Ноябрь 1581 года

Александровская слобода, покои Ивана Грозного

Иван Васильевич с утра знал, что сын вновь потребовал бумаги о Пскове. Еще вчера Иван Иванович сам прошел из своих покоев в соседнюю палату, отказался от помощи, поел с аппетитом и только после часа разговора попросил сесть. Сегодня лекарские люди жаловались, что становится труднее удержать его в постели.

Государь этому радовался. Несколько дней назад он вслушивался в дыхание сына и боялся тишины. Иван сердился, спорил, требовал дел и уже расспрашивал, когда ему позволят сесть на коня. Оттого Государь и радовался. До прежней силы было далеко, однако можно было быть спокойным о здоровье царевича.

Мысль о богомолье Иван Васильевич не считал ни ссылкой, ни продолжением болезни.

Иосифо-Волоцкую обитель он хорошо знал. На дорогу нужно время, зато государев сын поедет не гонцом: малыми переходами, с остановками, запасными лошадьми, людьми и всем необходимым. Если устанет — раньше остановятся. Если погода испортится — переждут. После нескольких дней взаперти, такая поездка вернет Ивану ощущение обычной жизни, не отнимет силы.

Была и другая причина, о которой Государь предпочитал пока не говорить даже самому себе. Ему с сыном надо немного разойтись.

Перед глазами до сих пор вспоминался тот вечер. Разгоряченное лицо Ивана, собственный посох в руке, движение, которое уже нельзя было вернуть. Потом кровь. Сын, споривший так, что готов был стену прошибить, теперь лежит.

Иван Васильевич корил себя не за то, что разозлился на сына. Государь обязан был остановиться. Царевич мог спорить, мог просить, мог предлагать иной путь, однако последнее слово оставалось за отцом и Государем. Иначе власть превращается в торг, а что бывает, когда вокруг государева места каждый тянет в свою сторону, Иван слишком рано узнал.

Он еще ребенком видел взрослых мужей, которые говорили от его имени, распоряжались возле него, сводили счеты и ждали когда малолетний великий князь будет во всем слушаться. Одни исчезали, другие приходили им на смену. Кто сегодня кланялся, завтра уже решал, кого пустить к государю. Такое не забывалось.

Правда посох тут был ни при чем.

Можно было приказать. Можно было удалить сына из палаты. Можно было закончить разговор и вернуться к нему через час. Вместо этого Иван позволил гневу выплеснуться и он едва не заплатил за одну вспышку тем, чего не вернешь.

Повторять такое он не хотел.

Поездка в монастырь давала сыну дело, достойное его положения: благодарение за избавление от смерти, молитва о будущем ребенке, за Псков и воинство. Елена поедет вместе с мужем. После случившегося она держалась возле Ивана Ивановича, и Государь видел в этом пользу. В дороге они побудут рядом, вдали от споров и боярских разговоров.

Оставалось подобрать людей.

Богдан Бельский пришел после утреннего разбора бумаг. Иван Васильевич первым делом спросил о сыне и получил тот же ответ, который уже слышал от слуг: ночь прошла спокойно, ел хорошо, ходит сам, голова ясная. При разумном пути дорогу он выдержит.

Тогда государь перешел к Сухому.

— Что про него еще узнал?

Бельский не много говорил. Царевич поправляется после того, как Арсений запретил другие лекарства. В конюшне старшие приняли несколько новых порядков Сухого, хотя сперва спорили, мальчишки за ним ходят и учатся тому, что он показывает.

Иван Васильевич помнил прежнего Арсения. Тот не был глуп. Умел делать порученное, хорошо держался в седле, знал, когда следует промолчать. Богдан ценил его за надежность. Человек, который умеет выполнить грязное дело.

Теперь Сухой больше говорил, объяснял, спорил там, где прежде исполнил бы приказ. Старые конюхи слушали его, а молодые следом таскались. При этом кое-что из собственной жизни он с трудом вспоминал.

Бельский рассказал и о вчерашнем.

В церкви Арсений спрашивал, кто из людей у государева места. Ивану Васильевичу это не понравилось.

— Бориса он раньше видел?

— Видел. И не раз.

— Федора Ивановича знает?

— Должен знать.

