Ноябрь 1581 года

Иосифо-Волоцкая обитель

Дождь зарядил надолго. В хозяйственном дворе все еще работали, государевых лошадей кормили до монастырских, меняли подстилку, сушили сбрую, проверяли привязи. Потом люди один за другим расходились под крыши. Остались сторожа, несколько конюхов да те, кому выпало ночное дежурство.

Федька как раз надеялся, что его сегодня пронесет.

Терех быстро разрушил его надежду. Подозвал его к двери конюшни, сунул небольшой фонарь и велел перед сном сходить к гнедому, которого холостили.

— Посмотри, ест ли. Воду пил — тоже глянь. Кровь опять сильно пойдет либо на ноги подняться не сможет — беги за мной. А уши прижимает — близко к морде не суйся. После всего этого он кусачий будет.

Последнее объяснять Федьке не надо было. Он видел, как этот самый жеребец еще до этого едва не прихватил Федота за плечо. Федька был уверен, что причин для доброго отношения к людям у коня стало еще меньше.

Мальчишка спрятал фонарь под полой кафтана и побежал через двор. Пока добрался до первого сарая, вода просочилась за ворот и потекла между лопаток. Он выругался про себя, переступил глубокую колею и назад решил возвращаться другой дорогой, под навесами. Терех мог сколько угодно говорить, что хороший конюх сырости не боится; сам старик почему-то спал в сухой клети.

Впрочем, долго злиться на него Федька не умел. Сегодня Терех впервые позволил ему почти весь день держаться рядом, пока работали с государевым коневалом. Сам Арсений Сухой стоял тут же, смотрел, спрашивал, иногда говорил что-то, после чего Терех ворчал, а опосля все-таки делал по-суховски.

Федька до сих пор не решил, что больше всего ему нравится в Сухом.

Он знал Арсения только по рассказам. Государевы конюшенные поведали этих рассказов столько, что мальчишка не знал чему верить. Говорили, Сухой служил еще при прежних опричных и Богдан Бельский держал его для таких дел, о которых лишний раз не спрашивают. Один возница уверял, что Арсений как-то привел троих связанных изменников один, хотя посылали с ним еще двух людей. Куда делись двое, возница не знал, зато говорил шепотом, пугая Федьку.

Другой рассказывал, что Сухой способен убить человека ударом сапога.

Вот тут Федька сомневался. Одного — пожалуй. Если хорошо попасть. А двоих подряд — уж вряд ли.

А вот история про царевский посох сомнений не оставляла. Слишком много людей твердили одно и то же. Государь разгневался на Елену Ивановну, царевич полез заступаться, а Сухой оказался между ними. Получил по руке, прикрыл царевну и потом еще остался рядом, когда Иван Иванович слег.

Дальше начиналась самое интересное. Одни говорили, царевича что чуть не долечили до смерти. Другие уверяли, что кто-то дал ему яд. Кто-то сказывал про лекарского помощника, которого потом нашли мертвым. Во всех рассказах Сухой каким-то образом оказывался рядом и заставлял делать так, как он велит.

Федьке это нравилось. Убить человека, если верить старшим, в государевой службе умели многие. А заставить царских лекарей слушаться коневала — вот дело.

Сам Арсений оказался совсем не таким, каким Федька представлял человека Бельского. По двору ходил спокойно, оружием перед людьми не бренчал, на окрики редко оборачивался. Зато коня мог долго рассматривать. Распущенную подкову в дороге первым заметил. Здесь спорил с Терехом из-за горячей воды перед холощением, потом стоял рядом и следил и за кровью, и дыханием.

А еще Сухой слушал. Это Федька заметил.

Терех старше, при монастырских лошадях всю жизнь, и молодой государев человек вполне мог бы начать показывать, чему его при дворе научили. Арсений вместо этого смотрел, как старик валит жеребца, и рот попусту не раскрывал. Потом уже спросил про лещетки, про кровь, про уход. Федька тогда решил, что настоящий мастер, видно, потому и мастер, что умеет отличить дело от пустой похвальбы.

