Ночь я провел скверно. Золотая запона лежала под рубахой, завернутая в кусок полотна, и при каждом шуме за дверью я просыпался с одной мыслью: пришли. За ночь несколько раз менялась стража, кто-то проходил через двор, один раз возились у соседнего сарая. В клеть никто так и не вошел.

К рассвету вариантов осталось немного. Пойти с находкой к Зюзину я не мог, тот не будет вникать, быстро назначит виновного и все. Выбросить золото во дворе еще хуже: найдут возле нашего ночлега, а там доказывай, что не верблюд. Хранить дальше тоже нельзя. Значит, запоне надо вернуться к хозяйке и желательно без свидетелей.

Я точно помнил ее на Елене. Красный камень у горла, мелкий жемчуг по краю; такие вещи мой глаз замечал хотя бы потому, что среди имущества Сухого ничего похожего по цене отродясь не водилось. Следовательно, украшение сняли уже вечером. После этого кто-то добрался до моего дорожного мешка, развернул одежду и спрятал запону.

Кто именно, я пока даже гадать не буду, сначала факты, потом версии. Если жеребец вдруг начинает хромать, нормальный человек смотрит ногу, а не придумывает ему болезнь. С людьми хотелось поступать так же, хотя они сильно усложняли работу.

Во дворе начали собираться еще до рассвета. Конюхи выводили лошадей из сараев, возницы подгоняли телеги ближе к воротам, кухонные люди раздавали хлеб тем, кто успевал поесть. Из дома, где ночевала Елена Ивановна, женщины выносили вещи.

Меня такая суматоха устраивала. Пару, предназначенную для повозки Елены, вывели одной из первых, и я пошел к ней совершенно законно. После ночевки осмотрел ноги, провел ладонью по плечам, проверил, как лошади шагают. На правой кобыле подкладка под хомутом сбилась к краю. Возница снял хомут, поправил ее и снова запряг.

Пока занимались лошадьми, я краем глаза следил за погрузкой. Два сундука вынесли закрытыми. Рядом с повозкой поставили широкий дорожный короб, куда женщины складывали то, что могло понадобиться в пути: теплую накидку, платки, рукавицы, пару небольших свертков. Его пока оставили открытым, потому что из дома продолжали что-то приносить.

Туда я и собирался вернуть запону. Лезть в запертый сундук было бы безумием, а среди одежды золотая застежка могла смотреться гармонично. В дороге такое случалось постоянно: вещи снимали в одной повозке, ночью уносили в дом, утром собирали заново.

Аксинья находилась возле короба почти все время. Она проверяла, что уже вынесли, отправила одну женщину обратно в дом, велела другой отнести узел к соседнему возу. Я занимался кобылами и ждал, стараясь лишний раз в ее сторону даже не смотреть.

Удобная возможность сама появилась. Аксинью позвали к повозке Елены, одна служанка ушла в дом, вторая понесла сверток. Возница в это время полез под передок проверять крепление упряжи. Возле открытого короба на несколько мгновений никого не осталось.

Я снял с седла ремень и пошел вдоль телеги, держа запону в ладони под полотном. Возле короба нагнулся, переложил край меховой накидки и сунул маленький сверток между ней и сложенной одеждой. Полотно тут же забрал обратно.

На все ушло несколько секунд, а внутренние часы отсчитывали вечность.

Когда я выпрямился, Аксинья уже шла обратно. Она посмотрела сперва на меня, потом на упряжь.

— С лошадьми что?

— Да все хорошо.

Она больше ничего не спросила. Подошла к коробу, сама уложила сверху еще один сверток и подозвала двух служек. Те закрыли крышку, подняли короб и поставили его на повозку.

Запону никто не увидел.

Я вернулся к своему мерину, пристегнул ремень и только тогда обнаружил, что пальцы крепко сжаты. А ведь в прошлой жизни мне доводилось вытаскивать из собак рыболовные крючки, принимать тяжелые роды и ловить перепуганную овчарку в процедурной. А вот спрятать кусок золота среди женских вещей оказалось нервным занятием.