Иван Васильевич провел пальцем по краю лежащего перед ним листа. Одна странность еще могла быть случайностью, но несколько — требовали внимания.

— К Годунову подходил?

Богдан ответил, что нет. Ни к Борису, ни к его людям. Записок не передавал, слуг не расспрашивал, про выезды и охрану не узнавал. Государыню и Ирину видел издали.

— Значит, спрашивает тех, кого должен знать, а делать с этими именами ничего не делает.

Бельский согласился.

Иван долго молчал. Подозрение само по себе еще не вина. Если человек готовит дурное, рано или поздно ему придется перейти от вопросов к поступкам. Пока Сухой после своих странных вопросов возвращался к лошадям, копался в корме и объяснял конюшенным мальцам свое коновалье дело.

Странный путь для человека, который решил подобраться к престолу.

— Ты его спрашивал, отчего память потерял?

Богдан рассказал о предыдущих проверках. Одни старые вещи Арсений вспоминал сразу, другие — только после подсказки. Оружие держал привычно, с лицами и именами выходило не так ловко.

Иван Васильевич хорошо знал, что после жара и ранения люди меняются. Одни забывают слова, другие начинают бояться того, чего прежде не замечали, третьи потом годами мучаются головной болью. Поэтому одна перемена Сухого ничего не доказывала.

Гораздо важнее было другое: можно ли поставить его возле сына.

Иван снова подумал о дороге в Иосифову обитель. Обычный коневал в сопровождении будет в любом случае. Лекаря тоже пошлют. Сухой же видел царевича в самые тяжелые часы, успел понять, что ему вредило, а что помогало.

Это говорило в его пользу. А против него говорило все остальное.

— Приведи Сухого, — решил Иван. — Хочу еще раз на него посмотреть.

Бельский сразу понял, что речь идет не о наказании. Государь велел пока никому ничего о поездке не говорить.

Богдан ушел. Один из его людей отправился к конюшне.

Иван Васильевич снова взял бумаги, однако прочитать успел лишь несколько строк. В палату вошел дьяк, а следом показался человек в дорожном кафтане. На сапогах засохла грязь, лицо обветрено, под глазами легли темные круги после долгой дороги.

Дьяк поклонился и сообщил, что прибыл гонец с западного направления, с вестями от Пскова.

Гонца провели, не давая ему ни умыться, ни сменить дорожный кафтан. Иван Васильевич увидел засохшую грязь на сапогах, красные от ветра глаза и еще до того, как дьяк подал письмо, почувствовал знакомое напряжение. От Пскова давно ждали дурных вестей, слишком там намешано всего.

Печать была цела. Государь вскрыл письмо и медленно читал, задерживаясь там, где воеводы писали о последних приступах. Псков устоял. Баторий снова не взял города, людей потерял много, часть орудий отвел, уже не было прежнего напора у осадных работ. На этих строках Иван впервые за утро позволил себе выдохнуть. Значит, все, что туда свозили заранее, все железо, хлеб, порох, люди, которых он оставил Шуйскому, потрачено не зря. Пускай теперь польский король посидит под стенами и посчитает собственных мертвецов.

Радость продержалась недолго. Дальше шли подводы, фураж, поврежденные дороги, железо для починки, новые люди, сменные кони. Зима приближалась, окрестности вычерпали основательно, а войско, даже когда стоит на месте, ест каждый день. Иван Васильевич дочитал до конца, вернулся к середине и затем расспросил гонца уже о том, чего воевода на бумаге мог не заметить: где грязь, на каких дорогах хуже с кормом, часто ли меняют лошадей, сколько обозов видел навстречу. Гонец устало отвечал, без долгих размышлений, рассказывал то, что видел своими глазами.

Бельский вернулся, когда дьяк уже записывал распоряжения. С ним вошел Сухой. Арсений поклонился и встал у стены, явно ожидая неприятного разговора. Иван Васильевич заметил напряжение в плечах и усмехнулся. Наверняка решил, что сейчас спросят про его расспросы, он ведь не дурень, знает, что тут всем все известно. Пусть пока постоит. Иногда полезно посмотреть на человека, когда тот не знает, зачем его позвали.

Государь успел дать несколько приказов по псковским нуждам, когда у дверей появился человек царевича. Иван Иванович просил позволения войти. Тут Иван Васильевич понял, чем закончится спокойное утро.

