Ноябрь 1581 года

Проснулся я раньше, чем планировал. Вчера впервые удалось долго рассмотреть Грозного со стороны. Вышло неудобно. Иван Васильевич оказался сложнее. Он мог за несколько вдохов разогнаться до состояния, при котором окружающие начинали нервничать, а потом сам себя остановить. Тот удар по сыну он помнил. И все равно уступать Ивану Ивановичу только из-за собственного чувства вины государь тоже не собирался.

С царевичем дело выглядело проще. Иван Иванович заметно ожил и ходил сам. Мыслил ясно, с отцом о Пскове энергично спорил. В дальний поход под осажденный город я бы его сейчас не отпустил. И наверное дорогу с остановками и сменой лошадей он вполне мог выдержать.

На этом внутренний разбор царской семьи я решил закончить. Мне и собственной судьбы хватало.

За несколько дней меня помотало изрядно. А тут сейчас предстояло ехать в Иосифо-Волоцкую обитель вместе с царевичем и его беременной женой.

Свободнее я при этом не становился.

Оружия мне так и не вернули. Куда и с кем идти, решали за меня. Я сел на лавке и осторожно размял пальцы левой руки. Рану тянуло. Повязка за ночь сбилась. Сначала надо выяснить, что именно мне предстоит тащить с собой и когда все начинается.

За мной пришли. Человек Бельского появился у конюшни, когда я еще разговаривал со старшим конюхом насчет Воронца. Передал, что Богдан Яковлевич ждет. На этот раз я уже не стал мысленно примерять поруб. Вчера Государь объявил, куда меня отправляют.

Бельский оказался в той же небольшой палате. На столе перед ним лежала бумага с именами и какими-то пометками. Он дождался, пока я поклонюсь, и сразу перешел к делу.

— Сегодня начнут готовиться к дороге. Поедешь при конюшенных людях царевича. Место тебе покажут.

— Когда выезд?

— Как соберут двор княгини и людей Ивана Ивановича. Торопить ее никто не станет. Думаю, несколько дней есть.

Я прикинул, что делать с рукой и конями. Все мои богатства вместе с одеждой помещались почти в один узел.

— Что брать?

Богдан посмотрел с легкой усмешкой.

— Что у тебя есть, то и бери. В дороге накормят, коня с постелью дадут. Лекарские вещи к себе не тащи. При царевиче будет лекарь. Он отвечает за лечение. Ты смотришь коней. Увидишь у Ивана Ивановича то же, что было прежде, — сразу говоришь.

Я прислонился плечом к стене, стараясь не задевать левую руку.

— Кому именно?

— Старшему при людях царевича либо лекарю. Если мой человек будет рядом, скажешь ему. Выбирать долго не придется.

— А самому Ивану Ивановичу сказать можно?

Бельский помедлил.

— Если видишь, что ему дурно, говори.

Богдан вернулся к бумаге.

— От обоза далеко не отходишь. На ночлеге место получишь вместе с конюшенными. Если понадобится куда-то отлучиться, скажешь старшему. В деревнях и на постоях сам по чужим дворам не ходи.

— А монастырь?

— Там тебе тоже покажут, где стоять.

— Приятно, когда жизнь распланирована.

Он поднял глаза.

— Могу вернуть в поруб. Там проще распорядок.

— Благодарствую, уж лучше в монастырь.

Бельский хмыкнул и снова занялся списком. Мы уже почти закончили.

С официальной причиной поездки все было гладко. После тяжелой болезни царевича и на фоне войны благодарственное богомолье выглядело естественно. Елена носила ребенка и тоже имела понятный повод ехать.

И все же результат получался занятный. Из Александровской слободы на несколько дней уезжал сам Иван Иванович, вокруг которого уже наверняка расплодилось достаточно слухов. Вместе с ним ехала Елена, из-за которой началась та ссора. При обозе ехал и я: видел начало истории и потом дежурил у постели царевича. Еще я успел узнать, что неизвестный помощник лекаря умер.