Обоз тронулся вскоре после восхода. Первые версты я прислушивался к тому, что происходит позади. Вдоль ряда кто-нибудь пускал коня — я ждал окрика. Один из людей Зюзина проехал мимо к передним телегам, потом появился сам Василий Григорьевич. Он остановил растянувшийся участок обоза, поговорил со старшим над возами, отправил двух всадников вперед и продолжил объезд.

В мою сторону он даже не посмотрел. До остановки никто из людей Елены ко мне тоже не подъехал.

На привале вернулась тревога. Женщины открыли тот самый короб прямо возле повозки. Одна достала теплую накидку, другая рылась среди свертков; Аксинья стояла рядом и помогала искать какую-то вещь. Я находился у коней достаточно далеко и видел только руки да верхнюю часть короба.

Сейчас, подумал я. Вот сейчас.

Женщина нашла то, что искала. Короб снова закрыли.

Вот так, Арс, никто не позвал.

После этого я задумался. Если кто-то рассчитывал устроить обыск утром, спрятали ее на редкость глупо. Я мог полезть в мешок еще ночью, мог отдать одежду Савелию, переложить вещи на другой воз или оставить все до монастыря. Человек, придумавший подставу, скорее всего, и рассчитывал, что несколько дней я вообще не доберусь до этого свертка.

Тогда торопиться ему незачем.

На этом я заставил себя остановиться. Придумывать, что должно было случиться через день или два, можно до бесконечности. Фактов пока хватало только на то, что запону у меня могут найти позже. При каких обстоятельствах — понятия не имею.

Пришлось вернуться к работе. Савелий показал кобылу, которая плохо ела, и я прошел с ней несколько десятков шагов, осмотрел рот, живот, осмотрел навоз. Ничего тревожного. Дорога продолжалась, лошади требовали внимания.

К полудню вокруг запоны по-прежнему никто не поднял шум. Зюзин дважды проехал вдоль обоза, занимаясь дорогой. Аксинья оставалась при Елене Ивановне. На короткой остановке сама Елена вышла из повозки пройтись, поговорила с мужем и вернулась обратно.

На ее одежде я заметил другую застежку.

Больше смотреть туда не стал. Поправил повод на своем мерине и поехал дальше вместе с конюшенными. Тот, кто спрятал запону в моем мешке, рассчитывал на долгую игру, а свой первый ход я ему уже испортил.

К последнему переходу дорога всем порядком надоела. Утром люди вставали еще в темноте и делали то же, что вчера и позавчера: сворачивали постели, выносили из изб дорожное добро, запрягали лошадей, затягивали ремни на возах. От одежды тянуло дымом и овчиной; сапоги после вечерней просушки утром все равно оставались сырыми внутри. Возницы спорили между собой, успеем ли засветло добраться.

Савелий мечтал о таком сарае, где лошадей можно поставить сразу, а не ходить по дворам с просьбами принять еще пару. Я бы тоже с удовольствием несколько дней смотрел на одних и тех же животных в стойлах, а не на ходу. После четырех переходов уже было видно, кому дорога дается тяжелее: один конь медленнее доедал корм, другой дольше отдыхал после подъема, третий бодро выходил из сарая.

А про запону-то за весь день никто и не вспомнил.

Я сперва прислушивался к каждому окрику, потом самому стало противно. Свое дело я сделал: золото лежало среди вещей Елены Ивановны, а человек, который засунул его ко мне, пока молчал.

Иван Иванович почти весь утренний переход провел верхом. За несколько дней он заметно окреп, хотя ближние все еще следили за ним. На остановках царевич спешивался, проходил немного пешком, один раз сам подошел к повозке Елены и долго говорил с ней через открытую дверцу. Когда она вышла размяться, Иван придержал ее за руку. Ехали ради нее спокойно, на разбитых местах повозку пропускали.