Самому ему до такого было далеко.

Сегодня утром он оставил скребницу у чужого стойла и вспомнил о ней только опосля кормления, жаль Терех нашел раньше. Обошлось без подзатыльника потому, что рядом оказался Сухой. Старик уж поднял руку, потом заметил коневала и ограничился обещанием однажды привязать Федьке потерянную скребницу к поясу вместе с кормушкой.

Арсений тогда усмехнулся и ни слова не сказал.

Федька после этого скребницу больше не выпускал из рук, аж до самого обеда.

Когда-нибудь он тоже хотел стать коневалом. Не просто человеком, который умеет наложить снадобье на содранную кожу или выдернуть камешек из копыта. Чтобы привели к нему коня, а он по походке понял, где беда. Чтобы старшие слушали, да государевы люди знали его имя.

Про Бельского, изменников и сапоги Федька в мечтах пока не заходил. Тут бы сначала стоило научиться не путать недоуздки.

Он миновал сарай с сеном и свернул к длинной хозяйственной постройке. Через двор было ближе идти, только там вода стояла почти по щиколотку. Под навесом лежали сложенные на зиму оглобли, снятые колеса и старые хомуты, которые собирались чинить весной. Здесь ветер доставал меньше, пахло древесиной.

Федька пригнул протиснулся между телегой и стеной. До конюшни оставалось совсем немного. Проверит мерина, поправит солому, если Микита опять поленился, и обратно.

За телегами кто-то говорил.

Федька остановился. Их было двое. Один стоял ближе к краю навеса, другой дальше, возле стены. Лица в темноте было трудно разобрать. По голосам Федька понял, что один старше и выше положением. Второй осторожно отвечал ему, иногда быстро, юудто оправдывался.

Федьке чужие разговоры были ни к чему, поэтому он хотел выбраться наружу и обойти сарай под дождем, когда услышал знакомое имя.

— Сухой все время мешает.

Федька остался у стены.

В любой другой раз он бы ушел, только имя Сухого прозвучало слишком уж к месту.

Мужчина, стоявший ближе к краю навеса, оправдывался. Федька видел его только сбоку: широкие плечи под намокшей тканью, рукоять оружия у пояса, сапоги доброй кожи. Второй почти все время оставался в тени. Иногда тот поднимал руку, и на пальце поблескивал перстень. Федька перестать шевелиться. Перед таким человеком конюшенный мальчишка был — никто и звать никак.

— Я в первый раз передал вовремя, — говорил служилый. — Раньше и передать было нельзя. Она только к себе ушла.

— Государь поверил?

— А ему много и не требовалось. Сказали, что жена царевича ходит перед людом в чем попало, государь сам захотел увидать.

Старший тихо выругался.

— Хотели ссоры. Получили полдвора видоков. Еще и Сухой этот…

— А кто мог знать, что он туда сунется?

— Для того людей вокруг и держат, чтобы знать.

Федька от страха закрыл глаза. Смысл услышанного складывался медленно. Про тот день в Слободе рассказывали так, что Федька мог повторить все почти слово в слово. Государь увидел Елену Ивановну недостаточно одетой, разгневался, стукнул посохом, Сухой принял гнев на себя, дальше полез царевич, потом снова Сухой. Выходило, государь оказался возле ее покоев не случайно. Кто-то дождался нужного времени и отнес ему весть.

Тем временем под навесом продолжали спор.

— Если бы государь только выгнал ее от сына, нам и этого хватило бы, — сказал старший. — Или запер, отправил к родне, устроил такую ссору, чтобы Иван за жену отца возненавидел. Ты зачем теперь рассказываешь мне, куда он должен был посохом приложиться?

— Я такого не говорил.

