Меня разбудил звук у двери, такой тихий, что сперва я не понял в чем дело. В обители и после отбоя кто-нибудь ходил по дворам: караульный менялся, конюх проверял стойла, служка тащил воду. Я собирался повернуться на другой бок, когда снаружи послышалось тяжелое дыхание, а следом кто-то заскреб ладонью по доске.

Я поднялся, накинул кафтан и отодвинул засов.

На пороге лежал Федька.

Он лежал боком, подтянув ноги, мокрые волосы прилипли ко лбу. Один сапог был весь в грязи, ладонь содрана, пальцы второй руки прижимали кафтан под ребрами. Я успел подумать, что мальчишка свалился где-то во дворе и добрался сюда за помощью, потом увидел кровь между его пальцами.

— Федька?

Он открыл глаза и попытался приподняться. Я придержал его за плечо.

— Лежи. Что с тобой?

Ответить он не смог.

Я распахнул дверь пошире и крикнул в проход, чтобы звали лекаря и кого-нибудь из караула. Потом опустился возле Федьки. Тянуть его за руки было нельзя, поэтому я подхватил мальчишку под плечи и таз, перенес через порог и положил на пол.

Он весил неожиданно мало.

Утром этот же малец крутился возле Тереха, пытался все увидеть воочию и заглядывал мне через плечо. Приходилось отгонять, когда лошадь могла ударить. Федька отходил на два шага и через минуту снова оказывался рядом. Его рука лежала у меня на колене, а пальцы еле двигались.

Я разрезал ткань вокруг раны. Странная рана. Будто клинок сбоку вошел под нижними ребрами. Узкий вход, глубину не определить. Живот напряжен, дыхание поверхностное, пульс частый и слабый. Кожа холодная, хотя в помещении было тепло.

Внутреннее кровотечение. Возможно, печень, крупный сосуд, селезенка, если удар пришелся с другой стороны, хотя… Да какая, к лешему, разница. Здесь даже хирург с нормальным инструментом имел бы мало времени, а у меня и подавно его нет.

Я сложил чистую тряпицу и прижал к ране. Федька дернулся.

— Потерпи, малой.

Сразу стало противно от собственного голоса. Ветеринарная привычка: говоришь животному спокойным тоном, хотя прекрасно знаешь, что оно не понимает слов. Лошади слышат голос и иногда перестают биться от этого. Федька же понимал каждое слово.

— Сейчас лекарь придет, — добавил я.

Он посмотрел на меня. В глазах появилось узнавание, и на секунду мне показалось, что сил у него больше, чем кажется. Федька попробовал вдохнуть глубже, поморщился и шевельнул губами.

Я наклонился к нему.

— Су… хой…

— Здесь я. Чего ты?

Федька хотел сказать еще что-то. По движению губ я даже попытался угадать слово, только воздуха у него уже не хватило. Пульс под пальцами пропал, потом вернулся двумя слабыми толчками. Я позвал его по имени, растер ухо, снова нащупал шею, хотя уже понимал, что поздно.

В дверях стояли двое. Первым вошел караульный из людей царевича, за ним монастырский служка с фонарем. Они застали меня на коленях возле мальчишки.

— Лекаря нашли? — спросил я.

— Побежали за ним.

Караульный подошел ближе и посмотрел на Федьку. Тот уже не дышал.

Я еще раз проверил пульс. Потом убрал руку.

Служка перекрестился.

— Господи прости…

Караульный ничего не сказал. Он смотрел то на меня, то на мальчишку. Потом тихо спросил:

— Это он тебя звал?

Я поднял голову.

— Что?

— Слышал у двери. «Сухой» сказал.

Я вздохнул.

— Меня.

Караульный задержал взгляд на моем лице, после чего велел служке привести старшего. Со стороны все выглядело скверно: ночью возле моей двери умирает мальчишка с ножевой раной, я стою над ним в крови, а его последнее слово…

Лекарь пришел вместе с несколькими людьми. Он опустился возле Федьки, приложил ухо ко рту мальца, затем к груди и почти сразу выпрямился. Делать ему было нечего.

Позже всех появился Терех. Видимо, его подняли в конюшне.

Старик протиснулся через дверь, увидел лежащего Федьку и остановился. Я впервые заметил, насколько стар он на самом деле. Обычно Терех двигался быстро, крепко ругался, за лошадью следил так, что молодые возле него выглядели сонными. Сейчас он медленно опустился возле мальчишки и провел пальцами по его мокрым волосам.

