Из Слободы выбрались уже после рассвета. Передовые ушли раньше, за ними выпустили часть верховых, потом телеги, сменных лошадей и людей, которым надо было держаться при возах. Я ехал возле конюшенных, поэтому довольно быстро перестал смотреть на башни за спиной и занялся тем, что на первых верстах сразу видно наспех оседланного коня. Легко понять, кого вчера гоняли больше всех.

Мой гнедой мерин хлопот не доставлял. Шел без нервозности, в толчее на соседей не лез. Зато вокруг работы хватало. У одного верхового через полчаса пути пришлось поправлять сползавшую подпругу, другой туго затянул повод и заставлял молодого коня держать голову выше чем нужно. Конюхи знали своих животных и многое поправляли сами, мне оставалось вмешиваться там, где могли начаться проблемы.

На первой остановке люди долго поили большой обоз. Лошадей подводили партиями, чтобы возле воды не устроить давку. Пока последние пили, первых уже отводили к сену. Возницы проверяли сбрую, люди менялись местами, кто-то подтягивал ремень на хомуте, кто-то вычищал забившуюся грязь из копыта.

Шереметева переносила путь хорошо. Ее повозку вели осторожно, на сложных местах возницы придерживали лошадей. Царевич часть дороги ехал верхом. Когда ряды сближались, он сидел в седле уверенно, а на остановках сам спешивался, чтобы поговорить с ближними. После недавней болезни такие мелочи имели значение, хотя лезть к царевичу с осмотром я даже не собирался.

Возница телеги с вещами Елены начал на каждой остановке заглядывать под кузов, а потом шел рядом и прислушивался к ходу колеса. Когда он полез туда в очередной раз, я подъехал ближе.

— Что там?

Седой мужик выпрямился и вытер ладонь о полу кафтана.

— Ось старая. Показывал еще в Слободе.

Я спешился и заглянул под телегу. В дереве темнела давняя трещина, забитая грязью. Возница пока мог вести телегу. Впереди начинались глубокие колеи и частые повороты, там ее будет мотать в стороны еще сильнее.

— Другую просил?

— Просил. Сказывали, и эта дойдет.

Он говорил как-то обреченно, но и не жалуясь. Видимо, повторял одно и то же уже не первый раз.

К нам подошел старший над повозками. Возница снова показал ось, тот посмотрел и нахмурился.

— До ночлега дотянуть надо. Там плотник есть.

— Сними часть поклажи, — сказал я. — Хотя бы самое тяжелое.

Старший оглянулся на соседние телеги.

— Разложим сейчас по чужим возам, вечером начнем искать, где что лежит. Пропадет хоть одна вещь — с меня спросят. До двора доберемся, там переложим как следует.

В принципе, логично. Вещи дорогие, за каждую отвечал отдельный человек. Поломку оси этим отложить было нельзя.

Пока мы разговаривали, с передней части обоза вернулся всадник в темном кафтане. Его сразу заметили старшие. Один подошел сам, второй освободил дорогу. Мужчина остановил коня возле телеги и спросил, почему задержались.

Старший объяснил про ось и про плохую дорогу впереди.

— Телега сейчас идет? — спросил всадник.

— Идет, Василий Григорьевич.

— До ночлега сколько?

— К вечеру должны быть.

Возница снял шапку.

— Василий Григорьевич, я утром говорил, ось плохая. По ровному она еще идет, а дальше ж колея.

Тот взглянул на него, потом снова на старшего.

— Двоих людей дай к телеге. На тяжелом месте помогут. У ночлега ось смените.

Я остался рядом. Хотелось понять, почему не потратят полчаса на перегрузку чтобы потом не оказаться со сломанной телегой посреди леса. Странно, как-то.

Тот, кого назвали «Василий Григорьевич», перехватил мой взгляд.

— Ты кто?

— Арсений Сухой. При государевой конюшне.

Он оглядел мою одежду, задержал взгляд на мерине и снова повернулся ко мне.

— Коневал?

— Да.

— Тогда за лошадьми и смотри. Телеги тебе не поручали.

Сказано было буднично. Я даже сразу не нашел, что ответить, да и отвечать смысла не было. Возница полез на козлы, старший махнул остальным трогаться.

Я вернулся к своему месту. Савелий догнал меня через несколько минут.

— Чего Зюзин к тебе прицепился?

— Это Зюзин?

— Василий Григорьевич. Думный дворянин. Ему государь дорогу и стражу поручил.