— Говорил. Ты все считаешь, что одним ударом можно было бы все решить. С государем так не получится. Он сегодня ударит, завтра простит, послезавтра велит привести обратно. Нам нужен был разлад, а не гадание, кого он там покалечит.

Федька чуть подался вперед. Он хотел провалится под землю от того знания, что получил. Эти двое не знали, что сделает царь. Они рассчитывали, что добром встреча не кончится. Государев нрав им был достаточно знаком.

Служилый ответил после небольшой паузы:

— Все равно вышло бы лучше, кабы Сухой не влез. Царевич сам уже на отца шел.

— Сам. И остался жив.

— Тогда еще никто не знал, чем кончится.

— После-то знали…

Дождь за краем навеса бил по земле сплошной серой полосой. Федька почувствовал, как по затылку потекла холодная вода: крыша здесь протекала, но отодвинуться ему было нельзя. Он только втянул голову в плечи.

Разговор перешел на царевича.

— После удара лекарские люди сказали, что ему худо, — произнес служилый. — Тогда и сделали, как было велено.

— Сделали плохо.

— Он питье получил.

— Один раз.

— Должно было хватить.

Старший что-то сказал. Федька различал край его лица, только понять, кто перед ним, все равно не мог. Борода, шапка, темная одежда — таких при государевом дворе десятки, если смотреть издали.

— Если бы хватило, Иван сейчас лежал бы в земле. А он в монастырь на коне приехал.

Служилый заговорил резче:

— Потому что Сухой лекарей перетряхнул. Убрал все, что давали. Воду сам велел носить. Кто от коневала такого ждал?

— Оправдываешься. Опять?

— Я говорю, что случилось.

— А случилось то, что наследник жив.

Федька перестал думать о мерине.

Служилый прошел несколько шагов под навесом и остановился совсем близко к телеге, за которой прятался мальчишка. Федька видел мокрый подол его кафтана и ножны. Захоти мужчина пройти еще немного — увидел бы перепуганного мальчишку.

К счастью, он повернул обратно.

— С лекарским все было чисто, — сказал он. — Чего теперь вспоминать?

Старший сразу ответил:

— Чисто? Бельский уже в Слободе людей таскал на расспрос. Помощник прожил бы еще день — заговорил бы. После его смерти вопросов больше стало.

— Живым оставить?

— Раньше убрать.

— Раньше-то он молчал.

— Значит, следить надо было лучше.

Служилый пробормотал ругательство.

— Я следил. Он начал метаться после того, как царевич пришел в себя. К лекарю полез, потом к одному из дворни. Еще немного — дошел бы куда следует.

— Все равно, зря ты его повесил. Умыкнуть для начала, дабы понять до чего удумал.

Федька с трудом удержался, чтобы не отшатнуться от стены.

Служилый чуть повысил голос, но дождь все равно хорошо скрывал звуки:

— А что оставалось? Он видел человека, который принес питье. Имя мог вспомнить. Пузырек при нем оставили, остальное тоже. Пусть бы думали, что сам в это полез, испугался и петлю на себя накинул.

— Не подумали.

— Откуда мне было знать, что Бельский начнет разбирать каждую тряпку?

— Бельский потому и жив до сих пор, что этими делами занимается.

Дальше несколько слов заглушил особенно сильный порыв дождя. Федька услышал только «лекарь», «чужой человек» и снова «склянка».

Мальчишка боялся, что сердце, которое пыталось выпрыгнуть из груди, предаст его и служивые заметят мальца.

Он теперь узнал еще и то, что помощника лекаря убили.

Тот самый человек под навесом либо сам затянул ему петлю, либо стоял рядом, когда это делали. Значит, все, о чем шептались после смерти царевича… Федька мысленно поправился. После болезни царевича. Иван Иванович ведь выжил. Благодаря Сухому.

Тут ему стало еще страшнее.