Сын вошел и отец невольно всмотрелся в него. Шел прямо, помощи не искал, цвет лица вернулся, глаза стали живыми. После той ночи, когда Иван лежал почти без сил и каждое движение давалось с трудом, перемена радовала. Государю даже пришлось удержать себя от слишком явной улыбки.

Иван Иванович поклонился, попросил письмо и прочел его. Он уткнулся в письмо надолго, дважды вернулся к одному и тому же месту. Отец знал этот взгляд, сын уже прикидывал, где можно двинуть людей и чем воспользоваться после неудачи неприятеля.

— Псков выстоял. Сейчас их там и давить, пока после приступов опомниться не успели.

Говорил без слабости, которая еще резала слух. Потом попросил дать ему людей и отпустить к Пскову. Шуйский держится, противник ослаблен, помощь именно сейчас нужнее, чем через месяц. Иван Иванович напомнил, что ездил в походы раньше и способен выдержать дорогу.

Отец слушал и чувствовал, как одновременно хочется обнять его и выгнать из палаты.

Вот ведь поднялся. Еще несколько дней назад едва воду удерживал, а теперь уже собирается отбирать у Батория победу. Иван Васильевич хорошо понимал эту тягу. Сам, услышав об ослабленном враге, первым делом думал, где ударить. В этом сын был весь в него, и именно потому уступать ему сейчас было опасно.

— До Пскова ты доедешь, — сказал государь. — В том сомнения нет.

Иван Иванович явно ожидал другого начала и даже чуть смягчился.

— Тогда позволь.

— Дорога — не все. Приедешь туда наследником. Шуйский командует войском, а рядом встанешь ты. Кто будет решать, чье слово первое, если взгляды разойдутся? Ты скажешь, что подчинишься наказу. Верю. А десяток людей возле тебя начнет шептать, что царевичу негоже слушать воеводу.

Сын возразил, что никаких споров не допустит. Он просит полки не для того, чтобы отнимать власть у Шуйского, а чтобы ударить вместе с ним.

Иван Васильевич подавил в себе первую вспышку раздражения. Слишком легко сын говорил о том, что не допустит. Людей нельзя держать в кулаке одним обещанием. Государь слишком рано узнал, как быстро возле всякой власти появляются советчики, каждый со своей правдой и собственной выгодой.

— Ты сейчас думаешь о враге. Я обязан думать еще и о тех, кто встанет вокруг тебя.

— Значит, я годен только на то, чтобы читать бумаги и сидеть здесь?

Вот здесь сын был прав.

Иван Васильевич резко повернулся к нему. Он нахмурился так, что дьяк невольно отступил. Государь увидел это движение боковым зрением и еще сильнее разозлился.

— Не переиначивай мои слова.

Иван Иванович тоже вспыхнул. В нем накопилось слишком многое, и слабость, и лекарства, и запреты, да и отец.

— А как их понимать? Я прошу дело — мне дают постель. Прошу войско — мне опять говорят ждать.

Иван Васильевич потянулся туда, где стоял посох. Само движение было привычным, когда разговор надо закончить, когда испытывают волю Государя.

Он остановил руку на полпути и опустил ее. Перед глазами встал совсем другой Иван — на постели, да с кровью у виска.

Государь тихо заговорил.

— В тот день я вспылил, не подумавши. Второго раза не будет. Но и ты пойми: я не стану соглашаться со всем, чего ты потребуешь.

Сын смотрел немного удивленно.

— Я не прошу соглашаться со всем.

— Вот и хорошо. Тогда услышь отказ как государево решение, а не как обиду отца. Под Псков сейчас не поедешь.

Это прозвучало жестко, Иван сам почувствовал, как вернулась уверенность. Власть для него никогда не была правом приказывать. Сына он хотел сохранить, а не сломать.

Еще несколько минут Иван Иванович спорил уже без особого задора, просил хотя бы допустить его к псковским бумагам, дать следить за снабжением и ответами воевод. На это отец согласился. Здесь сын действительно мог быть полезен.

Пока они говорили, Иван Васильевич обратил внимание на Сухого. Все остальные следили за словами и лицами. Арсений иначе смотрел на царевича. Когда Иван Иванович вошел, взгляд Сухого прошел по походке. После долгой речи задержался на руке, которой царевич один раз оперся о край стола. Потом — на груди, когда дыхание участилось.

