Утром Федька держался со мной тихо, с Мареной, видать сам разобрался, либо Савелия позвал. Парень отвечал по делу и сразу же находил занятие подальше. Служивый явно его напугал. Во дурной.

В целом, ситуация странная. Человек Бельского хотел знать, кто приходит к Сухому и чем Сухой занят. Федьку поставили перед обычным для здешней жизни выбором: старший велел — исполняй. Поэтому допрашивать мальчишку я не собирался. Стоит спросить, что именно ему приказали, и мы уже вдвоем будем скрывать правду. А там еще объясняй Богдану Яковлевичу, почему коновал учит его людей скрытности.

Я осмотрел кашляющего мерина. Потом спросил Федьку, кашлял ли тот ночью, и отправил его к корму. Через четверть часа парень оттаял, сознание ребенка пластично, поэтому ему сложно держать в короткой памяти указы служивого.

Я быстро проверил Воронца. Жеребец переступал копытами у перегородки и полез в поисках съедобного.

На звоннице уже звонили к службе. После очередного удара Савелий снял шапку, перекрестился и велел мальчишкам заканчивать с кормлением. Люди возле рядов тоже засуетились: кто-то оттирал грязь с сапог, двое молодых конюхов торопливо вычищали солому с кафтанов.

Сперва я решил, что меня это не касается. Вчера Бельский велел до обеда оставаться при конюшне. Нарушать распоряжение человека, который вытащил меня из поруба и все еще присматривался ко мне, было дурной затеей.

Разобраться помог тот самый служилый, что оставался ночью у двора. Он подошел сам и сообщил, что к обедне Сухому положено идти вместе с государевыми людьми, а после службы — вернуться.

Федька тут же притащил мой более приличный кафтан. Наверное, это из того дома, где жил Сухой. Савелий нашел на плече соломинку, а на боку пришлось оттирать след конской морды. Парень попытался отряхнуть рукав ладонью и лишь размазал пыль. Савелий отобрал у него кафтан, вычистил как мог и буркнул, что в конюшне можно выглядеть коновалом, а перед Богом все-таки следует привести себя в порядок.

Из конного двора мы вышли небольшой группой. Со мной шли Савелий и Федька, следом несколько конюхов со служилыми из соседней службы. Замыкал всех человек Бельского. Раньше по Слободе я шел так, что я больше смотрел, что вокруг конюшни происходит. Сейчас идти было легче, мы шли мимо служб и дворов.

За воротами царские слуги сновали между строениями. У одного крыльца двое дьяков разбирали листы, дальше кузнецы стучали молотами. Через проезд провели пару оседланных коней, из соседнего двора слуги вынесли корзины с хлебом. В стороне люди с бумагами спорили вполголоса и показывали друг другу записи.

Царская резиденция мало походила на крепость, где все только молятся и ждут государева гнева. Здесь каждый был занят своим делом, чаще всего никак не связанным с моими нынешними неприятностями.

В одной из служебных палат певчие разбирали распев. Старший выслушал общий кусок и остановил их. Одному велел повторить строку, затем вместе с ним запели остальные.

Я невольно сбавил шаг.

Пели хорошо, даже слишком хорошо для людей, которые просто собрались перед службой вспомнить распев. Певчие держали голоса так красиво и вступали вовремя. Старший сразу определял, кто сбился. За открытой дверью лежали книги. Вместо нот на листы нанесли какие-то смутно знакомые знаки.

Федька проследил за моим взглядом.

— Государевы певчие. Перед обедней сходятся.

Он сказал это так, как сказал бы про кузнецов у горна.

Я спросил, все ли они живут здесь. Федька знал немного. Часть певчих состояла при государевом дворе, старшие учили молодых. Чаще других поминали попа Федора Крестьянина. При его имени Савелий добавил, что тот в распевах велик мастер. Больше объяснять никто не стал, да и мне хватило пояснений.

Старший снова остановил певчих и показал одному из молодых место в книге. Тот спел строку один, затем ее повторили все. Теперь старший позволил им петь дальше.

При Иване Грозном я ожидал палачей и стрельцов. Даже иностранный авантюрист удивил бы меня меньше профессиональных певцов, которые часами разбирают церковную музыку.

— Государь их сам слушает? — спросил я.

Федька даже удивился вопросу. Оказалось, Иван Васильевич любит пение и понимает в нем достаточно, чтобы поправлять певчих. Савелий подтвердил это с такой простотой, что сомневаться не приходилось. Для них царское умение петь было е обычным.