— Я послал его, — сказал он.

Никто не ответил. Терех поднял на меня глаза.

— К мерину. После вечери велел сходить, поглядеть, как стоит. Микита там оставался, а Федька все просился сам проверить.

Он говорил ровно, только ладонь так и держал у мальчишки на голове.

— Дурак старый. Сам бы дошел.

— Терех…

— Чего?

Я ничего подходящего не придумал.

Появление Зюзина сразу изменило порядок. Василий Григорьевич пришел наскоро одетым, с двумя своими людьми. Осмотрел помещение, спросил караульного, что тот видел и слышал, затем обратил внимание на мой рабочий нож.

— Этим одежду резал? — спросил он.

— Этим.

Один из его людей взял нож с пола и завернул в кусок ткани. Зюзин больше ничего про него не сказал.

— Арсений останется здесь до государева слова. Возле двери двоих. Из людей моих. Если кто станет звать его к коням либо к лекарям, сперва ко мне.

Я ожидал чего-то подобного и только покачал головой.

Терех попросил забрать Федьку.

Зюзин посмотрел на старика, затем позволил. Меня никто не вязал. Оружие, которое было при мне, забрали, у выхода встали двое.

Минут через двадцать подняли Ивана Ивановича.

Царевич вошел, кафтан он застегнул только до половины, волосы были наспех собраны. Следом держались двое ближних людей.

Он сначала подошел к Федьке. Терех встал и поклонился. Я просто склонил голову. Меня не покидало ощущение неправильности происходящего.

— Кто этот мальчишка? — спросил Иван.

— При конюшне. Мне помогал, Государь царевич.

— Почему ночью здесь оказался?

Терех тяжело вздохнул.

— Я его к мерину отправил. Поглядеть после холощения. До Сухого зачем пошел, не знаю.

Иван посмотрел на меня, потом на кровь возле порога. Караульный коротко передал все, что слышал — прибежал после моего крика, застал Федьку живым, услышал «Сухой».

Царевич спросил у меня только одно:

— Ты его до этой ночи чем-то обидел?

— Нет. Он за мной хвостом ходил, учиться хотел.

Терех подтвердил:

— Так и было.

Иван больше к этой теме возвращаться не стал. Он подозвал Зюзина и заговорил уже о другом:

— Затвори ворота, никого не выпускать. Старшие пусть соберут своих людей и скажут, кого среди них нет. Кто ночью стоял у дворов, кто ходил к конюшням, кто менялся на карауле — всех найти.

Потом обратился к монастырскому человеку:

— Отцу Евфимию передай пусть своих людей расспросит сам и пришлет к Василию Григорьевичу того, кто отвечает за ночную стражу.

Зюзин хотел что-то добавить, Иван поднял ладонь.

— Коли человек с ножом ходит рядом с моим двором, мне надо знать, кто его пропустил.

Вот тут все и зашевелились.

Через несколько минут из коридора уже слышались шаги и голоса. Одни уходили к воротам, другие будили государевых людей. Зюзин давал распоряжения своим, монастырский служка побежал к игумену.

Меня оставили там же.

Иван перед уходом задержался возле двери.

— Сухого пока держать здесь. Не бить и не вязать.

На этом все.

Терех ушел и унес с собой тело мальчишки, а я остался сидеть у стены между двумя караульными. На полу сохранились мокрые следы от сапог и темное пятно там, где я пытался удержать кровь.

Терех вернулся, дверь была приоткрыта. Он вошел молча, посмотрел по сторонам на моих «охранников», снял мокрую шапку и потер ее в руках.

— Микита у мерина всю ночь был, — сказал он наконец. — Федька к нему не приходил.

Больше старик ничего не добавил. Вот так

Тереха ушел. Один из людей Зюзина устал стоять и сел на лавку в коридоре, второй встал у косяка так, чтобы видеть меня. Дверь никто не запирал, веревок тоже не принесли. Формально я сидел в своей комнате, только стоило подняться и сделать пару шагов к выходу, караульный смотрел на меня взором вепря.

Я попросил таз с водой и к моему удивлению, служивый отправил служку за ним. Кровь на пальцах успела подсохнуть и забилась под ногти. Я оттирал ее медленно, ногтем проводил по ногтю, потом заметил тонкую царапину на костяшке и вспомнил, как утром Федька возле мерина лез руками куда не надо. Терех рявкнул, а я поймал мальчишку за запястье и переставил ладонь выше.