До этой минуты разговор можно было принять за что угодно: придворную пакость, попытку поссорить царя с сыном, месть Елене Ивановне. Эти двое спокойно обсуждали смерть лекарского служки.

Федька стал прикидывать путь до конюшни. Если выйти назад, придется пройти вдоль стены, потом через открытый двор. До караула ближе, только там спросят с него. А он никого не хотел видеть, а то ведь мало ли кто проговориться, что Федьку видали в это время.

К Тереху идти тоже было страшно. Терех человек уважаемый, только против знатного господина он не пойдет.

Сухой — другое дело. Он служит Бельскому. Сухой уже один раз полез во все это. Если половина рассказов про него правда, он хотя бы поймет, что делать.

Федька собирался тихо отползти назад, когда старший снова назвал Арсения.

— А Сухой после того помощника что-нибудь нашел?

— Ничего.

— Уверен?

— Да.

Старший помолчал.

— Он все время оказывается рядом.

— И я об этом твержу.

— Говорить поздно. Сделано?

Служилый ответил тише, и Федьке пришлось вытянуть шею.

— Сделано. Как условились.

— Никто не видел?

— Никто.

Федька крепче сжал край кафтана. О чем именно они говорили, он не понял. Мальчишка стоял у стены, стараясь даже ногой лишний раз не шевельнуть. Уходить было страшнее, чем оставаться. Стоило задеть доску или опрокинуть что-нибудь в темноте, и двое под навесом сразу поняли бы, что рядом все это время их подслушивали.

Служилый сказал:

— Дальше тянуть тоже дурно. При царевиче он день ото дня все крепче садится.

Старший задумчиво ответил:

— Запона у него лежит?

— Я сам положил. На ночлеге, когда он к лошадям ушел. Мешок в телеге оставался, возле него один возница крутился. Дождался, пока тот отвернулся, сунул глубоко под одежду и завязал обратно.

— Хорошо положил?

— Не выпадет. Если токмо сам полезет — найдет.

— Рано ему находить.

Федька нахмурился. Он не понимал о чем речь.

Служилый переступил с ноги на ногу.

— Я все одно не понимаю, зачем было золото таскать. Прижать его можно проще.

— Ты уже делал проще.

После этих слов второй мужчина примолк. Старший продолжил:

— Мертвый Сухой сам по себе нам мало даст. Иван жив. Жена при нем. Ребенка носит. Еще и Бельский после каждой смерти начнет землю носом рыть. Нам надо, чтобы Иван сам от Сухого отвернулся.

— За украденную запону?

— За одну запону человек жену не убивает и верного слугу тоже. Она нужна после.

Федька подобрался. Разговор про украшение оказался только началом.

— После чего?

— После того, что увидит.

Служилый помолчал, потом усмехнулся:

— К Елене его хочешь привести?

— Сам он к ней ночью не пойдет.

— Значит, позовут.

— С каким делом?

Старший раздраженно фыркнул. Потом служилый сказал:

— У нее кобыла есть. Та рыжая, что вместе с женским двором пришла. Елена ее еще от отцовых людей получила, сама смотреть ходит. А недавно слух пустили де кобыла-то жеребой стала.

— И?

— Заболеет кобыла. Сухого позовут.

— Сильно заболеет?

— Смотря что сделать.

Старший сразу оборвал:

— Лошадь не губи. Дохлая кобыла ни к чему, конюхи начнут искать причину, а Сухой тем более полезет разбирать. Нам надо, чтобы он возле нее повозился и решил, что дело поправимое.

Федька впервые за весь разговор подумал о Терехе. Старик за лошадь, нарочно испорченную, собственными руками мог бы человека прибить, а потом уже думать знатный тот аль простой. Только сейчас Терех спал далеко отсюда и ничего не слышал.

Служилый заговорил уже деловее:

— Можно вечером дать ей такого, от чего живот прихватит. Малость. Будет переступать, на брюхо смотреть, потеть. Коновал придет и задержится.