Это еще ничего не доказывало. Иван Васильевич вчера вполне ясно показал, зачем хочет отправить сына подальше от Пскова и собственной палаты. Несколько дней рядом с отцом вполне могли закончиться новым спором.

Я вполне мог искать второй смысл там, где хватало первого, только после последних дней простым объяснениям не доверял.

— Богдан Яковлевич.

Он оторвался от списка.

— Что еще?

— Я правильно понимаю, что из Слободы сейчас уезжают все, кто видел ту ссору?

Бельский посмотрел на меня.

— Неправильно понимаешь.

Кажется, этот вопрос был лишним.

— И умнее будешь, если впредь подобных вопросов задавать не будешь.

На этом Богдан отпустил меня.

Во дворе таскали к конюшням охапки сена и проверяли упряжь.

Я пошел обратно к лошадям и решил пока оставить государственные тайны государственным людям.

С утра возле конюшен прибавилось людей. Подводили верховых и выводили упряжных. К конюшням таскали седла с потниками, следом несли ремни и мешки с овсом. У стены складывали запасную сбрую и подковный инструмент, возле телег — сундуки со свертками. Вещи царевича собирали отдельно. Особо укладывали лекарские припасы, к ним добавляли дорожную посуду, теплую одежду, корм на первые переходы и церковные дары. Я ожидал карету с десятком всадников и несколько телег, а увидел целое хозяйство.

Савелий нашел меня среди этой суеты и ткнул пальцем в первый ряд.

— Под царевича выбирают. Глянь, коли Государь тебя для того и оставил.

Мне стало интересно. До сих пор лошади шестнадцатого века попадались мне по одной, от Воронца до ямского мерина. Теперь передо мной стояло несколько десятков животных разного назначения. Наконец было с чем сравнивать.

Первым бросался в глаза высокий вороной жеребец, ухоженный до блеска. Шея длинная, ноги хорошие. Голова легкая, сам жеребец — красавец.

— Аргамак? — спросил я.

Савелий одобрительно посмотрел.

— Аргамак. Хороший.

Здесь так называли дорогих восточных верховых, их происхождение ценилось почти так же, как сами качества коня. Такой под царевичем смотрелся правильно, быстрый и дорогой, под стать седоку.

Чуть дальше стоял совсем другой конь. Ростом он не вышел, шея самая обычная. Грудь у него была широкая, ноги сухие. Круп тоже был крепким. На фоне аргамака выглядел простаком. Я попросил провести его по двору и отметил хороший свободный шаг.

— Откуда?

— Ногайский, — ответил Савелий. — Давно у нас.

А этот был уже интереснее с практической точки зрения.

В мое время люди, далекие от лошадей, почему-то часто представляли боевого коня огромным. Что-то между тяжеловозом и памятником, чтобы копыта размером с тарелку и всадник сверху выглядел героически. Для московского служилого человека такой подарок стал бы хорош примерно до первой дальней дороги.

Война здесь была конной. На одной лошади ехали, на другой везли запас. Сменный конь мог понадобиться в любой день. Всех требовалось кормить, а корм еще надо было где-то взять. Чем больше туша, тем больше она съедает. Степные лошади были выносливы и хорошо выдерживали длительную работу. Овса им нужно было меньше, чем рослому красавцу.

Я провел рукой по спине ногайца. Сотни лет люди оставляли в производители тех животных, которые выживали и работали в нужных им условиях. Так шел обычный отбор, хотя хозяин слова «селекция» никогда не слышал.

— Под кого его ставят?

— В запас царевичу. Если верхового сменить придется.

Хорошо. Аргамак годился для выезда, а в долгой дороге такой степняк мог оказаться полезнее.

Дальше держали лошадей попроще. Людям двора давали крепких верховых, а под телеги ставили спокойных меринов и кобыл. Многие подошли бы и для крестьянского хозяйства: на них можно возить и пахать. Строгого современного разделения на десятки пород здесь не было. Коня прежде всего оценивали по тому, откуда он, как сложен, что умеет и для чего годится.

Раньше мне это казалось очевидным, хотя толком я об этом не думал: для каждой работы требовался свой конь.