За эти дни Иван Васильевич успел показать себя с самых разных сторон. Он мог сорваться на сына, а потом часами сидеть возле его постели. Мог остыть и не срубить головушку тому, кто против его воли пошел — что вообще нонсенс. Теперь выяснилось, что и церковное пение государь знает лучше многих.

К собору сходились со всех сторон. Чем ближе мы подходили, тем сильнее люди различались по положению. Одни шли свободно, с сопровождением, остальные заранее уступали им дорогу. Толкаться или выяснять очередь никому не требовалось: каждый знал свое место.

Тут я вспомнил, как мало знаю о церковной службе. Крещение да редкие походы на Пасху вряд ли подготовили меня к воскресной обедне при дворе Ивана Васильевича.

Я уже приготовился повторять за Савелием, но «Сухой» меня опередил. Я успел снять шапку, механически, будто по памяти тела. Пальцы я сложил иначе, чем привык в прежней жизни: два вверх, остальные к ладони. Перекрестился с поклоном и только потом понял, что собственно делаю.

Попробовал еще раз, уже сознательно, и пришлось подумать, куда деть пальцы.

Пока я не вмешивался, память тела все делала правильно. С седлом было так же, тело знало, пока я не начинал думать. Стоило разобрать движение по частям, как все становилось чужим. Примерно так чувствует себя человек, который вдруг пытается вспомнить, какой ногой первым ступает на лестницу.

Федька смотрел безэмоционально. Для него Сухой просто перекрестился перед храмом, как делал это всегда.

У входа наша группа разделилась. Савелий придержал нас, чтобы пропустить людей высокого чина. Дорогие кафтаны и оружие объясняли далеко не все. Дорогу уступали тем, чье место при государе знали, а младшие сами отходили в сторону при появлении старшего.

Мы вошли позже.

Внутри Покровского собора люди стояли по чинам еще строже. Впереди находились те, к кому во дворе я бы и подойти не решился. Дальше собирались служилые попроще, у задней стены — дворовые нашего круга. Савелий повел меня к знакомым.

Впервые я стоял там, где весь государев двор был передо мной. Степень близости к царю определялась по месту каждого человека.

Савелий оказался впереди, Федька — сбоку. Первое время я больше следил за ними. Поклоны повторял и крестился вместе со всеми. Потом Сухой снова начал выручать меня. Два перста я складывал не успевая подумать, и только в незнакомых местах приходилось коситься на соседей.

Один раз я все-таки опоздал. Федька тихонько тронул меня за рукав и тут же поклонился вместе с остальными. Я повторил на полсекунды позже. Парень отвел глаза.

От долгого стояния заболели ноги. Воскресная обедня XVI века мало походила на мои редкие походы в церковь прежней жизни. Мужчины вокруг часами молились и клали поклоны. От свечей и людского дыхания становилось душно, пахло ладаном. Я понемногу переносил вес с ноги на ногу и утешал себя тем, что ночные дежурства возле тяжелого отела бывали хуже. Там еще и копытом можно было получить.

Спасали певчие. В соборе они пели в полную силу и точно вступали после чтения — я заметил это из «воспоминаний» Сухого. Но даже человек, далекий от церковной музыки, сразу понимал, сколько в этом мастерства. Привычной мне песенной простоты тут не было, свое дело эти люди учили годами.

Федька один раз наклонился ко мне и тихо сообщил, что поют те самые государевы певчие, мимо которых мы проходили утром. На этом разговор закончился. Савелий оглянулся, в храме даже мальчишки старались держать язык за зубами.

С появлением Ивана Васильевича люди впереди склонились и освободили проход. Следом за государем прошли несколько человек высокого чина. В палатах он мучился возле больного сына и срывался на окружающих. Но здесь держался уверенно, Государь знал церковный порядок.

Во время пения Иван Васильевич в одном из положенных мест вступил вместе с певчими. Сперва я решил, что показалось, но через несколько строк он запел снова. Голос у него был низкий и крепкий, распев он явно знал. Певчие продолжали и не пытались подстроиться. Окружающие слушали Государя как должное. Вот это да, не знал.

На школьных уроках о такой подробности не говорили, да и в учебниках не читал. Там Иван Грозный брал Казань и вел Ливонскую войну. Потом шла опричнина, а в конце почти непременно показывали картину Репина с посохом. Здесь же этот человек пел рядом с людьми, которые учили церковную музыку всю жизнь.

Я невольно вспомнил о своем пациенте. На службе он, к моему облегчению, отсутствовал. После последних суток несколько часов в душном храме ослабили бы его. Иван Васильевич поклонился и поднялся позже стоявших рядом. Я отвернулся к иконам: разглядывать его в такой миг было неловко. Есть какое-то таинство в этом, сокровенность некая, никогда об этом не думал, а здесь — надо же, кто бы мог подумать.