Я ополоснул руки еще раз. Вода порозовела, потом стала почти чистой. Вот и все, что осталось от человека на моих пальцах.

Через некоторое время пришел один из старших людей Зюзина, которого я видел в дороге. Он сел напротив, спросил, когда вернулся после вечери, с кем шел от конюшни и кто приносил мне еду. Я назвал двоих государевых конюшенных и монастырского служку. Потом он попросил показать руки, осмотрел кафтан и спросил про оружие.

— Нож был?

— Рабочий. Им Федьке одежду разрезал. Его уже взяли.

— Еще?

— Второй коновальский лежит среди инструмента.

Тот тоже забрали до разбирательства. Мужчина спросил, ссорился ли я с Федькой, приходилось ли бить его, жаловался ли мальчишка на меня другим. Я ответил, что отгонял его от лошадей, когда лез под ноги, а чтобы бить — не было такого.

— Терех видел. Микита видел. Да там вся конюшня видела, как он за мной таскался.

Старший выслушал и ушел. Через полчаса появился другой человек и спросил почти то же самое, только начал с конца: кто принес еду, во сколько я лег, выходил ли потом. По всему выходило, что рассказы собирают порознь и сверяют. Вполне разумный способ. Особенно с учетом того, что в этом веке половина следствия держалась на свидетельских показаниях.

К рассвету выяснилось, что после вечери меня действительно видели здесь. Федьку возле моей комнаты раньше никто не замечал, а до мерина он так и не дошел. Двое у двери при этом остались: Иван Иванович велел ждать его слова, и люди Зюзина исполняли приказ.

За окном понемногу светлело. По коридору ходили люди, несколько раз кого-то приводили на расспрос, доносились сердитые голоса. Один конюх долго доказывал, что проспал всю ночь и свидетелем тому половина клети. Мне принесли хлеб и теплую похлебку. Я съел пару ложек, посмотрел на корку хлеба и вспомнил еще одну совершенно ненужную сейчас вещь.

Федька собирал такие корки после еды и таскал молодой кобылке. Позавчера я поймал его возле стойла, когда он уже совал ей второй кусок. Мальчишка приготовился получать нагоняй, а вместо этого пришлось объяснять, почему нельзя лошади пихать все подряд. Федька выслушал и спросил:

— А что можно?

Хороший был мальчишка. Ему мало было услышать запрет, хотел знать, как правильно.

Я доел похлебку. Ел через силу.

Еще вчера собственное положение казалось мне вполне удачным. После поруба особенно. Я остался жив, ходил своими ногами, Бельский считал Сухого полезным, царевич помнил, кто вытаскивал его после той дряни, а Государь хотя бы выслушивал мои слова. В конюшне постепенно проникались уважением ко мне. Для попаданца, начавшего новую жизнь с царского посоха и тюремной ямы, все складывалось прилично.

Достаточно было посмотреть на двух вооруженных мужиков у двери, чтобы оценить успех по-новому.

Я сейчас не мог сходить к Тереху. Не мог узнать, куда отнесли Федьку. Если бы из конюшни прибежали за мной из-за больной лошади, караульный сперва отправил бы человека к Зюзину. Мое ремесло, знания и вся накопленная польза заканчивались у этого косяка, потому что царевич одним приказом велел оставить меня здесь.

Федькина жизнь держалась на еще меньшем. Терех кормил его, учил, ругал, иногда прикрывал от гнева других. При конюшне у мальчишки имелась работа, койка и перспектива через несколько лет стать настоящим помощником коновала. Но что-то случилось, из-за чего его убили.

Я вспомнил его лицо на пороге. Федька добрался до моей двери, хотя уже едва держался. Он успел выговорить только мое прозвище. Теперь другие люди решали, что означало это слово, а сам мальчишка лежал где-то у монастырских.

Самое неприятное заключалось в том, что я от него ушел совсем недалеко.

Бельский знает меня и пока держит при себе. Хорошо. Царевич обязан жизнью, Елена Ивановна тоже помнит, кто влез между ней и посохом. Государь позволил заниматься конями. Высоких знакомых для одного коновала набралось неожиданно много, только ни один из этих людей не был моим.

У Бельского свои дела и свои люди. Иван Иванович сегодня верит мне, а завтра может решить иначе. Елена Ивановна способна попросить за меня, Государь может одним словом перечеркнуть любую просьбу. Я жил за счет их расположения и все чаще забывал, насколько быстро такое расположение меняется.