Служилому человеку нужен верховой, который долго несет всадника. На яму особенно важна выносливость. Крестьянину скорость вообще может быть делом десятым: ему нужно спокойное животное, которое способно тянуть соху с телегой на том корме, который хозяйство сумеет заготовить.

А государев двор хотел все сразу: красивых коней под царя и царевичей, быстрых для гонцов, выносливых для дальней службы, сильных в упряжь, кобыл для разведения и жеребцов, которыми потом станут крыть лучшие матки.

Вот тут я и упирался в настоящую проблему.

Лошадей стране нужно огромное количество, а хорошая лошадь за один год не вырастает. На войне лучших теряли быстро. Сначала выбирают крепкого жеребца, потом несколько лет растят и берегут ему ноги. Приучают к седлу, а затем к шуму оружия. После этого он может пропасть в одном походе из-за раны, дурной дороги, голода или человека, который решил, что конь железный.

Я оглянулся на ряды и впервые понял, почему Москва так охотно берет лошадей из степи. Купить готового хорошего коня быстрее, чем ждать собственного несколько лет. Только зависеть от чужих табунов тоже удовольствие сомнительное.

И вот здесь ветеринар во мне начал ворочаться. Если бы мне дали лет двадцать и право на разведение, лучших кобыл для верховой и дорожной службы я держал бы отдельно от рабочих. Записывал бы хотя бы, от какого жеребца получен молодняк, кто из потомства оказался крепким, у кого посыпались ноги, кто спокойно выдерживает тяжелую работу.

А ведь здесь половина конюхов знала происхождение хорошего жеребца лучше собственной родни, однако все держала в голове. Умрет старик — вместе с ним потеряется кусок хозяйственной информации. А это плохо.

— Чего задумался? — спросил Савелий.

— Считаю, сколько лет надо, чтобы из плохого коня сделать хорошего.

Он усмехнулся.

— Плохого не сделаешь. Хорошего от хорошего растить надо.

Я посмотрел на него.

— А записываете, от кого жеребята?

— Хороших помним.

— Всех?

Савелий посмотрел на меня с легким сожалением.

— Арсений, у меня людей меньше, чем ты вопросов задаешь.

Тут я урезал свой мысленный план государственного коневодства.

Среди лошадей первой смены мне показали гнедого мерина, который три дня назад оступился во дворе. Хромоты почти не осталось, только на крутом развороте он берег ногу. Я предложил отправить его запасным, и Савелий сразу согласился. Затем мы дошли до пары под тяжелую дорожную колымагу. Один конь работал вчера, второй отдыхал, и я уже хотел разнести их по разным упряжкам, когда старший конюх из людей царевича остановил меня.

— Эти вместе давно ходят. Рыжий горяч, серый его держит. Разведешь — больше беды получишь.

Попросил провести пару и убедился: старик прав. Рыжий рвался вперед первые шаги, серый шел ровно, и через несколько десятков саженей оба выровнялись.

Поэтому оставил их вместе. Я ценил людей, которые действительно знают свою работу и вовремя меня поправляют.

С телегами тоже нашлось занятие. Одну из телег женского двора нагрузили заметно тяжелее. Перекладывать сундуки никто не хотел: за каждым был свой человек с ключом и счетом. Зато мешки с кормом и несколько свертков удалось перенести туда, где еще оставалось место. Возница сам показал, что можно снять, чтобы потом ничего не искать.

К вечеру я заменил двух сомнительных животных в первой смене и еще одного отправил в запас. Остальное люди сделали сами, причем большую часть — раньше, чем я успевал открыть рот, здесь хватало опытных людей и хороших лошадей. Слабость хозяйства была в другом. Опыт хранил каждый для себя, лучших животных разбирали по разным службам. В походах постоянно теряли поголовье, а нового хорошего коня приходилось растить годами.

Задумавшись, я чуть не столкнулся с Аксиньей. Она оказалась там, где я меньше всего ожидал встретить знакомого человека, — посреди женских сборов. До этого мне казалось, что в хозяйстве Елены она занимается всем понемногу: приносит еду, передает поручения, находит нужных людей, сует мне чистое полотно. Теперь выяснилось, что «понемногу» я понял неправильно.