Женский двор к последнему дню тоже устал. Утренние сборы мало напоминали первые, когда Аксинья проверяла каждый узел и заставляла перекладывать плохо уложенную одежду. Теперь женщины старались прежде всего ничего не забыть и вовремя погрузиться. Один сверток запихнули сверху, другой пришлось держать на коленях до остановки, и никто из-за этого не устроил разбирательства. Я несколько раз видел Аксинью возле повозки Елены; она занималась своими делами и выглядела совершенно обычно. По крайней мере, пропажа золотой запоны женский двор на уши пока не поставила.

К полудню остановились у деревни. Лошадей отвели к воде, людям раздали хлеб и горячую похлебку. Я успел съесть половину миски, когда возле дороги появились Зюзин и старший над конной стражей. Перед ними стоял молодой служилый человек, которого я помнил по одной из ночевок. Парень держал шапку в руках и старался смотреть прямо перед собой.

Разговор начался раньше, чем я подошел к нашим коням, поэтому первые слова пропустил.

— На карауле спал? — спросил Зюзин.

Парень заговорил сбиваясь:

— Задремал малость, Василий Григорьевич. Меня Федька сразу поднял. Я с позавчерашнего вечера во второй страже стоял, вчера весь день верхом, а ночью опять…

Зюзин повернулся к старшему.

— Спал?

Тот помедлил.

— Спал. Недолго. Я его сменил, как узнал.

— Десять батогов. Сегодня к караулу не ставь, другого возьми.

Молодой человек поднял голову.

— Василий Григорьевич, я службу не бросал. Только присел у стены, глаза сами…

Зюзин уже спрашивал старшего, кто стоит следующей ночью при задних телегах. Парень остался перед ним с недоговоренной фразой.

Наказание откладывать не стали. За сараем нашли свободное место, двое стражников взяли батоги. Я не пошел смотреть, однако далеко уходить тоже было некуда: мои лошади стояли рядом. Батоги — толстая палка или прут, которые в старину использовали как орудие для телесных наказаний. Поэтому это наказание не слабое, удары слышались отчетливо. Парень сперва молчал, после нескольких раз все же вскрикнул.

Зюзин в это время находился у дороги. Он обсуждал с возницами, как провести телеги через низкое место впереди, и даже головы не повернул.

Через некоторое время наказанного привели обратно. Он осторожно надел кафтан и скованно двигал плечами. Старший действительно освободил его от караула и отправил ехать при телеге, так что формально Зюзин даже учел его состояние. Только причина, по которой человек уснул после нескольких суток дороги и ночных смен, Василия Григорьевича явно не занимала.

Я задержался возле парня, когда тот пытался забраться на телегу. После батогов садиться ему было больно, поэтому он сперва поставил ногу на ступицу, потом подтянулся руками. Один из товарищей молча подхватил его под локоть.

Савелий тоже смотрел.

— За сон на страже всегда так? — спросил я тихо.

— Бывает и хуже. Царевич же в дороге.

Он сказал это как-то безэмоционально. Для него ничего необычного не случилось.

Мы тронулись дальше. Через час наказание осталось позади вместе с деревней, а Зюзин снова ездил вдоль рядов, проверяя, чтобы телеги не растянулись. С его стороны все действительно работало: караульный, который заснул, больше сегодня не нес стражу; на место поставили другого; обоз шел дальше в том же порядке. А у меня от этого порядка настроение лучше не становилось.

После полудня вокруг начали попадаться другие дворы. Сначала я заметил на дороге тяжелую подводу с мешками зерна. Возница заранее свернул к обочине, пропуская нас, а на вопрос Савелия ответил, что везет монастырское. Через несколько верст встретили еще две телеги, теперь с сеном. Потом мимо прогнали коров, и один из пастухов назвал село, принадлежавшее обители.

