До завтрака я пришел к конюшенному двору. В стойлах раздавали сено, в проходах убирали навоз, у открытых дверей белел пар от конского дыхания. Мороз за ночь прихватил землю. Я бы с удовольствием проспал еще час, только вчерашний разговор с Евфимием и обещанное холощение подняли меня раньше монастырского колокола.

Терех уже занимался жеребцом. Седой коновал работал не один: рядом стояли трое взрослых помощников, один держал коня на недоуздке, еще двое готовили место за сараем. Никто не собирал любопытных, мужики двигались по привычке, как наши хирурги перед плановой операцией, только вместо халатов на них были овчинные кафтаны, а вместо операционной — двор.

Я подошел к темно-гнедому. Вчера из-за изгороди он казался крупнее, при хорошем свете я разглядел его. Молодой, хорошо обросший к зиме, с широкой грудью и сильным крупом. Жиром его не раскормили, мышцы под шерстью прощупывались. На передних ногах копытный рог чистый, бабки крепкие.

Терех дал мне закончить осмотр, хотя по лицу было видно, что все это он уже проделал раньше.

Я попросил помощника придержать голову и осторожно прошел рукой под живот. Жеребец напрягся, переступил задними, прижал уши.

Жеребец недолго терпел. Когда я отошел, он резко развернул голову и попытался прихватить меня зубами. Помощник успел укоротить повод.

— Вчера Федота достал, — сказал Терех, показывая на молодого мужика с заштопанным рукавом. — Через кафтан щипнул. Кожу содрал.

— За это холостите?

Терех хмыкнул.

— За укус коня резать — лошадей не напасешься. Нам он жеребцом ни к чему. Мерином работу найдет.

Ответ был настолько хозяйственным, что я сразу вспомнил собственных клиентов, которым приходилось объяснять про гормоны, драки, побеги за кобылами, содержание рядом с другими лошадьми. Здесь считали проще, производителей требовалось несколько, а рабочих коней — много.

Терех сам продолжил, пока помощник водил жеребца шагом по двору:

— Матка у него добрая, в телеге ходит крепко. Отец тоже исправный, только таких у нас хватает. Оставишь всех жеребцами — потом загон строй и двух мужиков приставляй. А толку? Кобыл все одно каждому не дадут.

— На племя лучших выбираете?

— А кого еще? — Терех посмотрел на меня. — У одного ноги лучше, другой потомство дает крепкое, третий ростом вышел, а дети от него дрянь. Ради красивой морды овес не сыплют.

— Того красавца тоже овсом кормят, — сказал я.

Терех прищурился.

— Того тронуть пока никто не даст. За него серебра столько отдали, что, если я нож рядом положу, меня самого повалят.

Один из помощников усмехнулся. Терех махнул рукой в сторону дальних стойл.

— Третий год лучших кобыл к нему водят. Некоторые потом опять гуляют. Жеребят мало, великого чуда среди них тоже не видать.

— Еще год подождет?

— Может, и подождет.

Молодого жеребца тем временем снова поставили у стены. Он нервничал больше прежнего: переступал, тянулся к соседним стойлам, дважды попытался прихватить повод зубами. Терех попросил людей вывести его за сарай.

Я пошел следом и только там понял, сколько работы они сделали до моего прихода.

Площадку выбрали на ровной земле. Соломы набросали толстым слоем, большие камни убрали, телегу откатили. Рядом не осталось ни колод, ни оглобель, ни хозяйственной рухляди, об которую конь мог разбить ногу. Даже место для людей Терех продумал заранее: с одной стороны хватало пространства отойти при рывке, с другой стенка сарая находилась достаточно далеко.

Он принес свернутую толстую веревку и передал одному из помощников. Тот медленно пропустил всю длину через ладони, проверяя потертости. Потом Терех сам осмотрел петли и один участок велел перевязать заново.

Мне стало по-настоящему интересно. В современной практике повал большого животного тоже сложная штука. Самая опасная часть начиналась когда лошадь ложилась: где стоят люди, куда уйдет корпус, что окажется под ногами, кто держит голову. Только современному врачу многое облегчали препараты и оборудование.

Седой поставил одного человека у головы, второго отправил к боку. Федоту с зашитым рукавом велел отойти дальше.

— Ты вчера уже полез… На сегодня хватит.

Парень спорить не стал, видимо, урок на плече еще болел.

Терех провел жеребца по площадке, посмотрел, как тот ставит ноги, после чего подвел к краю соломы, а потом подозвал меня.

— Сухой, раз пришел работать, стой здесь. Смотри на круп и на веревку. Потянем — держи. На руку конец не мотай.

— Да знаю.

— Вот и хорошо.

Я усмехнулся и взял свободный конец. Жеребец почувствовал веревку на ноге и подобрался. Терех остановился, дал ему переступить, погладил по шее, попросил помощника чуть ослабить повод. Никто не торопился. Старик ждал, пока конь перестанет пятиться.