Во дворе перед палатами стояли раскрытые сундуки. Женщины носили белье, теплые вещи, обувь, ткани, свечи, мешочки с сушеными яблоками и еще десяток вещей. Назначение многих с первого взгляда оставалось загадкой. Одни считали и связывали свертки, возле корзины две женщины спорили. Аксинья распоряжалась посреди этой суеты, и подходить к ней с праздным разговором хотелось все меньше.

— Этот сундук закрыть, — распорядилась она. — Ключ мне. Свечи переложить отдельно, сверху ничего тяжелого не ставьте. Княгинины башмаки кто унес?

Ей ответили сразу с трех сторон. Я остановился возле стены. Аксинья меня увидела, только не спешила приветствовать.

— Если по делу пришел, говори. Если глазеть — отойди, проход загородил.

Тон был такой, что прежний я, пожалуй, действительно отошел бы.

— Я еще не решил, по делу мне или нет.

Она даже не улыбнулась.

— Решишь — скажешь, — бросила она и отвернулась к очередному сундуку.

До сих пор я не видел работу Аксиньи со стороны. Она знала, какой сундук принадлежит Елене, а какой ее женщинам, что отправят вместе с сней. Помнила, у кого лежит запас белья и кому передавали ключи. За свечами она тоже следила. При этом, никакого списка у нее не было перед глазами.

В моем прошлом у нас работала Тамара Петровна, по должности заведующая хозяйством в медблоке. Через два дня без нее хирурги начали бы искать стерильные простыни в холодильнике, а корм для стационара почему-то обнаружился бы возле бухгалтерии. Аксинья напомнила ее. Тамара Петровна распоряжалась запасами для операций и пачками перчаток. Аксинья распоряжалась мехами, свечами, полотнами и дорожными сундуками.

Одна из женщин принесла свернутую меховую одежду. Аксинья развернула край и сразу нахмурилась.

— Это откуда?

— Из княгининых.

— Какого сундука?

Женщина назвала. Аксинья сама подошла к сундуку, перебрала вещи сверху и попросила подать еще один сверток. Второй мех оказался плотнее и явно дороже.

— Вот этот я клала, — сказала Аксинья. — Кто поменял?

Первая служанка сразу начала оправдываться, что она только укладывала, а Марфа велела хороший оставить в Слободе. Дорогой, жалко пачкать в дороге, поездка ведь ненадолго.

Аксинья позвала Марфу. Та пришла с видом человека, уверенного в собственной правоте. Объяснила примерно то же самое: в монастыре княгиня все равно будет в теплых палатах, мех можно взять похуже, а хороший поберечь.

Аксинья даже голос не повысила.

— Если Елена Дмитриевна захочет оставить хороший, она сама скажет. Ты зачем решила за нее?

— Я для бережения.

— Свое береги. А этот вернуть в дорожный сундук.

Марфа хотела продолжить, однако Аксинья уже повернулась к женщине с ключами.

— Запиши, какой положили и кто менял укладку. А то потом половину дня искать будем, отчего в одном сундуке одно, а в другом другое.

Через несколько минут хороший мех вернули на место, худший унесли. Ключ Аксинья снова забрала себе.

Я невольно усмехнулся, и она это заметила.

— Что смешного?

— Понял наконец, почему здесь все еще можно что-нибудь найти.

— Иди уж, понятливый.

Аксинья все-таки чуть улыбнулась.

— В конюшне тоже все сами знают?

— Нет. Там Савелий. Теперь понял: в каждом хорошем хозяйстве должен быть человек, которого остальные стараются не сердить лишний раз.

— Ступай к своему Савелию.

— Уже поздно. Я теперь знаю, кто здесь страшнее.

Аксинья фыркнула и снова занялась делом, правда говорила уже мягче.

Через минуту она глянула на мою левую руку, уйти я уже не успел.

— Покажи.

