соседнего мерина. Вчера рядом обязательно торчал бы Федька и совал голову под руку, чтобы лучше видеть.

Терех проследил за моим взглядом, однако промолчал.

— Молодых у вас много? — спросил я спустя немного времени.

— При конюшне?

— Кто учится.

— Когда как. Один год трое, другой один. Кто к лошади сердцем не лежит, долго тут не держится. А кто лежит, того еще надо научить, чтобы коня своей любовью не угробил.

Прозвучало знакомо. Если Иван действительно добьется своего, можно взять пару таких мальчишек. Одному показать, как каждый день смотреть аппетит, другого приучить проходить вдоль лошадей и искать сбитые спины, припухшие ноги, тяжелое дыхание. Через несколько месяцев они раньше меня будут замечать часть бед.

Потом таких станет больше.

И в какой-то момент Сухой окажется нужен уже не потому, что сам умеет вправить, промыть или распознать колику. Он будет нужен потому, что при нем несколько других людей тоже начнут работать лучше.

Вот такое Государь наверняка поймет. Иван Иванович тем более.

До вечера я еще успел посмотреть старую кобылу с опухшим суставом и мерина, которому натерли холку седлом. Терех попутно рассказал, откуда берут овес и кто отвечает за монастырские табуны летом. Я слушал внимательно обычного, потому что впервые примерял увиденное не к одному больному коню.

К вечеру в конюшне стало спокойнее. Коней напоили, в ясли разложили сено, конюхи принялись заканчивать дневную работу. Я вышел во двор, вдохнул прохладный воздух и поймал себя на том, что мысленно уже перебираю, с чего начал бы у царевича.

Сначала просто посмотреть его конюшню. Узнать людей, корм, лошадей, привычки. Найти то, что хорошо работает, и только потом лезть туда.

Если Иван Васильевич согласится, у меня появится такая возможность.

Утром Сухого держали под караулом. К вечеру царский сын сделал щедрое предложение и судя по отсутствию хоть какого-либо соглядатая от Бельского, я еще и получил свободу.

Разбудил меня стук в дверь. После Федьки я спал так, что любой шорох в коридоре вытаскивал из сна. На этот раз пришлось всего раз провести ладонью по лицу, чтобы сообразить, где нахожусь.

— Сухой! — позвали снаружи. — Вставай скорее. Из женского двора.

Я натянул бродни — высокие сапоги с мягким голенищем, стянул ремешком на голени, и отодвинул засов.

На пороге стоял молодой служка в темном мокром кафтане. Лицо показалось знакомым. Он попадался мне возле ворот. Чем именно занимался, вспомнить я не смог, здесь за последние дни перед глазами прошло столько челяди, конюхов, караульных и возниц, что половина лиц уже перемешалась в голове.

— Что стряслось?

— Кобыла Елены Ивановны захворала. Та, жеребая. То ложится, то встает, копытом бьет, на брюхо смотрит. Взмокла вся.

Сон с меня слетел.

— Когда началось?

— Недавно. Конюх сперва сам возле нее ходил, потом велел человека искать.

— Ела вечером?

— Говорят, ела.

Я начал одеваться, расспрашивая подробности. Но тот не сильно много знал. Нормально, от посыльного я и не ожидал истории болезни.

Я прихватил нож, полотно, сумку с тем немногим, что имел как коновал, и вышел следом.

У калитки нас остановили.

После смерти Федьки караул усилили, и теперь люди царевича внимательно смотрели даже на тех, кого знали. Старший поднял фонарь, осветил мое лицо, затем посыльного.

— Куда среди ночи?

— В женский двор. Кобыла Елены Ивановны животом мается, — ответил служка. — За коневалом пришел.

Караульный посмотрел на меня.

— Срочно?

— По его словам — да. Жеребая. Если все так, ждать до утра дурная затея.

Старший еще раз оглядел служку. Караульный что-то буркнул и велел нам возвращаться через ту же калитку.

Мы вышли за стену. Дождь едва моросил, зато дорогу успело развезти. Я шел за служкой, выбирая места посуше, и мысленно перебирал причины колики у жеребой кобылы. Корм, вода, резкая смена рациона, глисты, перекрут, смещение кишечника — список приятнее от размышлений не становился. Особое удовольствие состояло в том, что из привычных способов диагностики у меня имелись глаза, руки и уши.

Женский двор находился совсем рядом.

У конюшни нас никто не ждал с речами. Один мужик держал рыжую кобылу на поводу и ходил с ней вдоль стены. Лошадь была действительно плоха: шерсть на шее и груди слиплась от пота, она переступала, один раз резко потянулась мордой к боку, потом попыталась лечь.

— Давно так? — спросил я у конюха.

— После полуночи началось. Сначала подстилку скребла, потом легла, вскочила. Есть перестала.