Я следил за ним и постепенно понимал, что лучше лишний раз не открывать рот. Терех не объяснял каждое движение, зато видел жеребца. У меня было образование, хирургическая практика, а у него — столько повалов…

— Класть будем налево, — сказал Терех, когда жеребец успокоился. — Голову держит Микита. Степан берет здесь. Сухой остается на месте. Если пойдет на тебя, веревку бросай и уходи, ты Государю нужнее.

Он еще раз проверил, где стоят люди. Я перехватил веревку. Под ногами у жеребца хрустела примятая солома; он водил ушами, косился на нас. Кажется, он явно понимал, что привычной прогулкой дело не кончится.

Я уже было подошел ближе, рассчитывая хотя бы помочь с веревкой, однако старик ткнул пальцем в край площадки:

— Так, встань там. Оттуда все увидишь.

— Чего это? Руки вроде на месте.

— Думаю, тебя надо в сторону. Микита со Степаном со мной который год валят. Они знают, куда я шагну, я знаю, куда они побегут. А тебя еще угадывать придется.

Возразить было нечего. Я отошел к стене сарая, откуда видел площадку целиком.

Жеребец стоял на соломе и относился к происходящему с настороженным любопытством. Микита держал его за недоуздок возле головы, Степан работал с длинной толстой веревкой. Терех никуда не спешил. Провел ладонью по ноге, поправил петлю, заставил помощника переступить на полшага и снова оглядел землю вокруг.

В моей голове слово «повал» почему-то рисовало несколько здоровых мужиков, которые дружно наваливаются на коня и надеются победить числом. Здесь никто силами не мерился.

Веревку провели так, чтобы в нужный миг ограничить движение одной из ног. Третий помощник ждал. Жеребец переступил.

Терех поднял ладонь, останавливая людей.

Еще шаг. Конь потянулся мордой к веревке, фыркнул, попробовал ее губами. Микита отвел голову и погладил по шее. Через несколько секунд жеребец успокоился.

— Сейчас? — тихо спросил Степан.

— Рано.

Я невольно усмехнулся. Две минуты назад мне казалось, что главным человеком здесь будет тот, кто сильнее тянет, а оказалось, главным был старик.

Терех смотрел на ноги. Когда жеребец переступил ногами, старик коротко сказал:

— Бери.

Дальше все заняло несколько секунд.

Помощники выбрали веревку, жеребец попытался снова переступить и обнаружил, что ногу не поставишь куда хотелось. Он вскинул голову, подался в другую сторону, Микита пошел вместе с ним. Терех оказался у плеча и направил движение туши.

Конь еще попробовал вернуть равновесие. Почти получилось.

Терех спокойно дождался следующего шага.

И вот тогда огромный гнедой неожиданно оказался на боку.

Никакого красивого падения, конечно, не вышло. Жеребец плюхнулся на солому, задрал голову и будто решил, что произошла чудовищная ошибка, которую окружающие должны исправить.

Люди вокруг считали по-другому. Микита удерживал голову, Степан с товарищем занялись ногами.

Я стоял в стороне. У Тереха отсутствовали седативные препараты, зато имелось то, что никаким оборудованием не заменишь: он отлично знал поведение лошади. По одному движению крупа он понимал, что жеребец сейчас попробует сделать. Заранее отводил помощника на полшага. Ослаблял путы, когда требовалось, и снова выбирал слабину, если конь начинал собираться.

Я в такой компании был лишним, поэтому меня правильно оттеснили.

И это, надо признать, слегка задевало профессиональную гордость.

Совсем слегка. Когда жеребец улегся и перестал предпринимать попытки встать, Терех обошел его кругом. Проверил голову, положение ног, саму веревку, потом посмотрел на помощников.

— Все целы?

— Целы.

Терех показал ладони.

— Пальцы?

Степан поднял руки. Микита тоже.

Я решил, что старик издевается, однако лица у остальных оставались совершенно серьезными.

— Первый раз кто валит, — пояснил Терех, заметив мой взгляд, — тот после коня смотрит, цел ли конь. Кто давно валит, тот сперва пальцы считает. Конь после подождет.

Я невольно посмотрел на собственные руки. Все десять пальцев присутствовали, причем благодаря тому, что Терех не дал мне проявить инициативу.

Жеребец лежал, только косил глазом на людей и время от времени сердито раздувал ноздри. Чувствовал он себя явно обманутым.

К кастрациям я привык за годы работы. Собаки, коты, лошади — процедура обычная, причины понятные, польза во многих случаях тоже. Головой я все это принимал совершенно спокойно.

Остальная мужская часть моего организма каждый раз бунтовала.

В прошлом, если кастрацию мог провести коллега, я никогда особенно не рвался отбирать у него эту честь. Вовсе не из страха крови. Я спокойно вскрывал абсцессы, принимал тяжелые роды и доставал из животных вещи.

Тут дело было другое. Стоило посмотреть на пациента и подумать, что именно сейчас с ним собираются сделать, как внутри появлялось совершенно нелепое мужское сочувствие. Врач говорил: «Обычная операция». Мужчина отвечал: «Сам ложись».

Жеребец посмотрел на меня совершенно выразительными глазами.

— Я тебя понимаю, дружище, — пробормотал я.

Терех услышал.

— Чего?

— Говорю, конь хороший.

— Хороший, ага. А мерин будет еще лучше.