Сначала Государя это даже задело. Он с сыном говорит о войне, а коневал считает, как тот ноги переставляет. Потом Иван понял, что именно видит.

Сухой продолжал делать то же, что делал ранее у постели, следил за больным.

Иван Иванович простоял весь разговор, мыслил ясно. Сын поклонился и ушел сердитым, хотя прежней ярости в нем уже не было. У двери даже не замедлил шага.

Иван Васильевич проводил его глазами, затем посмотрел на Бельского и Сухого. Решение, которое утром казалось одним из возможных, теперь стало гораздо яснее. Ивана Ивановича надо занять, пусть побудет несколько дней вдали от Слободы.

Бельский стоял рядом, Сухой ждал у стены. Иван уже собирался вернуться к разговору, ради которого его вызвали, когда вошел дворовый слуга и доложил Бельскому, что у гонца с западной дороги возникла заминка. Лошадь после перегона привели к конюшне, после снятия седла она начала беречь переднюю ногу, а ямской человек требует коня обратно: до своего яма ему еще возвращаться, там сменных голов мало.

Иван сперва хотел вспылить и велеть конюшенным самим разобраться. Потом посмотрел на Арсения. Все, что Государь знал о его работе, пока пришло со слов: Бельский рассказывал про Воронца, конюхи — про корм, лекарские люди — про царевича.

— Пойдем, — сказал Иван. — Заодно увижу, что ты там с конями делаешь.

Сухой поклонился, явно озадаченный тем, что прлисходит. Государь заметил, как у Сухого ушло напряжение из плеч.

Во дворе пахло мокрой землей и навозом. Гнедого мерина расседлали. Тот стоял, опустив голову, потом переступил. Рядом сердито переминался широкий в плечах ямской человек лет сорока, с дорожной грязью на сапогах. Он низко поклонился.

Арсений подошел к мерину, однако к ноге не сунулся.

— Откуда его взяли?

Ямщик назвал ям и добавил, что до Слободы быстро шли: гонец вез срочную весть.

— До этого сколько стоял?

— Дык, как положено.

— Сколько?

— С полдня, может, меньше. Утром другого человека вез.

Арсений спросил, далеко ли тот ходил, когда мерина поили, чем кормили перед нынешним перегоном и кто затягивал подпругу. Ямщик отвечал все менее охотливо, косясь на Государя. Иван слушал недолго и тоже начал раздражаться.

— Сухой, ты его лечить будешь или родословную изучать?

Арсений повернул голову к Государю.

— Если он утром уже ходил и мало отдыхал, это одно. Если свежим вышел и захромал только сейчас — другое. Я потому и спрашиваю.

Иван махнул рукой, позволяя продолжать.

Ямщик, поняв, что отделаться двумя словами не выйдет, начал подробнее рассказывать. Утром мерин сделал короткий перегон, вернулся, постоял. Потом пришел человек с приказом дать лучшую из свободных лошадей. Перед выездом коню насыпали овса, воды дали немного, чтобы в дороге не тяжел был. Седлал помощник, торопились.

После этого Арсений осмотрел животное. Провел рукой по шее, посчитал что-то, несколько раз провел мерина шагом по двору. Потом снял потник, раздвинул шерсть на холке и присел к передней ноге. Ивану подробности были малоинтересны, зато он отметил порядок действий, Сухой выяснил, что с конем делали, и только потом полез искать, где у того болит.

На холке оказалась свежая натертость. Левая передняя подкова плохо держалась, один край уже отходил. Арсений поднял копыто еще раз, попросил подать клещи и показал место ямщику.

— Тут гвозди разболтало. До яма он, может, и дойдет. А может, сорвет подкову раньше.

— Подкуем там, — ответил мужик. — Мне домой надо. Если эту оставить, на яме опять дыра. Сегодня еще государев человек пойдет — чем его везти?

Он не сердито говорил, устало. Иван Васильевич спросил:

— Сколько у тебя сейчас свободных лошадей?

Ямщик назвал число, потом добавил еще двух, которых лишний раз старались не трогать: один старый, второй недавно потянул ногу. Если гнедого оставить здесь, следующего гонца придется посадить на коня, который сегодня уже ходил.