— Что?

— Повязку.

За день полотно посерело от пыли. Пока лазил среди лошадей и телег, о собственной руке вспоминал только тогда, когда начинало ныть.

— Нормально все.

— Садись.

— Там лошади…

— Проживут без тебя чуток.

— Ты не знаешь наших лошадей.

— Зато тебя знаю.

Спорить я не стал и сел на лавку возле стены. Аксинья принесла воду и чистое полотно, потом села рядом. Она развязывала старую повязку и через мое плечо продолжала командовать женщинами.

— Тот сундук уже можно закрыть. Ключ мне принесите. И сушеное туда больше не кладите, прошлый раз потом все травой пахло.

— Ты вообще отдыхаешь? — спросил я.

— Когда такие, как ты, не мешают.

Она сняла грязное полотно и недовольно посмотрела на руку.

— Кто тебе так перевязал?

— Очень хороший человек.

— Руки бы ему оторвать.

— Вот теперь даже обидно. Мне нужны мои руки.

Аксинья наконец рассмеялась. Потом легонько шлепнула меня чистым полотном по плечу.

Она промыла кожу. Боли почти не было, только неприятно тянуло при некоторых движениях.

И тут я вдруг «вспомнил»: Аксинья стоит у колодца в черном платке, рядом говорят о покойном муже. Сухой держится в стороне и знает, что сегодня подходить не следует. Через миг Аксинья снова перевязывала мне руку.

Аксинья была вдовой. Это знал прежний Сухой. Муж умер несколько лет назад, с тех пор она осталась при женском дворе. По местным меркам после вдовства к женщине относились как после наступления старости. Девкой Аксинью уже давно никто не считал, замужней тоже. Вдова занимала отдельное положение.

Старой она никак не выглядела. Шестнадцать давно минуло, и прекрасно. По моим меркам передо мной сидела молодая женщина, у которой впереди целая жизнь, а здесь рядом с девчонками лет пятнадцати ее уже принимали за старуху.

Аксинья поймала мой взгляд.

— Чего опять?

— Думаю.

— Опасное дело.

— Есть такое, да.

Она стала накладывать новое полотно.

— Про что думаешь?

Стоило промолчать, но я спросил:

— Вдова — это, значит, уже все?

— Что все?

— Ну, молодость кончилась и остается меха пересчитывать?

Аксинья повернулась ко мне всем корпусом.

— Ты чего несешь?

— Пытаюсь понять.

— Я вдова. Мне перед кем красоваться?

Я сдержал ухмылку.

— Это ты зря решила. Я, выходит, весь день тут хожу совершенно напрасно.

Она несколько секунд просто смотрела на меня, потом заметно покраснела. Я даже сам удивился, насколько удачно получилось.

— Дурак, — сказала Аксинья и отвернулась к полотну.

— Зато зрение пока хорошее.

После этого Аксинья еще сильнее покраснела. Дальше я продолжать не стал.

Аксинья закончила перевязку и проверила, свободно ли двигаются пальцы. Потом резко поднялась.

— До вечера эту руку в грязь не суй.

— Постараюсь.

— Плохо стараешься.

— Теперь-то у меня появилась дополнительная причина.

Она снова стояла возле сундуков и распоряжалась ключами, только теперь старалась не поворачиваться в мою сторону. Я поднялся с лавки, проверил повязку и пошел обратно к конюшням.

У самых дверей она все-таки окликнула:

— Арсений.

Я обернулся.

— Повязку потом покажешь.

— Обязательно.

Эх, хороша, девица все же. Весь день я ходил с довольной физиономией. К вечеру возле лекарских вещей появился новый служка.

Старший лекарь проверял дорожный сундук перед отправкой. Рядом стоял незнакомый плотный мужик лет тридцати пяти с короткой темной бородой. Держался он спокойно, одежда простая, почти такая же, как у десятка дворовых людей, и поначалу я решил, что после смерти прежнего помощника просто нашли замену.