Дальше я уже с трудом разбирал знакомые и непонятные слова. Сухой помнил порядок лучше меня, а я перевел внимание на окружающих, стараясь откровенно не пялится, а больше наблюдать боковым зрением. С некоторыми уже встречался мельком, остальных совсем не знал. Здесь Федька оказался полезным.

Я осторожно указал взглядом на мужчину неподалеку от Государя. Ему было немного за двадцать. Федька тихо назвал царевича Федора Ивановича. Лицом он заметно походил на отца, только черты мягче.

Я сразу вспомнил о нем, как об исторической личности, это же младший брат моего пациента, муж Ирины Годуновой. После смерти Ивана Васильевича именно Федор, кажется, станет царем. Еще я помнил его набожность и слабый интерес к государственным делам. При нем заправляли другие, но собственным школьным обрывкам я уже не доверял, уж слишком необычно все в реальности.

Федор держался скромно и явно знал службу. Среди бояр он почти не привлекал внимания.

Чуть дальше стоял мужчина постарше, примерно моих лет или немного моложе. Богатым кафтаном среди бояр никого не удивишь. Зато рядом с царской семьей случайных людей не держали. Я спросил Федьку, кто это. Не знаю почему он рисковал и отвечал, я бы удивился таким вопросам, но видать ему уже говорили, что я отхватил посохом от Царя, может потому и списывал мое незнание. Федька тихо шепнул мне: Борис Федорович Годунов.

О как. Тот самый. После Федора Борис Годунов сам станет царем, затем начнется Смута. Все вспомнят погибшего царевича Дмитрия, потом появятся самозванцы. А ведь через несколько лет от этого человека будет зависеть судьба страны. Или уже не будет? Смог ли я сдвинуть историю? Ладно, Ивана я спас, но сколько тот еще проживет при его болезни? Но ведь и ребенка от Шереметевой вроде как спас. А кто там? Если девочка, то трон займет Федор, а после — Годунов. А если мальчик? Да уж, задачка.

Годунов был еще молод и держался уверенно среди бояр при сильном Государе.

Как я потом узнал, боярином Борис Федорович стал недавно, Государь его жалует, еще бы, если его сестра замужем за царевичем Федором.

Теперь я понял, почему люди стояли именно так. На расстоянии нескольких шагов находились царевич с шурином. В учебниках их фамилии потом окажутся рядом в главах про конец династии Рюриковичей и Смуту.

Когда обедня закончилась, я поначалу решил, что самое трудное уже позади. Ноги после долгого стояния ныли, а от распевов и чтения я уже мало соображал. Хотелось выйти на воздух и хотя бы минуту постоять как удобно телу.

Савелий лишил меня этой надежды. Наши остались на месте и ждали, пока ближе к выходу разойдутся бояре и государевы люди повыше чином. Никто никого не подгонял, старших пропускали сами. Я держался возле Савелия и старался лишний раз не вертеть головой. За несколько дней уже усвоил: если человек при дворе не знает, куда ему идти, искать дорогу глазами ему ни к чему.

На паперти дышалось легче. Я размял затекшие руки. Уже собирался вместе со своими возвращаться к конюшне, когда Савелий придержал Федьку. Во внутреннем дворе слуги освобождали проход.

Сначала прошли слуги с охраной. За ними появились женщины. Они держались своим кругом, отдельно от мужчин. Приблизиться к ним без причины никому из нашего ряда в голову не пришло бы. Богатые одежды меня уже мало занимали. Порядки оказались новыми: государев дом находился в нескольких десятках шагов, а его женская половина оставалась для меня почти недоступной.

Я не узнал никого.

Федька, напротив, смотрел внимательно. По двору шли давно знакомые ему люди.

— Которая государыня? — спросил я тихо.

Федька удивленно на меня посмотрел, надо же, все же смог его озадачить. Он показал взглядом на молодую женщину ближе к середине.

Сперва я решил, что неправильно его понял.

Мария Федоровна Нагая оказалась моложе, чем я ожидал. Рядом с пятидесятилетним государем она казалась почти девчонкой. При словах «жена Ивана Грозного» я почему-то представлял взрослую царицу с тяжелым лицом, знакомым по поздним портретам. Здесь среди придворных дам шла молодая женщина, и от разницы в возрасте мне стало немного не по себе.