— Ты опять за свое. После лекарского я никаких склянок видеть не хочу.

— Тогда корм.

— Разберись сам. Главное, чтобы лошадь осталась жива.

Второй тихо проворчал что-то себе под нос, однако спорить дальше не стал.

— Допустим, Сухой пришел к кобыле. Елена-то при чем?

— Ей скажут, что с любимой лошадью худо. А та еще и понесла. Бабы, они такие, забеспокоится. Ночь, все уже разошлись. Она сама выйдет.

Федька мысленно перекрестился.

Служилый остался недоволен:

— А если она сама выйдет тепло одетая, со всеми своими бабами?

— Тогда ничего не будем делать. У нас времени достаточно. Елену среди ночи поднять нетрудно. Сегодня кобыла, завтра еще что-нибудь. Рано или поздно выйдет поспешно.

— И Сухой будет во дворе при лошади. Что Ивану с того?

— Подумай, дурья твоя башка. Царевичева жена в исподнем да на конюшне с коневалом.

Даже Федька представил немудреную задумку.

— Достаточно, чтобы Иван вошел и увидел Сухого возле жены ночью.

— Она может уже одеться.

— Может.

Старший ответил спокойно, будто не придумывал каверзу.

— А может выйти наспех, в домашнем, волосы кое-как убрать. У нее лошадь бьется животом — долго наряжаться станет? Мы не знаем. Потому и нужен случай, а не скоморошье представленье.

Служилый хмыкнул:

— А царевича кто туда приведет?

— Тот, кого он знает. Скажет, что Сухой ночью возле Елены. Больше ничего.

— Иван спросит зачем.

— Пусть спрашивает. Ему ответят: сам увидишь.

Федька вспомнил Ивана Ивановича на дороге. Царевич говорил с женой тихо, помогал ей на разбитой дороге. Представить, что он вдруг кинется убивать человека, было трудно. Видимо, служилый думал так же.

— А если войдет и сперва разберется?

— Значит, разберется.

— Тогда вся затея впустую.

— Нет. Тогда найдется запона.

Федька даже рот приоткрыл.

Старший пояснять долго не стал:

— Иван увидел ночью Сухого у жены. Потом узнает, что в мешке Сухого подарок от его жены. Ежели это было бы от благодарности — она бы при царевиче его преподнесла бы. А так — это ж полюбовник ее. После такого пусть коневал рассказывает хоть до утра, зачем ходил к кобыле.

— Тогда и о родстве Ивана с не рожденным еще ребенком будет слушок, дескать ндитя у наследника — не его.

Федька стоял с открытым ртом. Весь мир закрутился вокруг, он и в мыслях не мог представить такого коварства.

Служилый снова вернулся к главному:

— Думаешь, Иван его ударит?

— Может. Он-то в царя нравом.

— А если не ударит?

— Посадит под стражу. Выгонит от себя. Перестанет пускать к лекарям. Рассорится с женой. Любой исход лучше нынешнего. А там и сами доделаем начатое.

— Елену тронет?

— Может.

— Беременную?

— Если допустит мысль, что ребенок не его, то даже не обратит внимания.

Федька вдруг понял, что эти люди просто собираются толкнуть людей в ссору и взять то, что получится.

Служилый потер сапогом землю.

— Если ребенок все-таки родится, дальше хуже будет.

— Потому и надо быстрее. Пока Иван жив, Федор остается вторым. Родится сын — за Иваном появится еще один.

— Федор тихий.

— Федор слушает. С ним договориться можно. Этот станет государем — сам решать полезет. Отцу уже сейчас перечит, воевать просится, в приказы суется. Дай ему венец — возле себя мало кого оставит.

— Может, такой и нужен.

Старший резко повернулся к нему.

— Ты о государстве вспомнил?

Служилый промолчал, потом пробормотал:

— Я о том, что Иван крепче стал.