Лекарь называл нужные в дороге вещи. Новый человек подавал свертки со скляницами и иногда путался, где что лежит. Зато за людьми вокруг следил внимательно. Любые полотна и воду принимал сам, расспрашивал принесших. Стоило лекарским людям отвернуться, как служка прикрывал сундук.

Я насторожился. Имя нового служки я узнал случайно. Старший лекарь попросил:

— Тихон, подай малый сверток, тот, что у края.

Тихон подал сверток и снова прикрыл крышку. Я постоял еще немного и пошел дальше. Если это обычный служка, узнаю потом. Если человек Богдана, все равно ничего интересного мне сейчас не расскажет.

Утром подготовка уже подходила к концу. Возницы принимали телеги, конюхи выводили первую смену. Мне показали моего коня — крепкого темно-гнедого мерина с широкой спиной и добрым характером.

Я осмотрел мерина, проверил подпругу. Савелий стоял рядом.

— Хорош? — спросил он.

— Хорош.

— Тогда чего морда недовольная?

— Я рассчитывал на коня посложнее, в знак уважения.

Савелий хмыкнул.

— Уважение будет, коли доедешь и никого по дороге не растеряешь. Этот людей не боится. Тебе еще на чужих коней смотреть, зачем свой дурной нужон?

Вот, здравая мысль. Я погладил мерина по шее и признал поражение. Лучший конь для ветеринара тот, о котором вспоминаешь только во время кормления.

Место мне определили рядом с конюшенными людьми, ближе к запасным лошадям и телегам со сбруей. До царевича рукой не подать, зато при необходимости меня быстро найдут. Я уже собирался проверить пару животных из второй смены, когда возле ворот появился Бельский.

Он разговаривал с человеком из охраны, потом долго слушал дворового приказчика. Ждать пришлось несколько минут. Тихон тем временем принял от женщины кувшин и расспросил о ней знакомых слуг. Только после этого он поставил воду рядом с лекарем.

Когда Богдан освободился, я подошел.

— Есть вопрос про лекарских людей.

Он сразу посмотрел с прищуром.

— Что случилось?

Интересно. После смерти служки тема ему явно была важна.

— Пока ничего. Там новый человек, Тихон. В лекарствах плавает. К сундуку никого не подпускает, воду принимает сам да с расспросами. Я подумал, этот — твой.

Бельский отвел меня в сторону от ворот. Рядом как раз разгружали мешки с овсом, люди ходили туда-сюда, так что говорить тише все равно приходилось.

— Да, Тихона поставил я, — сказал он. — Лекарю сказано, что служка проверенный.

— Значит, правильно понял.

— После того помощника больше по-старому не будет. Питье царевича принимают только от известных людей. Снадобья лежат закрытыми. Когда лекарю что понадобится, Тихон откроет при нем, потом снова закроет. На ночлеге ключ сдаст старшему из моих.

Я прекрасно понял, что именно он сделал.

— Разумно. Мне что делать, если возле лекарских вещей окажется незнакомый?

— Скажешь Тихону или моему старшему. Сам туда не лезь. Еще что-нибудь?

— Пока хватит.

— Тогда иди к своим коням. Перед выездом еще раз первую смену посмотришь.

Богдан отпустил меня без каких-либо угроз, что радовало.

Через пару часов все заняли места. Телеги подтянули ближе к воротам, первую смену вывели во двор. Я успел проверить своего мерина, потом прошел вдоль запасных. Один конюх подтянул подпругу, пришлось попросить ослабить. На соседней телеге возница спорил из-за мешка с кормом. Кто-то искал потерянный повод.

Когда я вернулся к своему месту, Тихон как раз заканчивал с лекарским сундуком. Старший лекарь стоял рядом и называл вещи, которые понадобятся в первый день. Тихон уложил последнюю склянку, дождался, пока лекарь проверит содержимое, закрыл крышку и проверил замок рукой.

Потом снял ключ со шнурка и подошел к одному из людей Бельского.

Тот спрятал ключ под одежду. Тихон и лекарь промолчали.

Я повернулся к своему мерину и взял повод. Вроде все неплохо складывается, но почему у меня плохое предчувствие?