Старик произнес это с таким спокойствием, что я решил дальше молча сочувствовать.

Терех вновь прошелся вдоль жеребца и велел помощнику поправить положение ноги. Никакой торопливости.

Да уж… Передо мной старый коновал вместе с тремя помощниками только что буквально валил коня. Насколько одно происходило от другого, я судить не брался: этимолог из меня примерно такой же, как из Тереха специалист по антибиотикам. Однако после увиденного название профессии приобрело наглядный смысл.

Я столько времени слышал его как уничижительное: коновал — плохой врач, грубиян, человек с сомнительными навыками. А здесь это был мастер, причем мастер хороший.

Терех посмотрел на меня и, видимо, решил, что государев специалист уже достаточно насмотрелся.

— Ну что, Сухой? А у вас в Слободе так валят?

— У нас проще.

— Слабее кони?

— Хитрее люди. Коня лучше успокаивают, чтобы он сам хотел валится.

Терех задумался.

— Зельем?

— Вроде того.

— Это хорошо. Только коли зелья нет, все равно валить придется.

Тут он был прав.

Я подошел на пару шагов ближе, когда Терех разрешил. Жеребец лежал, люди заняли свои места, никакой суеты вокруг уже не было. Старик проверил путы в последний раз и попросил помощника принести приготовленное полотно.

Терех развернул на куске холста свои инструменты и сразу обозначил мое место в сегодняшней работе.

— Игумен велел тебе показать, как у нас делают. Смотри. Если беду увидишь — скажи.

Меня такой порядок вполне устраивал.

Инструментов оказалось немного, хорошо заточенный нож, еще один про запас, деревянные лещетки, небольшой молоток, веревка и полотно. Лещетки я взял только посмотреть. Две гладкие деревянные половины, которые стягивали вместе, чтобы пережимать семенной канатик.

— Сам делал? — спросил я.

— Эти отец еще выстругал. Я только подправлял. Другие есть, потоньше.

Видимо, некоторые элементы профессии передавалась вместе с инструментом.

Я посмотрел на приготовленное ведро. Вода стояла холодная, на поверхности плавал клочок соломы.

— Терех, горячей воды можно достать?

Он сразу понял, к чему я веду, и недовольно покосился.

— Опять государевы порядки?

— Мои. Руки вымыть, нож обдать, холст свежий взять.

— Я полжизни режу без этого.

— Вот. А чтобы вторую половину тоже дорезал, стоит прислушаться.

Терех фыркнул, правда спорить не стал. Велел Федоту принести котелок из поварни. На этом вся моя санитарная реформа и закончилась: никакого смысла рассказывать про бактерии человеку, для которого доказательством служили собственные глаза.

Горячую воду принесли. Терех вымыл руки, промыл инструмент и взял свежий холст. Ворчал он при этом с таким видом, будто я заставил его перестроить половину монастыря.

— Еще скажешь, бороду обрить.

Микита у головы кашлянул, пряча улыбку. Терех посмотрел сначала на него, потом на меня.

Терех начал работу без лишних разговоров. Я не следил за каждым движением ножа; нужды в этом не было. Гораздо интереснее оказалось наблюдать за самим мастером. Перед разрезом он еще раз проверил, как закреплена нога, затем нащупал нужное место пальцами и только после этого взялся за инструмент. Помощники знали, когда подать лещетки, когда придержать, когда отойти. Никто не пытался торопить старика.

Знал Терех много.

Там, где я мысленно видел сосуды, ткани и риск кровопотери, он говорил: «Возьмешь выше — конь дольше мучиться будет», «зажмешь плохо — кровь не уймешь», «поторопишься — потом сам к хозяину поедешь объясняться».

Я сразу заметил кровь. Ее было больше, чем мне нравилось.

— Терех.

— Вижу.

Он даже головы не поднял. Проверил положение лещеток, подождал немного и снова посмотрел.

Я подошел на шаг ближе, остановился там, где не мешал.

— У тебя так часто бывает?

— Бывает. Здесь иной раз сильнее идет. Потому дальше сразу не лезу.

И снова никакой лекции по анатомии ему не требовалось. Старик просто знал: если кровь идет вот так, надо ждать; если начинает слабеть — все идет как следует; если продолжает лить, придется разбираться.

Несколько минут никто не шутил. Терех следил за пережатым местом, я — за кровью и состоянием самого жеребца. Дыхание оставалось ровным для лежащего связанного животного, слизистые выглядели нормально. Микита разговаривал с конем тихим голосом и гладил его между глазами.

Потом Терех сказал:

— Теперь можно.

Я ничего не разрешал и не запрещал. Он сам принял решение, а я с ним согласился.

Я стоял у головы, куда безопаснее было смотреть моему мужскому самолюбию, и время от времени проверял самого коня. Терех один раз попросил меня посмотреть, устраивает ли меня кровь. Я подошел, убедился, что ничего тревожного уже нет, и вернулся обратно.

— Странный ты коновал, — заметил старик.

Работу он закончил быстро.

Терех распускал путы в том же порядке, в каком накладывал, и никому не позволял торопиться. Жеребец пробовал подобрать ноги под себя.