Чем ближе подходили, тем чаще попадались признаки большого хозяйства. Возле дворов стояли исправные телеги, под навесами лежали запасные колеса, стога ставили большие и аккуратные. На одном подворье я насчитал пять взрослых лошадей, еще две молодые ходили за изгородью. Дальше мужики запрягали пару крепких меринов в воз с бочками. После деревень, где одна старая кобыла оставалась на все хозяйство, разница бросалась в глаза.

— Это уже монастырские земли, верно? — спросил я Савелия.

— Они самые. Тут у обители сел хватает.

Я раньше представлял монастырское богатство довольно расплывчато: земля, крестьяне, хлеб, какие-то амбары. Теперь видел, из чего оно складывается. Кто-то должен заготовить эти возы сена, свезти зерно, вырастить рабочих коней, починить телеги, держать скот зимой. Если подводы постоянно ходят между селами и обителью, одних лошадей для такой работы требуется немало.

Дорога стала шире и наезжаннее что ли. Нам навстречу попались монастырские служки с пустыми возами, потом еще одна подвода с мешками. Возницы узнавали друг друга, переговаривались на ходу, спрашивали, свободен ли проезд у ворот. Наши конюхи тоже оживились: впереди наконец были постоянные конюшни, кормовые запасы и люди, которые каждый день занимаются этим хозяйством, а не принимают государев обоз на одну ночь.

Под вечер дорога поднялась вверх. Впереди показались стены обители. До них оставалось еще пройти, однако люди сразу зашевелились: возницы осматривали крепления на поклаже, старшие собирали растянувшихся, женщины приводили одежду в порядок перед въездом.

Я смотрел немного в сторону от стен. Ниже дороги стояли хозяйственные постройки, возле них двигались подводы, а за изгородью паслись лошади. Одних взрослых я насчитал больше десятка, прежде чем склон закрыл часть загона.

Над перелеском потянулся долгий колокольный звон. Сначала я решил, что попали к вечерней службе, однако Савелий снял шапку и перекрестился.

— Царевича встречают.

Звонили долго, чем ближе подходили, тем отчетливее слышался большой колокол, а возле последних дворов уже стояли монастырские люди и показывали, кому куда сворачивать. Передовые всадники ушли к воротам, обоз придержали, чтобы телеги не полезли следом всей массой.

У самой обители все разделилось. Конюшенным показали дорогу к хозяйственным дворам, подводы отвели дальше, телеги с дарами оставили ждать своей очереди. Люди Зюзина заговорили с монастырскими служителями об охране еще до того, как Иван Иванович спешился.

Женскую часть к воротам обители не повели.

Повозка Елены Ивановны свернула раньше, к большому монастырскому двору за стенами. Вместе с ней ушли Аксинья, служанки и часть охраны. Для них заранее приготовили жилье, туда же понесли сундуки и дорожные короба.

— А внутрь им нельзя? — спросил я Савелия.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Бабам в обитель? Здесь с этим строго.

Мужской монастырь оставался мужским даже для жены наследника.

Иван Иванович прежде чем идти к воротам, подошел к ее повозке. Я находился достаточно далеко и слов не слышал. Он постоял возле открытой дверцы, что-то сказал жене, потом переговорил с человеком, отвечавшим за ее охрану, и лишь после этого вернулся к своим.

Встречали его уже по другому чину.

Перед воротами стоял игумен с братией. Несколько монахов держали кресты и иконы, остальные выстроились позади. Иван Иванович сошел с коня заранее и дальше пошел пешком. Я видел, как он поклонился, как игумен благословил его крестом. Потом царевич подошел под благословение, и после первых приветствий вся процессия двинулась внутрь.

Судя по тому, как они говорили, Евфимий Турков царевича знал. Иван Иванович обратился к нему по имени, игумен спросил, как Государь отец, как наследник перенес дорогу. О недавней болезни он тоже явно слышал.