Мария Нагая позже родит Дмитрия, младшего сына Ивана Васильевича. Ребенок погибнет в Угличе, а его смерть потом будут разбирать историки. Писатели тоже возьмутся объяснять через нее начало Смуты. Самозванцы и поляки еще вспоминались, зато кто чего признавал и от чего отрекался, я благополучно забыл. Еще бы, меня же в этот период только сам Грозный интересовал. Кто ж знал, что и иная информация пригодится?

Передо мной была будущая мать царевича Дмитрия. Сейчас Дмитрий еще даже не родился. Мария Федоровна шла среди своих женщин. Я отвел взгляд. Интерес к молодой жене царя в моем положении могли объяснить совсем иначе, а рассказывать кому-нибудь про будущий Углич я точно не собирался.

Чуть позади шла другая женщина, старше Марии, хотя тоже молодая. Сухой наконец-то помог, он помнил ее Ириной Федоровной, женой царевича Федора.

Теперь даже при моих дырявых знаниях истории я лучше понимал, как поднялся Борис Федорович. В соборе он стоял возле государя. Из будущего я помнил только то, что когда-нибудь Годунов сядет на русский престол. Его родная сестра уже вошла в царскую семью, сам Борис недавно получил боярство.

Трудно было представить, что через несколько лет об Ирине станут писать в учебниках. Сейчас это была молодая женщина со своей свитой, особого внимания ей не оказывали. В мое время при фамилии Годуновых сразу вспоминался конец династии и Смута, а здесь все выглядело гораздо проще.

И почти сразу мимо прошла Аксинья.

Она шла в стороне от знатных женщин, среди дворцовой прислуги, своей знакомой походкой. Потом Аксинья повернула голову. На таком расстоянии разговаривать было невозможно. Вздумай я сейчас ее окликнуть, Савелий, пожалуй, собственноручно утащил бы меня обратно к лошадям.

Аксинья тоже посмотрела на меня. На секунду она задержала взгляд на кафтане, который Савелий утром очистил от соломы. Потом едва улыбнулась.

Я ответил ей тем же и вспомнил, что рядом стоит Федька.

Мальчишка сегодня собирал достаточно сведений. Савелий подозвал Федьку помочь одному из старших, и парень отошел.

Пока ждали, я вспоминал службу. Среди молитв несколько раз называли митрополита Дионисия, Московского и всея Руси. Сперва я пропустил имя мимо ушей, а теперь сообразил, почему при дворе нет патриарха. Его здесь пока и быть не могло.

До учреждения Московского патриаршества оставались годы, насколько я помню про это время. Верховным русским иерархом сейчас был митрополит Дионисий.

Интересно, а бывает ли Дионисий в Слободе и часто ли приезжает к Государю.

Савелий наконец повел нас от собора.

К конюшне я вернулся с ощущением, что за это утро нахватался информации для размышления больше, чем за последние несколько лет прежней жизни.

Проверку двора я сократил до необходимого. Воронец чувствовал себя хорошо, у кашляющих лошадей ничего нового. Подозрительный овес по-прежнему держали отдельно, ведра различали по узлам. Ермолай сообщил, что возле воды больше не складывают свежий навоз. Люди сами выполняли договоренное. Я прошелся по рядам и проверил, не придумал ли кто лишнего. К счастью, все было хорошо.

Я вернулся к мыслям об утре. Борис Федорович пока выглядел обычным молодым боярином. За ним я вспоминал мертвого Дмитрия и самозванцев. Еще одну вещь я почему-то помнил очень хорошо: при Годунове начнется Великий голод.

В начале семнадцатого века после нескольких неурожаев торговцы поднимут цены на хлеб, люди станут умирать тысячами. Кажется, беда продлится несколько лет. Странно, про Великий голод я помнил, а остальную историю Годунова не очень.

Я присел на край деревянного настила у стойла и попытался посчитать. До голода оставалось около двадцать лет — солидный кусок человеческой жизни и несколько поколений для стада.

Долгий срок. Но так много можно всего сделать за это время.

Коровами голод не отменишь. После холодных дождей гибнет хлеб и портится сено. Зимой следом за людьми дохнет скот.

И все же работы здесь хватало на годы. Сколько телят теряют из-за плохого кормления коров перед отелом? Сколько ягнят гибнет в первые дни? Поросят давят матки, птицу выкашивают болезни, которые люди разносят по двору общей посудой. Я пока знал лишь государеву конюшню и уже за сутки нашел достаточно ошибок.

А если заниматься этим годами?

За это время можно отобрать лучших маток и подобрать производителей. При хорошем корме и уходе молодняк будет гибнуть реже. В дурной год людей придется учить сохранять здоровое племенное ядро, иначе первыми зарежут животных, от которых потом пришлось бы восстанавливать стадо.