Я провел рукой по шее, посмотрел десны, проверил пульс. Потом послушал живот с обеих сторон и попросил еще провести ее шагом. Кобыла шла сама, боль явно беспокоила, хотя до тяжелого приступа пока было далеко.

— Сено убери. Воду оставь. По двору до одури не гоняй. Хочет идти — води спокойно. Начнет сильно валиться, биться, опять вся потом пойдет — сразу человека за мной.

Конюх покосился на округлый живот.

— А жеребенок?

— Про жеребенка сейчас только гадать. Нам бы кобылу успокоить.

Я пробыл возле нее еще какое-то время. Рыжая пару раз дернулась лечь, потом прошла несколько кругов ровнее, перестала так часто оглядываться на живот. Пульс оставался учащенным, зато хуже ей при мне не становилось.

Срочности на ближайшие минуты я уже не видел.

— На рассвете приду еще раз, — сказал я конюху. — До тех пор смотри, следи за навозом.

Тот согласился и повел кобылу дальше.

Я вытер руки и повернулся к служке.

— Пошли обратно.

Он не двинулся.

— Госпоже скажешь сперва.

— Чего ей говорить? Кобыла терпит. Утром скажу, коли вызовет.

— Мне велели тебя после осмотра провести.

Я нахмурился.

— Кто велел?

Служка повел плечом.

— Из дома сказали. Госпожа за жеребенка боится.

Ответ вышел какой-то скользкий. Вроде все по делу, а ухватиться не за что.

— Передай сам: сейчас кобыла на ногах, боль немного отпустила. До утра смотреть надо.

— Я конюх, что ли, объяснять ей? Потом меня же спросят, чего Сухого привел и назад увел.

Он сказал это с такой служивой досадой, что я даже усмехнулся. Действительно, посыльному меньше всего хотелось отвечать за мои решения.

— Ладно.

Мы вышли из конюшни.

До жилых покоев было совсем близко. Пока шли, неприятное чувство вернулось. Причины я толком не находил. Кобыла настоящая, конюх настоящий, приступ я видел собственными глазами. Посыльного узнают на монастырском карауле и здесь, у внешнего двора. Даже если кто-то хотел вытащить меня ночью за стену, устраивать ради этого настоящую колику у жеребой кобылы было слишком уж хлопотно.

Хотя после Федьки…

Я оглянулся на конюшню. Рыжую еще водили под навесом.

— Елена Ивановна сама к ней не выходила? — спросил я.

— Ночь же.

Разумно.

— Тогда чего меня к ней тащить ночью?

Служка остановился.

— Сухой, мне велели привести тебя. Я привел. Хочешь — сам у двери скажи, что не пойдешь.

Раздражение у него выглядело настоящим. Человек промок, поднялся среди ночи, сбегал до монастыря, дождался, пока я возился с лошадью, и теперь хотел сдать поручение с рук.

Я пошел дальше. У крыльца служка меня оставил.

— Туда.

Он ушел прежде, чем я придумал следующий вопрос.

В сенях горел один светильник. Из соседней комнаты вышла женщина лет сорока, накинув поверх рубахи плотную одежду. Кажется, я видел ее среди челяди Елены еще в дороге.

Она посмотрела на мои мокрые сапоги и спросила:

— Про кобылу?

— Про нее.

— Проходи.

Больше она ничего не сказала.

И это как раз было страннее всех прежних объяснений.

Я ожидал, что меня оставят здесь, позовут кого-нибудь из женщин, я передам состояние лошади и уйду. Вместо этого женщина взяла светильник и пошла в глубину дома.

Пришлось идти за ней. Первую дверь мы прошли. Потом вторую.

Я начал считать, сколько шагов отделяет меня от выхода.

В доме было тепло. На лавке лежала сложенная женская одежда, возле стены стояли небольшие башмаки. Конюшенный запах остался далеко позади.

Тут даже самому тупому коновалу становилось понятно: меня ведут совсем не туда, где мужчина вроде Сухого должен слоняться ночью.

— Постой, — сказал я.

Женщина обернулась.

— Я здесь скажу. Передашь Елене Ивановне.

— Мне велено провести.

— Кем?

Она нахмурилась.

— Что ты пристал? Сказали.

Опять ни одного имени.

Я увидел в окне монастырские стены, кажется там была кавалькада всадников с факелами. Странно. Хотя, ночь, дождь, монастырь забит государевыми людьми. Мало ли кто ездит по делу.

Женщина уже дошла до следующей двери.

— Здесь.

Женщина открыла дверь. Я все еще мог развернуться.

Вместо этого переступил через порог. В горнице горели две свечи. На лавке у стены была разобрана постель.

Елена Ивановна повернулась ко мне.

Она явно только встала: волосы свободно лежали по плечам, поверх домашней сорочки была наскоро наброшена теплая одежда.

Я остановился.

Елена посмотрела мне в лицо, и глаза у нее расширились.

— Арсений?..