— Господь миловал, отче Евфимий. Крепче стал, сам видишь.

— Вижу. В прошлый твой приезд мне трудно было за тобой поспевать.

Иван Иванович улыбнулся.

— Дай срок.

Они пошли дальше, к храму. Никаких длинных расспросов о здоровье у ворот Евфимий устраивать не стал. Для царевича сначала была положена служба, а уже потом покои и отдых.

Мне смотреть на все это долго не дали. Один из монастырских служителей уже собирал наших конюшенных.

— Верховых сколько?

Савелий назвал число. Следом спросили про подводных, запасных и тех, кому после дороги нужен отдых. Вопросы шли один за другим, причем спрашивали именно то, что требовалось для размещения: кому отдельное стойло, сколько приготовить сена, сколько лошадей завтра останется на месте.

Мы повели животных к конюшенному двору.

Масштаб я оценил у входа. Под одной крышей помещалось больше лошадей, чем иной раз собиралось во всем небольшом селе. Рядом стояли сараи с кормом, дальше виднелся еще один двор. Служители принимали приезжих по группам, каждому старшему показывали место. Один человек считал головы, другой запоминал, где поставили государевых.

Такая организация радовала. Я прошел вдоль наших животных вместе с Савелием. Большинство нормально выдержало переход. Троих решил на следующий день оставить в покое. У гнедого мерина из задней смены после последних подъемов дыхание восстанавливалось долго. Серая кобыла чуть хромала. Еще одна упряжная кобыла после дороги плохо ела.

Монастырский служитель, принимавший лошадей, выслушал и переспросил:

— Этих троих завтра не брать?

— До утра посмотрим. Гнедого я бы точно оставил.

— Корм им как остальным?

— Сена дай сколько съедят. Овса меньше, раз работать не будут.

Он подозвал молодого парня и велел передать на кормовой двор, каких лошадей отдельно поставить. Потом спросил у Савелия, откуда прибыли остальные и сколько овса давали в дороге. За час мы почти все закончили.

Я уже собирался идти к своему мерину, когда услышал за спиной голос:

— А отчего гнедого оставляешь?

Евфимий успел закончить встречу царевича и теперь шел через хозяйственный двор с двумя монахами. Я поклонился.

— После переходов плохо отдыхает. Подъем проходит, все уже дыхание выровняли, а он еще стоит. Есть начинает с запозданием.

Игумен посмотрел на гнедого.

— Хромает?

— Нет. Просто переход ему дается тяжелее.

— А в Слободе каким был?

Я обернулся к Савелию. Тот знал коня лучше меня.

— Крепкий. Под седлом хорош, резвый. Дальних дорог почти не было.

Евфимий выслушал и спросил:

— Значит, здесь его впервые так долго погоняли?

— Похоже на то.

Игумен еще раз посмотрел на животное. Гнедой в это время спокойно жевал сено и на больного был не очень-то и похож.

— Если посторонний человек на него посмотрит, скажет: хороший конь.

— Да, — согласился я. — Для короткой работы, может, отличный. А в дальнем переходе соседний мерин его переживет, хотя с виду проще.

Евфимий заинтересовался.

— Отчего же?

— От многого зависит. Как сложен, как дышит, сколько раньше работал, чем кормили, как быстро восстанавливается. И характер тоже. Один сам силы бережет, другой в начале прет, а к вечеру уже никакой.

Евфимий повернулся к монастырскому служителю:

— Наших подводных тоже по-разному держат?

— Конечно, отче. Старый конюх знает, кого далеко посылать, кого по ближним селам.

— А если старого конюха нет?

Служитель пожал плечами.

— Другой спросит. Люди-то помнят.

Игумен задумался и ушел.