Как это изменить?

Собственный двор? Нет. Земля? Нет. Люди, которые едят мой хлеб и потому пойдут за мной? Тоже нет. Даже нож, которым я вчера работал возле лошадей, сейчас лежал у людей Зюзина.

Я усмехнулся про себя. В моем веке вопрос личной безопасности решался замком на двери, полицией. Да хотя бы пониманием, куда бежать, если кто-то решил тебя прирезать. А в этом веке дверь вообще не помогала, для кого-то это вовсе не преграда.

С этим надо что-то делать.

Прятаться в конюшне и надеяться, что большие люди забудут про Сухого, уже поздно. Меня видел Царь, знает наследник, Бельский следит за каждым шагом. Да и Федька, похоже, получил ножом из-за меня. Иначе не шел бы ко мне и не звал бы меня. Не верю я, что его смерть не связана со мной.

Уйти в угол и стать незаметным после всего случившегося не получится.

Значит, оставался другой путь.

Я начал считать, что у человека моего положения вообще может быть своим. Дом. Люди. Земля или иной доход, который позволяет этих людей кормить. Чин, из-за которого тебя слушают. Служба, где отвечаешь за дело сам, а не числишься. Все это находилось выше моего нынешнего места, причем насколько выше, я пока представлял смутно.

Боярином человека вроде меня за пару удачных лечений, разумеется, никто не сделает. Тут даже знание будущего не поможет. Я впервые подумал о боярстве не как о красивом старом слове из учебника. В этом мире оно означало вполне понятную вещь, согласно которой у тебя было максимум прав, если не считать князей и царский род.

В любом случае, до боярина мне было далеко.

Под утро караульные сменились. Новый служилый вошел, оглядел комнату и спросил у прежнего:

— Этот?

— Этот.

Мужчины поменялись местами, старый ушел завтракать. Новый сел у двери, положив рядом оружие, и больше мной не интересовался.

Я лег поверх покрывала. Я лежал и слушал шаги в коридоре, при этом раз за разом возвращался к одному и тому же. Федька. Перед смертью он искал именно меня.

От этой мысли я всякий раз упирался в Ивана Ивановича.

Ладно бы речь шла только о посохе. Я оказался рядом, полез между Государем и Еленой Ивановной, сбил второй удар, царевич отделался раной. Такое еще можно списать на случай. Потом Иван начал сдавать уже совсем по другой причине: старая хворь, живое серебро, лекарские мази, неизвестное питье. И снова рядом оказался я, коновал, которому хватило ума хотя бы перестать пихать в больного яд.

Я знал его прежнюю судьбу. Он умер, наследником стал Федор. Дальше всплывал Годунов, потом смерть Федора, какая-то каша с самозванцами, поляками, Москвой и Смутой. Я помнил одно — Иван Иванович в моей истории до трона не дожил.

Здешний Иван жив, ехал верхом, интересовался Псковом, спорил с отцом, сердился. Его уже хоронили в моей памяти, а здесь он оказался вполне живым человеком со скверным характером и больными деснами.

И рядом была Елена Ивановна.

На дороге она осторожно слезала с коня, Аксинья все время держалась поблизости и следила, чтобы та меньше уставала. Живот у Елены скрыть было трудно. Я больше думал о дороге, тряске, еде и отдыхе, но теперь до меня дошла другая сторона дела.

В той истории, которую я знал, этого ребенка тоже не было.

Если Елена доносит и родит сына, после Ивана Ивановича появится еще один наследник. Живой человек, которого в моем прошлом вообще не существовало. Да, если будет дочь, тогда это иной разговор. Но сейчас-то есть шанс на сына.

Я сел, потер лицо ладонями и сразу поймал взгляд караульного. Тот стоял у двери, завернувшись в кафтан, и смотрел на меня со скукой. Я никуда не собирался, поэтому он быстро потерял интерес.

Мысль о предназначении мне не нравилась.

Я насмотрелся на людей, которые находили знаки судьбы в болячке любимой собаки. Один хозяин уверял, что его пес заболел после дурного взгляда соседки. У пса оказался съеденный носок и кишечная непроходимость. Там все решалось просто: рентген, операция, носок на столе.

Я попал в тело человека, который оказался возле одной из самых известных смертей русской истории. Потом сумел эту смерть отсрочить. После этого царевича попытались лечить и опять пришлось вмешиваться.

Если все это случайность, то случайность какая-то уж очень странная.