— Благодаря Сухому.

Дождь за навесом немного ослаб. Федька различал уже отдельные капли, падавшие с края крыши в лужи.

— Ладно. Когда? — вдруг спросил служилый.

— Пусть Сухой покрутится возле царевича, пусть Иван привыкнет, что тот рядом. Потом одна ночь все перевернет.

— Завтра?

— Посмотрим.

Федька стоял у стены и уже почти не помнил, зачем вообще вышел ночью к конюшне. Он слушал еще несколько мгновений, потом осторожно отодвинулся от щели между телегами. Хватит. Он итак слишком многое узнал. Нужно все Сухому рассказать.

Федька решил пробираться к клетям, где разместили государевых конюшенных. Отсюда имелось два пути. Короткий проходил через открытый двор, второй шел вдоль задней стены сараев, потом через старый навес к конюшне. Сейчас разумнее было держаться темноты.

Под ногами лежали обрезки оглобель, старые хомуты; Федька знал этот навес давно и обычно проходил здесь даже впотьмах. Оставалось обогнуть телегу и добраться до задней стены.

За перегородкой служилый что-то спросил про кобылу. Старший ответил, слов Федька уже не разбирал. Мальчишка переставил ногу, потом еще одну и попробовал боком пройти между бочкой и сложенными деревяшками.

Сапог попал краем в лужу. Вода хлюпнула под подошвой.

Разговор не оборвался. Федька остановился. С крыши лило, возле края навеса вода барабанила по деревянной колоде, во дворе ветер шевелил створку сарая. Можно было надеяться, что мужчины спишут звук на дождь.

Он осторожно отступил.

Локоть задел жердь, которую кто-то поставил к стене. Федька успел поймать ее обеими руками, только нижний конец все же стукнул по доске.

— Кто там? — спросил служилый.

Сердце готовилось выпрыгнуть из груди. Федька бежал.

Он проскочил между телегами и выскочил под дождь. Позади послышались торопливые шаги, затем мужчина окликнул его:

— Эй, малый! Стой!

Федька припустил еще сильнее.

Через десяток шагов он понял, что его догонят, поэтому он резко свернул к кормовым сараям.

Здесь он был дома. Между двумя амбарами оставался узкий проход, которым редко пользовались, в середине торчал выступ, дальше приходилось протискиваться боком возле сложенных дров. Федька проскочил туда.

Служилый за спиной выругался. Через несколько мгновений послышался треск сучьев — тот полез следом и зацепил поленницу.

Федька вынырнул в маленький двор за конюшней. Отсюда до клетей государевых людей можно было пройти через сами стойла, потом пересечь двор у гостевых построек. За последние несколько дней он бегал здесь десятки раз за водой, кормом и сбруей, поэтому в темноте ориентировался лучше преследователя.

В конюшню Федька влетел через боковую дверь. Ближайшие лошади задвигались, одна всхрапнула и дернула привязь. Мальчишка сразу сбавил шаг: нестись между крупами и получить копытом сейчас было бы особенно обидно.

— Малый, стой! — позвал служилый. — Дурь не твори. Скажешь, что слышал, и разойдемся.

Федька тихо пошел дальше между стойлами.

«Разойдемся», ага, так Федька и поверил. Лекарский помощник, наверное, тоже надеялся с кем-то разойтись.

Мальчишка выбрался через дверь. Мокрый кафтан отяжелел, вода хлюпала в одном сапоге. В груди уже саднило, зато погоня отстала. Федька пересек узкий проход между сараями, пригнулся под навесом и увидел впереди огонь возле гостевых клетей.

Туда.

Арсений должен быть там, он спасет. Опричники бывшими не бывают. Федька даже представил, как сейчас ввалится к Сухому весь мокрый, начнет рассказывать про убийство царевича, запону и неизвестного господина с перстнем. Лишь бы успеть.

До Сухого оставалось совсем немного.