После ужина я снова вышел к конюшням. Спать хотелось зверски, ноги после дороги болели, однако в незнакомом хозяйстве полезно пройтись вечером. У государевых лошадей выбрали навоз, подстелили солому, разнесли сено. За стеной кололи лед у водяной колоды, от дальних сараев возвращались люди с пустыми корзинами, возле кузницы двое мужиков разбирали приготовленное на завтра железо.

Днем я видел этот двор отрывками, большая конюшня, куда поставили наших лошадей, составляла только часть хозяйства.

За ней находился еще один двор, дальше тянулись навесы для подвод, сараи с кормом и отдельные загоны. Рабочих меринов держали ближе к выезду, молодняк — в стороне от постоянного движения. В другом конце несколько кобыл стояли отдельно; судя по животам, часть уже была жеребой. Я насчитал с два десятка лошадей и бросил это занятие, потому что за следующим сараем обнаружились еще.

Возле загона пожилой конюх заводил двух годовиков. Длинноногий вороной тащил человека к соседям и пытался сунуть морду через ограду. Мужик коротко перехватил повод, осадил его и только тогда заметил меня.

— Этот ваш? — спросил я.

— Наш.

— От какой кобылы?

— От Красавки.

Ответ последовал сразу.

— Жеребец?

— Сивко. Из-под Ржева его приводили лет шесть назад.

Я показал на рыжую кобылку, которая была чуть дальше.

— А та?

— Пегая принесла. Пегая сама от Рыски, Рыску еще при прежнем игумене держали.

— Всех так помнишь?

Мужик посмотрел на меня с удивлением.

— А как иначе? Хорошую кобылу с каким попало жеребцом сведешь — два года потеряешь.

Вот тебе и люди, которым попаданец сейчас торжественно объяснит основы коневодства. Старик понятия не имел о генетике, зато цену плохой случки знал. Материнскую линию держал в памяти минимум на три поколения, а про лучших жеребцов мог рассказать, какие ноги они давали потомству и какой нрав чаще переходил к жеребятам.

Я еще несколько минут расспрашивал его и выяснил, что здешние конюхи вполне осознанно оставляют молодняк от удачных кобыл, бракуют слабых, подбирают производителей, контролируют что из такого подбора получается. Все знакомое, только вместо племенной карточки — память людей, которые десятилетиями работают с одним табуном. Вот и как тут прогрессорствовать?

— А если тебя завтра в другой двор отправят?

— Значит, Фома помнить будет.

— А Фому?

Старик прищурился.

— Ты чего, коневал, хоронить нас пришел?

Я хмыкнул. Разговор оборвал Савелий. Он искал ремень от одного из государевых седел, случайно попавший вместе с монастырской сбруей в соседний сарай. Я пошел с ним и по дороге увидел еще одну сторону здешнего хозяйства. Под навесом лежали запасные колеса и оглобли, на стене висели хомуты нескольких размеров, отдельно складывали старые части сбруи, которые еще можно было починить. При монастыре постоянно ходили десятки подвод, и следы этой работы встречались повсюду.

Ремень нашелся у седого конюха, которого я раньше не видел. Он был среднего роста, зато плечами мог поспорить с хорошим кузнецом. Пальцы толстые, ногти коротко срезаны, на левой кисти старый рубец. На наше седло он взглянул один раз и сразу отдал Савелию.

— Государево. Ваши сюда вечером положили.

Потом уставился на меня.

— Ты Сухой?

— Я.

— Коневал?

— Да.

— Завтра пригодишься.

Я хотел спросить для чего, однако со стороны двора подошел Евфимий. Игумен, похоже, совершал обход: по дороге остановился у кормового сарая, поговорил со служителем, затем заглянул к нам.

— Уже познакомились?

— Да, — ответил седой. — Руки завтра посмотрим.

Мне такая рекомендация понравилась.

— А что с руками?

Конюх повел нас за сарай. В отдельном загоне стоял молодой темно-гнедой жеребец. Крупный, уже хорошо набравший тело, с мощной шеей. При нашем появлении подошел к жердям, вытянул морду, а когда старик приблизился, попытался прихватить его за рукав.