Я усмехнулся. Так можно дойти и до мысли, что Господь лично выписал мне направление в Александровскую слободу.

А может, меня действительно занесло сюда из-за Ивана.

Не обязательно ради великой Руси, спасения мира и прочей дребедени, которая приятно ласкает эго. Я вообще пока с трудом понимал, что происходит за пределами нескольких дворов, конюшни и царской семьи. Зато Иван Иванович был рядом, и его судьбу я знал.

Он уже пережил многое, значит, стоило хотя бы следить, чем его кормят, чем поят, что дают лекарские люди и как меняется состояние. Здесь я был способен принести настоящую пользу, даже понимая собственный предел. Человеческим врачом я за одну ночь не стал, зато отравление, обезвоживание, раны, лихорадку и дурное лечение видел достаточно, чтобы заметить опасность раньше многих здешних.

С Еленой сложнее. Беременность женщины и жеребость кобылы роднит физиология, а дальше начинаются такие различия… Лезть в роды я бы стал только при совсем уж крайней нужде. Зато питание, нагрузку, покой, признаки кровотечения, жар, обмороки и откровенно вредные снадобья сумею распознать. Если мне вообще позволят находиться рядом.

Потом вспомнился Иван Васильевич.

Сколько ему осталось в моей истории? Пару лет? Три? Точную дату я уже не помню. Знал только, что после смерти старшего сына Государь прожил сравнительно недолго, а затем началось царствование Федора.

По нынешним меркам Иван уже считался человеком в возрасте, хотя выглядел крепким. Жизнь у него тоже была такая, что одному перечислению хватило бы на несколько болезней: походы, посты, вспышки ярости, постоянное напряжение, тяжелая пища, лекарства, которые сами по себе яд. При дворе сына годами мазали ртутью. С чего мне было считать, что государева аптечка устроена разумнее?

Лезть к царю с советами глупо, значит, придется смотреть и ждать случая.

В голове понемногу выстроилась вполне земная работа. Удержать Ивана Ивановича. Помочь Елене пройти беременность, если допустят. Присмотреть за Государем, когда появится возможность. На Россию целиком я пока замахиваться не собирался. Мне бы с одной семьей разобраться.

На этом месте пришлось снова усмехнуться. Семья, конечно, попалась удобная для начинающего: царь, наследник, беременная царевна и человек с ножом где-то рядом.

К полудню у двери остался один человек, а вскоре убрали и его. Пришел Зюзин, сообщил, что мои слова подтвердили трое, и мне разрешили ходить по монастырскому двору. За ворота пока нельзя, к царевичу и государевым людям — только по зову. Он сказал все деловым тоном, как распоряжение о смене подвод, после чего ушел заниматься своими делами.

Я первым делом отправился в конюшню. Терех сидел у стойла вчерашнего мерина и молча вертел между пальцами маленький костяной свисток.

— Федькин, — сказал старик, когда я подошел. — Сам вырезал. Думал, лошади на него идти станут.

— Шли?

— Куда там. Один жеребчик от него чуть привязь не порвал.

Терех спрятал свисток за пазуху и занялся конем. Я помог осмотреть рану, проверил, как мерин ставит задние ноги, спросил про воду и корм. Животное выглядело терпимо, Микита ночью работу делал как следует. Я бы задержался возле стойла дольше, расспросил бы о соседних лошадях, посмотрел бы хромую кобылу. Но все валилось из рук. Каждый раз, когда рядом мелькал мальчишка примерно Федькиного роста, я невольно оборачивался.

Меня бесила моя немощность. Мне надо сменить статус. Из грязи в князи, как говорится. Только князем здесь за хорошую службу не становились. Для этого надо было правильно родиться, желательно лет за сто до собственного появления на свет и в подходящей семье. Значит, поговорку придется слегка поправить.

Боярин. Я сам усмехнулся своему размаху. Все же вернулся к той же мысли. А других вариантов нет ведь. Неделю назад меня вытащили из поруба, вчера я стоял рядом со старым коновалом на холощении жеребца, а сегодня уже примерял боярскую шапку.

С другой стороны, при Грозном высоко поднимались. Даже моих школьных знаний хватало, чтобы это помнить. Опричнина давно закончилась, зато бывшие опричники никуда не испарились. Кто-то получил земли, кто-то придворные места, кто-то сумел удержаться возле Государя. Василий Грязной всплывал в памяти. Зюзин тоже явно родился не с правом распоряжаться всем вокруг, однако сейчас одного его слова хватало, чтобы командовать здесь.