Разводить стоило разный скот. Корова требовала одного корма, овца иначе использовала пастбище. Свинью можно было кормить иным кормом. Птица превращала дворовые отходы в яйца.

До великих чудес тут далеко. Сейчас из десяти телят в хозяйстве могут вырасти шесть. Подними это число до восьми — за двадцать лет в масштабе уезда так можно сохранить тысячи голов.

Я начал считать поголовье в масштабах уезда и усмехнулся. А ведь меня могли обратно посадить в поруб, но после похода в храм я мысленно размножал русских коров до Смутного времени. Подозрительно быстро я занялся уездным поголовьем.

И все же. На скоте можно было еще и заработать. За шкуры и шерсть дадут деньги. Продавать можно мясо и живых животных. Если за годы увеличить поголовье в государевых и монастырских хозяйствах, часть лишнего скота удастся отправить туда, где за него дадут серебро или хлеб. А я ведь примерно знал, когда ждать беды.

Можно было заняться и коневодством: разводить лошадей для пашни или войны. Со временем дошли бы до дорогих породистых коней. От этих перспектив я даже вздохнул. С учетом времени, в которое я попал — хотелось этим заняться.

Хранить зерно двадцать лет невозможно, даже если построить амбар размером с Кремль. Часть запасов съедят мыши или разворуют люди. Остальное испортится от сырости либо потеряет качество. Значит, старое зерно надо постоянно выдавать и продавать, а новое засыпать взамен. Ближе к известным мне годам можно начинать увеличивать резерв.

Покупать хлеб внутри страны перед самым неурожаем поздно: торговцы поднимут цены раньше, чем приказные люди поймут размер беды. За год-два до нее зерно можно закупать через купцов за пределами Руси, пока где-нибудь еще собирают хороший урожай. Одного огромного московского склада все равно мало. Запасы придется держать ближе к дорогам и городам, а зерно постоянно обновлять.

Я понятия не имел, какой объем зерна можно привезти дорогами и сколько возов потребуется одному городу. Другие страны могли пострадать от тех же холодов, а если беда охватит половину Европы, покупать будет почти негде. Для государственных запасов понадобятся приказные люди и огромные деньги. Хлеб надо закупать и охранять, за учетом тоже кому-то придется следить. Одного ветеринара рядом с амбаром явно маловато.

Двадцати лет хватало. Начать следовало здесь и уменьшить падеж хотя бы в одной конюшне. Потом можно взяться за другое хозяйство. Если получится, придется учить людей, и лет через десять у меня, возможно, появится право говорить о таких вещах с кем-нибудь помимо конюхов.

Я дошел в мыслях до племенных стад и государственных запасов, когда у кормовой появился Федька. Рядом с ним стоял человек Бельского. Что, неужели докладывает? Но я ведь ничего не гвоорил, что можно доложить. Вопросы задавал, да, но они не могли спровоцировать аж доклад начальству. Или мелкий прохвост выслуживается?

Я машинально погладил гнедого по шее. Мерин повернул голову и ткнулся носом в мое плечо: выпрашивал ласку. Он вовремя вернул меня к тому, чем мне пока действительно позволяли заниматься.

Богдан Яковлевич просто собирал сведения о человеке, который несколько дней назад вел себя совсем иначе. Так я себя успокоил.

До сих пор сам Бельский интересовал меня главным образом как начальник, от которого зависела моя шея. Теперь я вспомнил кое-что еще.

А ведь Богдан Яковлевич был одним из самых близких людей Ивана Васильевича. Он ведал делами, которых рядовому служилому лучше даже не касаться. За последние дни я встречал его рядом с царем и лекарями чаще многих. Еще я помнил фамилию Бельского в связи с последними часами самого Грозного.

Кажется, позднее его вместе с Годуновым подозревали в причастности к смерти царя. Одни писали об отравлении, другие об удушении. Возможно, все это было поздней байкой.

Да уж, прекрасная компания для человека, решившего разводить овец ради спасения России.

Проверить воспоминания было негде, поэтому я поступил с ними так же, как с остальными сомнительными знаниями о будущем: учел и на веру принимать не стал.

Федька закончил отвечать, и человек Бельского ушел со двора. Мальчишка вернулся к лошадям и некоторое время старательно занимался ведром, хотя там давно все было сделано.

Минут через десять ко мне подошел другой служилый. Он передал распоряжение Богдана Яковлевича немедля явиться к нему.

Замечательно. Просто отлично, Арс.