Тот заранее убрал руку.

— Вот этот.

— Что с ним?

— Холостить пора.

Я присмотрелся. Жеребец был явно здоров, насколько можно судить с нескольких шагов. Для разведения его почему-то не собирались оставлять.

— Чем провинился?

— Ничем. Нам такого жеребца не надо. Мать хорошая, отец обычный. Сам крепкий, под работу сгодится. Только норов лезет наружу. Кобыл чует — удерживай вдвоем, двух парней прихватил зубами. Еще год протянем, дурнее станет.

Решение выглядело совершенно обычным хозяйственным расчетом. Жеребцов требуется гораздо меньше, чем кобыл; каждого крепкого самца производителем никто держать не станет. Мерин спокойнее в работе, проще рядом с другими лошадьми, меньше хлопот в дороге.

— Когда?

— Утром.

— Кто делает?

Седой ткнул большим пальцем себе в грудь.

— Я. Еще двоих возьму. Валить тоже сами умеем.

Я участвовал в кастрациях и видел разные способы фиксации, правда, чую, что здешняя работа имела совсем другой набор средств, без анестезии, современных препаратов, а главное — жеребца придется уложить и удержать силами людей. Ошибка при повале легко ломает кость коню, а человек может получить копытом так, что до летального исхода недалеко будет

Учить местных я не собирался. Седой прожил возле лошадей большую часть жизни и жеребцов наверняка холостил больше, чем я за всю практику. Мне хотелось сначала посмотреть, как именно они валят.

— Утром приду, — сказал я.

— Приходи. Только под ногами не стой.

Евфимий усмехнулся:

— Государев коневал, а ты его уже со двора гонишь.

— Пусть сперва покажет, что умеет.

Я пожал плечами.

— Правильно так-то.

Старик после такого ответа подобрел и даже решил показать еще одного жеребца. В дальнем стойле оказался высокий гнедой с красивой головой и тонкой кожей. На него я сразу обратил внимание: конь выглядел дороже всего, что стояло рядом.

— Этого тоже завтра? — спросил я.

Седой аж рукой махнул.

— Этого попробуй тронь — приказчик тебя самого оскопит. За него серебра отдали столько, что мне страшно называть.

Евфимий остановился возле стойла.

— Только жеребец тех денег пока не знает.

— А что с ним?

— Красив, хорош ходом, привезен из хороших мест, — ответил конюх. — Кобыл ему лучших давали. Третий год ждем большого приплода.

— И как?

Старик скривился.

— Хуже, чем от нашего старого Чалого. Некоторые кобылы после него опять гуляют, жеребят выходит мало. Из тех, что выросли, пока ни одного такого, ради которого его и брали.

Евфимий посмотрел на дорогого производителя и совершенно серьезно произнес:

— Еще год так поработает — отдадим тебе. Сделаешь самого дорогого мерина на Волоке.

Седой расхохотался.

— Такой мерин хоть телегу игумена возить должен.

Я тоже засмеялся. Жеребец тем временем сунул морду в кормушку и занялся сеном, равнодушный к обсуждению собственного мужского будущего.

— А если серьезно? — спросил я.

Евфимий пожал плечами.

— Серьезно его пока никто резать не даст. Конь дорогой, здоровый, покупали ради приплода. Конюхи гадают: одни на кобыл грешат, другие на жеребца. Потом как-нибудь посмотришь и его.

На этом разговор о дорогом гнедом закончился. Евфимий ушел к внутреннему двору, седой стал запирать сарай. Мы с Савелием двинулись обратно. Перед тем как лечь, я еще раз заглянул к своим лошадям, проверил гнедого после дороги и только потом отправился спать.

Утром монастырский коновал собирался валить жеребца. Профессиональное любопытство раздирало. Посмотрим-посмотрим как тут такими операциями занимаются.