Арсений поднялся и отряхнул ладони.

— А если этот вернется и по дороге совсем захромает, сколько он у тебя потом простоит?

Мужик пожал плечами.

— Кто ж знает. Если подкову только сорвет — день. Если копыто разобьет — дольше.

Арсений снова подошел к мерину и объяснил, что сейчас видит две беды: конь устал после двух выходов за день, а седло натерло кожу. Само по себе это поправимо. Если добавить еще один быстрый перегон и плохо держащуюся подкову, можно получить хромого коня на несколько дней, а то и дольше.

Ямщик потер щеку и внимательно посмотрел на мерина.

— Так мне что, пешком назад идти?

— Зачем пешком? — вмешался Иван. — Другого дадут до твоего яма. Этого оставим здесь, пока подкову поправят и холка подсохнет.

Мужик поклонился и тут же сказал:

— Государь, другой тоже чей-то. Я привезу его к себе, а хозяин потом спросит.

— Пусть с меня спросит, — ухмыльнулся Царь.

Ямщик перестал спорить, только попросил коня, который сможет вернуться тем же днем. Иван Васильевич велел конюшенным подобрать подходящего.

Арсений распорядился мерина не кормить овсом сразу. Дать спокойно отдышаться, потом напоить, позже предложить хорошего сена. Подкову снять и поставить заново, натертую холку оставить в покое.

Иван смотрел на него и начинал понимать, почему Бельский говорил о Сухом с таким раздраженным интересом. Обычный коневал давно бы уже мазал холку или ругался на подковщика. Этот сначала выспросил все.

— Ты всегда столько спрашиваешь? — поинтересовался Государь.

Арсений усмехнулся.

— Когда дают время — да. Лошадь же сама не расскажет.

Ямщик, успокоившись, вернулся к своей заботе:

— Только если так каждого оставлять, Государь, у нас правда коней не хватит. Сегодня этот, завтра другой.

Иван посмотрел на Сухого. Тот ответил после короткой паузы:

— Он прав. После всякой потертости с работы снимать нельзя. Здесь мерин дважды ходил, устал, подкова плохо держится, холка натерта. Все вместе мне не нравится. По отдельности я бы его оставлять не стал.

Государь спросил ямщика:

— Если этот конь вернется завтра на твой ям целым, тебе легче будет?

— Конечно легче.

— А если сегодня догонишь и потом неделю лечить станешь?

Мужик поморщился.

— Тогда хуже.

Царь больше ничего не добавил. Арсений еще раз осмотрел ногу и попросил утром показать мерина ему перед отправкой. Если хромота останется, путь отложат. Если пойдет ровно и подкова будет в порядке, вернут на ям.

Государь уже собирался уходить, когда остановился.

— Сухой, много таких по дороге губят?

Арсений посмотрел на ямщика, потом на мерина.

— Не знаю, Государь.

— Совсем?

— Про эту лошадь могу сказать. Про остальных — нет.

Бельский, стоявший чуть поодаль, перевел взгляд на Царя. Иван Васильевич еще раз посмотрел на гнедого мерина и велел конюшенным сделать все, что сказал Сухой. Потом повернулся к выходу со двора.

К бумагам о западной дороге Иван Васильевич вернулся уже после двора. Мысль о гнедом мерине сама по себе его занимала мало; одна лошадь для государства ничего не решала. Царь позвал дьяка и спросил, как отмечают лошадей, выбывших из службы. Тот ответил обстоятельно: павших считают, хромых и испорченных помечают, при нехватке подают сведения и просят замену. Причину иногда записывают, особенно когда случается что-то заметное, только общего порядка тут нет.

— На трех ямах к Псковской дороге велишь рядом писать, отчего коня оставили, — распорядился Иван. — Захромал, подкову сорвал, холку сбил, после какого перегона. Что люди сами знают, то и запишут. Через месяц принесешь.

Дьяк уточнил, какие ямы взять. Государь выбрал из самых нагруженных и на этом закончил. Приставлять к делу новых людей, заводить отдельные книги или гонять Сухого по дороге он не собирался. Если из записи выйдет толк, разберутся дальше. Если выйдет пустая трата чернил — тем и кончится.