Теперь я его вспомнил. Утром он объезжал ряды с распоряжениями, заодно проверял охрану. Работал быстро. При любой задержке через несколько минут люди уже знали, что и как делать.

Савелий проводил его взглядом.

— С ним лучше делать с первого раза, без расспросов.

— Это я уже понял.

Дальше дорога была тяжелее. Лошади тянули телеги через размокшую колею, возницы иногда спешивались и шли рядом. Я несколько раз оглядывался на ту самую повозку. Седой мужик действительно вел осторожно, на ямах придерживал пару, людей просил идти возле колес.

Во второй половине дня колеса попали в глубокую колею. Рывок переломил ось, правую сторону кузова бросило на землю. Возница сразу осадил лошадей и крикнул задним, чтобы остановились. Вот глупо же, можно же было избежать.

Я оказался рядом и полез к упряжи. Одна лошадь после рывка дернула плечом, и постромка съехала к шее. Конюх распустил ремень, я провел рукой по плечу, проверил ноги. Обе были целы.

Люди снимали поклажу. Сундуки приходилось передавать с рук на руки, свертки складывали на сухое место у края дороги. Женщины из людей Елены следили, чтобы ничего не потеряли. Старший над повозками ругался и искал, куда поставить тяжелый сундук, который утром не хотел перекладывать.

Зюзин приехал вскоре после остановки. Он выслушал доклад, велел передним телегам идти дальше, оставил охрану при людях Елены, приказал распределить часть вещей по свободным местам. Он быстро наладил работу, этого у него было не отнять.

Когда дорогу освободили, Василий Григорьевич спросил:

— Чья телега?

Старший показал на седого возницу.

— Его.

— Если что испорчено, с него все взять. Телегу починить и к утру вернуть в обоз.

Мужик снова снял шапку.

— Василий Григорьевич, я ось утром показывал. Мне сказали вести.

— Слышал.

— Другую телегу мне не дали.

Зюзин повернулся к старшему.

— Плотника ему оставь и двоих людей. Остальные пусть догоняют.

Возница постоял, потом недовольно надел шапку.

Я вспомнил утренний разговор и все-таки сказал:

— Он предупреждал же.

Зюзин узнал меня.

— Кони целы?

— Целы.

— Вот и следи за ними, чтобы и дальше были целыми.

После этого он спросил старшего, успеют ли остальные телеги доехать засветло.

К ночлегу добрались перед темнотой. Иван Иванович и Елена Ивановна приехали раньше, для них уже приготовили двор. Лошадей разместили под навесами и в сараях, стражу расставили по местам. Зюзин ездил от ворот к двору царевича и разбирался с завтрашним выходом.

Сломанную телегу привели попозже. Когда я после кормления прошел к лошадям, седой возница еще работал. Плотник держал лучину, двое помогали стягивать временную накладку на оси. Возле стены стояла миска с остывшей кашей.

Старший над повозками подошел к ним и спросил имя возницы.

Тот отложил топор, назвался и снова взялся за работу. За ночь мороз схватил размешанную грязь, и утром лошади легче шли по твердой колее. Ближе к полудню на открытых местах земля снова стала мягкой. Я держался возле запасных коней, когда впереди один из конюхов вывел гнедого мерина из ряда и повел его по краю дороги.

Сначала гнедой насторожил меня шагом. Левой передней мерин опирался уверенно, а правую ставил осторожно. На рыхлой земле это почти сглаживалось, на утоптанной проявлялось снова.

— Давно так?

— Сейчас заметил. Утром ровно шел.

Я спешился.

Провел ладонью от плеча вниз, ощупал сухожилия и суставы. Припухлости и жара не было, на ощупывание мерин не реагировал. Правую переднюю отдал спокойно.

Причину я нашел. Одного ухналя — подковного гвоздя — не хватало, у второго наружный конец приподнялся над копытной стенкой. Подкова оставалась на месте, только наружная ветвь отходила от рога. Под нажимом пальца она едва заметно двигалась. У края стенки уже откололся небольшой кусок.

Такой пустяк на стоящей лошади легко пропустить. При каждом шаге вес мерина расшатывал железо все сильнее. Еще несколько верст по колее — и следующий ухналь вышел бы вместе с новым куском рога.

Позвали кузнеца. Он пришел с инструментами, присел возле мерина и после короткого осмотра принял у меня копыто. Разговаривать тут было особенно не о чем.