Я знал еще один пример. Бельский.

Когда Бельский входил в комнату, окружающие сразу понимали, чье слово там будет весить больше. При этом князем Богдан не был. Значит, дорога существовала.

Как именно она устроена, придется выяснять на ходу. Я пока даже придворные чины путал и мог запросто принять должность за родовое звание. Лезть с этим к первому дьяку тоже глупо: вопросы человека часто рассказывают о нем больше, чем ответы. Лучше сперва смотреть.

Я вышел во двор, собираясь дойти до кухни, когда навстречу попался молодой служилый из людей царевича.

— Арсений Сухой?

— Я.

— Иван Иванович требует тебя к себе.

Вот и первая проверка моей замечательной будущей карьеры.

Я поправил кафтан и пошел за ним. После ночного убийства государевых людей стало заметно больше, откуда только появились — не понятно. У ворот стояли вооруженные служилые, возле хозяйственных построек попадались люди Зюзина, а монастырская братия старалась обходить их стороной. Расспрос продолжался, только меня в него больше не втягивали.

Пока шли, я снова вернулся мыслями к боярству.

До боярина человеку моего положения еще карабкаться и карабкаться. Надо понять, за что Государь вообще начинает ценить служилого настолько, чтобы дать ему людей, имущество.

Сухой умел выполнять грязные поручения Бельского. Это уже давал некоторый плюс прежнему хозяину тела, однако такой дорогой я идти не хотел. Умение тихо ломать людям ребра в темных сараях вряд ли стоило превращать в главный талант.

Может, лошади?

Сколько их было у государя, я даже примерно не представлял. Сотни? Тысячи, если считать по разным дворам, табунам, походным запасам и молодняку? Армии тоже нужны кони, обозам нужны кони, гонцам, воеводам, государевой свите.

Мне даже самому стало интереснее. Лечить лошадь я умею. Следующий уровень — устроить работу так, чтобы десяток коновалов умел в «диагностику». Потом научить еще десяток. Наладить хотя бы простейший учет: от какого жеребца крепкий молодняк, у какой кобылы раз за разом проблемы, где чаще портят ноги, в каком дворе за зиму теряют больше коней. Местные знают огромное количество полезного, только знания сидят в головах отдельных стариков. Терех умрет — половину своего опыта унесет с собой, если не успеет передать мальчишкам.

Я вспомнил Федьку.

Передал.

Служилый, который вел меня, оглянулся:

— Чего отстал?

— Иду.

Пришлось прибавить шаг.

Если заниматься этим всерьез, одного меня не хватит. Нужны ученики. Потом человек, который умеет писать и считать. Потом несколько дворов, где мои порядки соблюдают постоянно, а не три дня после царского приезда. Значит, рано или поздно появятся люди под моей рукой.

Но все равно, для воплощения всего этого нужна власть. Боярство.

Мы прошли через внутренний двор. Возле входа в покои царевича стояло четверо вместо прежних двух. Один узнал меня и ничего не спросил, второй все равно проверил у провожатого, действительно ли Иван Иванович посылал за Сухим.

Пока ждали, я вдруг подумал, что самым коротким путем наверх может оказаться вовсе не Государь, а царевич. Иван Иванович меня знает. Я помог ему тогда. Елена Ивановна тоже помнит Сухого. Если будущий царь станет считать меня своим человеком, все изменится гораздо быстрее.

Вот только пока я оставался человеком Бельского.

И тут уже начиналось интересное. Богдан Яковлевич вряд ли обрадуется, если его служилый внезапно решит сменить хозяина. Да и царевичу еще надо внушить свою полезность.

Провожатый переговорил с человеком у двери, затем вернулся ко мне.

— Подожди здесь.

Я остался в сенях. Из комнаты царевича доносились голоса, разобрать слова не получалось. Один раз заговорил сам Иван Иванович, и по тону стало понятно: разговор внутри идет совсем не мирный.

Через несколько минут дверь открылась. Мимо меня прошел человек Зюзина, которого я видел ночью. Лицо у него было явно недовольное.

Служилый выглянул наружу:

— Сухой, входи.

Я переступил порог.

Иван Иванович стоял возле стола. Перед ним лежало что-то небольшое, прикрытое куском полотна. Царевич поднял голову и посмотрел на меня.

За последние дни я видел его злым, больным, упрямым и уставшим.

Так он на меня еще не смотрел.