Стоявший рядом Бельский, усмехнулся.

Иван Васильевич покосился на него, от чего тот сделал невозмутимое выражение. При дворе все охотно советовали, особенно когда совет мог дать новую должность, землю или людей в распоряжение. Сухой сегодня посмотрел одного коня, сказал про одного коня и на вопрос о всей дороге ответил, что не знает. Для человека Богдана это было едва ли не самой странной чертой из всех.

К полудню вновь пришел Иван Иванович. После утреннего разговора отец ждал от него либо обиды, либо нового захода на Псков. Сын сделал иначе: принес несколько приказных выписок, сел у стола и спросил, какие подводы сейчас идут на запад. Сердился еще, это было видно по тому, как коротко отвечал, когда разговор уходил в сторону, зато к прежнему спору не возвращался.

Иван Васильевич тоже его не тронул. Если оба уже успели наговорить лишнего, второй раз проверять, кто из них упрямее, смысла не было.

Они почти час разбирали псковские нужды. Царевич спрашивал толково, иногда слишком широко, один раз предложил снять людей с места, которое отец считал важнее оставить прикрытым. Иван объяснил почему. Сын поспорил, потом согласился. Обычная работа, которой Государь когда-то понемногу его учил, а теперь все чаще ловил себя на том, что перед ним сидит взрослый мужчина.

Усталость все-таки пришла. Иван Иванович откинулся на спинку кресла, потер висок и попросил воды. Через несколько минут он снова полез к бумагам.

Отец смотрел на него и окончательно решился.

— К Пскову пока поедут мои люди. Тебе будет другая дорога.

Царевич сразу поднял глаза.

— Какая?

— В Иосифову обитель. С Еленой.

По лицу сына Иван Васильевич понял, что первым движением тот принял это за очередную попытку убрать его подальше.

— На богомолье?

— А куда же еще в обитель едут? Поблагодаришь за то, что жив остался. За дитя помолитесь. За Псков тоже. Несколько дней в дороге тебе сейчас полезнее.

Иван Иванович помолчал.

— Государь считает, что я дорогу выдержу?

— Я сегодня сам видел, сколько ты простоял и сколько просидел за делом. Выдержишь. Только поедешь не гонцом. Где потребуется — остановитесь, лошадей смените. Захочешь часть пути верхом — садись, почувствуешь усталость — пересядешь.

Царевич чуть улыбнулся.

— А ты что думал, тебя на воз положат и одеялами завалят?

У сына вырвался смешок. Иван Васильевич тоже улыбнулся, хотя через мгновение вспомнил Елену, и настроение переменилось.

Невестка после той ссоры почти не отходила от мужа. Иван видел ее всего несколько раз: молодая, испуганная, старается держаться как положено царской невестке и всякий раз следит, где находится Иван Иванович. На Государя она смотрела почтительно, только прежней легкости на ее лице уже не было. Тут Ивану было за что себя корить. С сыном он хотя бы мог спорить открыто.

— Елену бери обязательно, — сказал Иван уже спокойнее. — Ей тоже из Слободы выбраться надо. И тебе рядом с ней лучше будет.

Царевич посмотрел внимательнее, словно хотел понять, сколько отец вкладывает в эти слова. Потом ответил:

— Она обрадуется.

Иван Васильевич не показал своего облегчения.

— Скажешь ей сам. Я после поговорю.

Он уже представлял, как будет говорить с невесткой, и этот разговор ему не нравился, легче было приказать.

Царевич вернулся к дороге: когда выезжать, сколько брать людей, где ночевать. Царь отвечал. Подготовку поручит Бельскому, конюшенным велит подобрать спокойных сменных лошадей, в пути будут обычные государевы люди и лекарь. Поразмыслив, Государь решился и приказал Сухого взять с собой, пусть следит, коневалом будет при царевиче.

Из соседней палаты уже несли новые выписки по Пскову, где-то в женской половине сын сейчас рассказывал Елене про дорогу. Через несколько дней все это снова перемешается: монастырь, царевич, беременная невестка, странный коневал и люди Богдана.

Государь велел позвать дьяка и спросил, сколько понадобится времени, чтобы подготовить ночевки по дороге к Иосифовой обители.

От автора: Не забывайте нажимать этот значок ❤ если Вам нравится эта история)))