Сначала он поддел и выпрямил загнутые снаружи концы ухналей, чтобы гвозди могли выйти тем же ходом. Затем взялся клещами у самой стенки. Первый вышел легко. Второй пришлось тянуть под тем же углом, под каким его когда-то забивали; стоило повернуть клещи чуть в сторону, и мерин сразу попытался забрать ногу. Кузнец отпустил клещи и поставил копыто удобнее. Со второй попытки гвоздь вышел ровно, следом кузнец снял подкову.

Теперь можно было рассмотреть само копыто. Кузнец вычистил крючком мокрую землю из бороздок, я протер поврежденное место пучком пакли. По краю стенки торчал размочаленный рог. Скол оказался неглубоким, до живой ткани не дошел.

Со стороны именно это в ковке и кажется самым странным: кузнец прибивает подкову гвоздями, конь стоит спокойно. Наружную часть копытной стенки защищает толстый слой рога. Ухналь нужно провести в этом слое и вывести сбоку. Если забить гвоздь слишком прямо, он приблизится к чувствительным тканям с сосудами и нервами.

Возле скола одно из старых отверстий расширилось, стенка вокруг него стала хуже. Я осторожно сжал этот участок клещами вместе с краем подошвы. Мерин остался спокоен. Когда я сжал чуть глубже, он напряг плечо и потянул ногу к себе. Кузнец провел ногтем рядом со старым отверстием.

— Здесь новый не пойдет.

Он взял копытный нож и снял только рыхлый рог тонкими короткими полосками. На плотном крае кузнец отложил нож. Я держал ногу и прикидывал, сколько здоровой стенки осталось вокруг повреждения.

Потом кузнец взял старую подкову и приложил снизу.

До скола она подходила этому копыту. Теперь под наружной ветвью не хватало опоры, одно отверстие под ухналь оказалось почти напротив поврежденного места. Кузнец показал, куда хочет отвести железо. Я отметил на стенке участок, через который новый гвоздь мог выйти с хорошим запасом от чувствительной части.

Дальше работал уже он. На обочине раздули небольшой горн. Помощник подсыпал древесный уголь и взялся за мехи. Кузнец нагревал только ту часть подковы, которую собирался править. Железо постепенно покраснело, и он перенес его клещами на наковальню.

Кузнец правил ветвь на краю наковальни небольшими ударами и понемногу поворачивал подкову. За каждый проход он менял форму совсем немного. Потом дал железу остыть и приложил к копыту.

У переднего края почти не осталось зазора. На второй правке кузнец развел ветвь так, чтобы носок ушел вперед. При новой примерке между поврежденным краем копыта и железом остался небольшой просвет, а здоровая стенка опиралась на подкову.

Оставалось перенести одно отверстие под ухналь.

Кузнец опять нагрел нужное место и пробойником сделал новое отверстие в стороне от старой дырки. После поправки с обратной стороны он остудил железо. Передо мной лежала все та же подкова, только теперь она подходила уже к этому копыту — со свежим сколом и разбитым старым отверстием.

Когда кузнец приложил ее в последний раз, я проверил край пальцами. Давления на поврежденном месте не было.

Первый ухналь он поставил там, где стенка сохранилась лучше всего, и вбил снизу под углом. После нескольких ударов острие вышло на наружной стороне копыта. Кузнец сразу остановился. По месту выхода можно было понять почти все. Если острие выйдет низко, кузнец закрепит подкову слабее; если высоко, может задеть живую ткань.

Второй вышел немного выше первого. Третий приходился ближе к сколу. Здесь кузнец сначала только наживил гвоздь и проверил направление. Мерин даже не попытался забрать ногу, пока кузнец выводил острие на выбранном участке стенки.

Лишние концы ухналей кузнец откусил клещами. Оставшиеся короткие хвостики загнул вниз и плотно прижал к рогу. Так он зажал подкову между головками гвоздей снизу и загибами снаружи. Потом провел ладонью по копыту: выступающего металла не осталось.

Зюзин подъехал, когда работа уже подходила к концу. Посмотрел на поднятую ногу и спросил кузнеца:

— Когда пойдет?

— Сейчас проведем. Коли ровно ступит — сразу и пойдет.

— Остальным ждать незачем. Двух конюхов и охрану здесь оставить.

Через несколько минут возницы повели передние телеги дальше. Зюзин уехал вместе с ними.

Я поставил копыто на землю. Мерин немного постоял, потом конюх повел его по твердому краю дороги. Первые шаги мерин сделал осторожно, вскоре удлинил шаг и начал опираться на обе передние с равным усилием.

Провели еще раз, теперь туда и обратно. Мышцы на плечах работали как надо, правое копыто опускалось уверенно. На повороте конь тоже оперся на эту ногу и не попытался уйти от нагрузки.

Кузнец в последний раз поднял ногу. Загибы ухналей сидели плотно, а сколотый участок оставался свободным от железа.

Кузнец убрал молоток и клещи. Помощник засыпал жар золой, чтобы можно было собрать горн.

Мерин пошел за уходящим обозом. Через десяток шагов правая передняя уже звучала так же, как левая.

На третий день я уже привык к такому дорожному режиму. Утром людей поднимали затемно, пока во дворах возились с лучинами и разводили огонь. Конюхи шли к лошадям раньше, чем кухонные люди успевали раздать еду. После ночевки надо было проверить ноги, снять налипшую грязь с копыт, посмотреть, как конь берет корм, привести в порядок сбрую. Только потом кухонные люди раздавали то, что успели приготовить к выходу.

Я быстро вернулся к старой профессиональной привычке: животные ели раньше меня. В полдень остановились возле небольшого села. Часть лошадей отвели к воде, остальным дали передохнуть у дороги. Я задержался с одной упряжной парой и пришел к еде, когда большую часть уже разобрали.

Кухарка поскребла половником по дну котла.

— Каши малость осталось.

— И на том спасибо.

Она уже собиралась положить мне в миску то, что удалось собрать со стенок, когда подошла Аксинья с женщинами Елены Ивановны за их долей еды.

— Ему налей из второго котла, — сказала она кухарке. — Он при конях был.

Та полезла под полог и достала горшок с еще горячей похлебкой.

Я посмотрел на Аксинью. Чуда, а не девушка.

— Спасибо.

— Ешь, пока не остыло.

Ее уже спрашивали, куда отнести еду для женщин при Елене Ивановне. Аксинья пересчитала горшки и ушла вместе со служанками. Больше мы в тот день почти не пересекались.

Мне почему-то понравилось это. Аксинья помогла между делом, не превращая случившееся во что-то особенное.

После остановки обоз снова пошел через деревни. Поначалу меня разбирало обычное любопытство: какие дома, как ставят сараи, чем крыши перекрыты, где держат скот. Через несколько деревень я уже считал оставшихся лошадей и взрослых мужиков.

Возле одного двора мужик грузил дрова на широкую телегу, в которую запряг единственную старую кобылу. Та исправно тянула, хотя по возрасту ей уже полагалось работать налегке. У другого хозяин переставлял хороший хомут с одной лошади на другую. Второй хомут висел рядом, весь в старых заплатах.

Чуть дальше у дороги стоял пустой двор. На хлеву просела крыша, ворота кто-то подпер жердью. Савелий знал местного старосту и спросил у него, где хозяева.

— Старшего с подводой взяли, — ответил тот. — Потом младшего. Один конь вернулся, людей нет. Баба с малыми к родне ушла.

Говорил он об этом так, как рассказывают о давно известном несчастье.

В следующей деревне два мальчишки вместе со стариком вытаскивали воз из грязи. Взрослых мужиков поблизости не было. На вопрос нашего возницы про овес хозяин ответил, что корм остался только для своих лошадей.

— Раньше продавали, — добавил хозяин. — Теперь самим мало. Двух коней прошлой зимой отдали, одного весной обратно привели.

Лошадь во дворе действительно была одна.

В книгах про войну все это занимало несколько строк. У людей забрали подводы вместе с лошадьми, самих отправили к войску. Здесь за каждой такой строкой виднелось хозяйство.

Прежде всего я считал потери в лошадях. Если в деревне остается единственный хороший конь, его уже нельзя заменить на следующий день. На нем возят дрова с сеном, весной пашут. Начнет хромать — хозяева уже не справятся с частью работ. Поэтому хозяин бережет старый хомут, сам смотрит ноги, кормит лучше и все равно заставляет работать больше, чем хотелось.

На следующую ночь нас разместили в большом селе. Ивану Ивановичу отвели лучший двор, людей Елены Ивановны устроили рядом. Остальных распределили по соседним дворам и хозяйственным постройкам. После нескольких дней пути все делалось привычно: возницы ставили телеги в порядке завтрашнего выхода, конюхи снимали сбрую, мокрые ремни развешивали под крышей, лошадям давали отдышаться перед кормлением.

После обхода я получил миску каши и устроился на лавке возле стены. Доесть не успел. У сарая напротив хозяин двора разговаривал с людьми Зюзина.

В сарае до самой крыши лежало хорошее сухое сено.

— Василий Григорьевич, у меня зима впереди, — говорил хозяин. — Корова с двумя телушками да конь. Берите сколько надо государевым людям, только оставьте скотину прокормить.

Зюзин подошел, когда его человек уже осмотрел запас.

— Сколько здесь?

Старший над кормом назвал примерное количество.

— Своего сколько осталось?

— Дня на три хватит. Дальше тоже купить можно, если по дворам найдем.

Зюзин сразу распорядился:

— Свой запас пока не трогать. Отсюда возьмите на завтра.

Хозяин подошел ближе.

— Василий Григорьевич, это мне до весны. Уже один раз осенью брали.

Зюзин спросил у старшего:

— Сколько возов нужно?

— Три.

— Три и бери.

Хозяин стоял совсем рядом.

— Оставь хотя бы два. Я потом где искать стану? Здесь у людей у самих мало.

Зюзин уже объяснял своему человеку, в какую телегу складывать корм, чтобы утром не задерживать выход.

Я поднялся с лавки. Что-то мне этот деятель начинал не нравится.

— Ладно, бери два. Государевы пока оставь.

Он сказал это старшему и пошел дальше.

Хозяин тихо выдохнул. Два воза сена у него все равно забирали. Государственный запас так и остался в телегах.

Минут через десять со двора вывели рыжего мерина.

Ухоженный рабочий конь с ровными ногами и широкой грудью бросался в глаза. К хомуту он привык, да и кормили его хорошо. Хозяин сразу подошел к чужой телеге, возле которой держали Рыжего.

— Куда Рыжего?

Человек Зюзина поправлял постромки.

— Пойдет под государев воз. У нашей пары одна кобыла устала.

— Так у вас запасные есть.

Тот ничего не ответил и дождался Зюзина. Василий Григорьевич выслушал доклад.

— Государеву пару менять? — спросил он.

— Можно запасного поставить. Только дальше дорога хуже, лучше бы их поберечь.

Зюзин посмотрел на рыжего мерина.

— Этот потянет?

— Потянет.

— Тогда его ставь. Запасных пока не трогай.

Хозяин взял своего коня за повод.

— Василий Григорьевич, другого у меня нет. Второго летом с подводой забрали, так и не вернулся. На этом все хозяйство.

Зюзин обратился к человеку при телегах:

— До следующей смены сколько?

— Полдня.

— Там замените.

— Василий Григорьевич, мне его потом искать где? — хозяин все еще держал повод. — Про того тоже говорили, что вернут.

Зюзин даже спорить не стал.

— Запиши, чей конь. Прогонные деньги, так уж и быть, выдай.

Человек достал дощечку.

— Имя?

Хозяин помолчал, потом назвался.

Зюзин уже спрашивал у старшего охраны, сколько людей выставили у дальних ворот.

Хозяин постоял возле Рыжего еще немного, затем сам взялся за сбрую. Заново подогнал хомут: поправил подкладку и перетянул ремень. Возница хотел помочь, мужик отвел его руку.

— Я сам. Ты потом смотри, здесь коня натирает, если хомут съедет. После подъема дай ему отдышаться, воды сразу много не давай.

— Сделаю.

Хозяин еще раз провел ладонью по шее коня и передал повод.

У соседнего навеса люди Зюзина грузили два воза сена. Государственные телеги с собственным кормом стояли дальше во дворе, укрытые от сырости. Рыжего мерина запрягли вместо уставшей кобылы, а ее отвели к запасным лошадям.

На следующий день остановку сделали чуть раньше. Впереди начинался длинный спуск, а до приготовленного ночлега оставалось совсем немного. Возницы отвели телеги к краю дороги, и я вместе с конюхами занялся упряжью. Сначала подошел к паре, которая везла повозку Елены Ивановны. После нескольких дней пути у таких лошадей надо смотреть уже не только ноги. Под хомутом легко пропустить натертое место.

Обе кобылы стояли спокойно. Я ощупал плечи под хомутами и попросил возницу чуть ослабить ремень на правой. Он сделал как велено: за время дороги люди привыкли, что я по делу подхожу к упряжи.

— Сухой, постой.

Я обернулся. Иван Иванович шел вместе с Еленой. За последние дни царевич заметно окреп: на остановках ходил сколько хотел. Значительную часть перехода держался верхом и пересаживался только в самые долгие часы. Елену на разбитой дороге поддерживал под локоть. Под зимней одеждой живот пока почти не выступал.

Я поклонился и отступил от кобылы.

— Как идут? — спросил царевич, глядя на упряжь.

— Хорошо. У правой хомут тесноват, сейчас поправили.

Иван Иванович посмотрел на лошадей, потом на жену.

— Отец правильно сделал, что дал нам коневала.

Елена улыбнулась и задержалась напротив меня.

— Я тебя поблагодарить не успела. Все хотела сама сказать.

Я растерялся. Передо мной стояла женщина, которую несколько дней назад я закрыл от царского посоха. Рядом был ее муж, которого тоже защитил собой. Сказать можно было многое, только все казалось лишним.

— Хорошо, что все обошлось.

— Для тебя тогда тоже могло плохо кончиться.

— Могло.

— И ты все-таки встал.

У меня не было времени обмозговать свои поступки. Я так считал правильным.

— Думать было некогда.

Елена больше расспрашивать не стала. Иван Иванович усмехнулся.

— У постели он тоже долго не рассуждал. Снадобья запретил, потом еще и лекарей припугнул.

— Они слишком торопились лечить, — сказал я пожимая плечами, вспоминая предложение о «кровопускании».

Царевич рассмеялся во весь голос.

Елена улыбнулась мужу. Спереди людей уже звали к повозкам, и царевич пошел первым. Она задержалась еще на несколько секунд.

— Спасибо тебе, Арсений.

На этот раз я просто поклонился.

К ночлегу добрались засветло. Для царевича приготовили большой двор с двумя сараями и хлевом; у забора были навесы. Часть сопровождения разместили у соседей. Зюзин сразу занялся стражей. У ворот поставил людей посменно, отдельно закрыл проход к жилью Ивана Ивановича и Елены, велел держать свободным выезд, проверил проход между сараями. Конюшенных разместили ближе к лошадям, чтобы ночью не бегать через весь двор.

Мне досталась клеть вместе с Савелием и двумя конюхами. Мой дорожный мешок лежал на лавке. Я даже не подумал, кто принес его с телеги. В дороге вещи постоянно перекладывали: утром грузили, вечером разносили по дворам. На следующий день опять тащили к возам. Нож я держал при себе, остальное богатство Сухого состояло из одежды да нескольких мелочей.

До темноты я занимался лошадьми. Одна после подъема долго тяжело дышала, поэтому зерно ей пока отложили и дали понемногу сена. Другой пришлось очистить венчик от засохшей грязи. Потом я наконец получил горячую кашу и посидел с конюхами у стены. До клети добрался уже после еды.

Савелий устраивался у дальней стены. Один из конюхов уже снял сапоги и развешивал мокрые портянки. Я вспомнил про свои: на последнем спуске пришлось слезать возле застрявшей телеги, и ноги успели промокнуть.

Сухая пара лежала в мешке, завернутая в запасную рубаху. Я потянул ткань на себя, и пальцы уперлись во что-то твердое.

Сначала подумал, что туда попала пряжка или мелочь из сбруи. Развернул рубаху — внутри лежало золото.

Я сел на лавку и поднес находку ближе к лучине.

На ладони лежала запона с темно-красным камнем и мелким жемчугом по краю. С обратной стороны были крепления для одежды. Сегодня днем Елена Ивановна застегивала ею верхнюю одежду в нескольких шагах от меня.

Я завернул запону обратно и оглянулся. Савелий стоял ко мне спиной и вытряхивал солому из овчины. Второй конюх уже улегся, третий возился с поясом. За дверью дежурил стражник.

Мешок весь день возили на телеге вместе с вещами конюшенных. На остановках его никто специально не охранял. Вечером кто-то принес его сюда. Найти человека, который успел засунуть запону внутрь свернутой рубахи, теперь можно было разве что чудом.

Я снова взял украшение. Что это? Подарок Елены? Или чье-то намерение подставить меня? Что делать? Выкинуть его во дворе? Утром найдут, к тому же кто-нибудь вполне мог запомнить, как я выходил из клети. Отнести сейчас Елене? Попробуй объясни страже, зачем коновал среди ночи явился к ее покоям с украденным золотом. Первому попавшемуся человеку Бельского такую находку тоже не отдашь.

А в мешке оставлять нельзя.

Если вещь просто украли, вор выбрал удивительное место для хранения. Если ее положили сюда специально, рано или поздно кто-то должен был предложить поискать именно здесь.

К двери подошли новые стражники. Один негромко назвал другого по имени, затем люди поменялись местами.

Я так и сидел на лавке, держа запону Елены Ивановны в ладони.

А я только начал успокаиваться, входить в местную жизнь, наслаждаться работой…