Спокойно мы проработали ровно до тех пор, пока к Воронцу не направился Федька с ведром. Еще минуту назад мальчишка поил из него старого серого мерина в соседнем ряду, который тоже хворал. Потертый край и темную веревку на дужке я запомнил. Мерин тогда дважды кашлянул, облил водой губы, после чего Федька сполоснул ведро у колоды и налил свежей.

У стойла я перехватил мальчишку:

— Серого этим же поил?

Федька спокойно объяснил, что посудину ополоснул как положено и набрал чистой воды. Оправдываться ему в голову не приходило: сделал то, чему учили. Серый кашлял уже третий день, зато ел исправно, и работу ему убавили.

Разговор услышал Савелий. В общей посуде он особой беды не видел: после грязной воды ведра споласкивали, засаленные оттирали песком. Так здесь поступали годами. Спорить возле Воронца я не стал, лишь попросил отнести ведро к серому и пошел осматривать мерина.

Наше появление его не взволновало. Мерин жевал сено, одним ухом следил за проходом и явно считал людей существами, которым приспичило испортить ему нормальный завтрак. За несколько минут он кашлянул всего раз. Возле правой ноздри подсохла слизь; дышал мерин нормально и охотно тянул корм из яслей.

Термометра здесь, разумеется, не водилось; ладонь заменяла его примерно так же, как палец — весы. Осмотрев рот и проведя рукой под челюстью, я послушал дыхание, после чего решил не изображать великого врачевателя. Дыхательные пути могли раздражать сухой корм или пыль, мерин мог простыть после дороги; исключать начинающуюся заразу тоже было рано. По одному осмотру разницы не определишь. Однако водой после него поить Воронца в любом случае не стоило. Федьке хватило простого объяснения: серому оставляем свое ведро, для остальных берем другое. Даже если опасаюсь зря, два лишних ведра хозяйство переживет.

Савелий пожал плечами и не стал спорить. Кашляющие лошади здесь попадались часто: одна прокашляется пару дней и оправится, другая тянет носом неделю, а иной раз следом заболевает полряда. Старик упомянул об этом между делом и собрался уходить, зато я расспросил, куда обычно ставят таких коней и чьими щетками их чистят. Оказалось, место выбирали по свободному стойлу, утварью пользовались общей. Отделяли ее при чесотке или гнойной ране, когда уже в глаза бросалась хворь.

Порядок был понятный, только явную болезнь каждый распознавал на свой лад. Мы пошли вдоль рядов, меня занимали уже люди: кто каких лошадей обслуживает и что переносит от одной к другой.

На рядах Савелия придраться оказалось почти не к чему. Люди держали подстилку сухой и вовремя убирали навоз. Корм перед раздачей они перебирали, заболевшего коня старик рано замечал. Про каждого мог рассказать что-нибудь полезное: этот после дальней дороги пьет жадно, тот на твердой земле бережет старое копыто. Люди годами запоминали привычки своих лошадей и каждый день этим пользовались.

Через два ряда я все-таки не выдержал, хотел сделать замечание. В нескольких стойлах лошади промочили солому под задними ногами, тяжело пахло мочой, а молодой конюх лишь подкидывал сверху свежую. Савелий объяснил, что троих работников с утра отправили разгружать государевы возы. Оставшиеся вывели рабочих лошадей и разнесли корм, до полной уборки руки пока не дошли.

Замечание я оставил при себе. В моем времени я часто приезжал в хозяйство с умным лицом, а через десять минут узнавал, что половина работников заболела, насос сломан и один трактор возит то корм, то навоз. С тех пор прежде выяснял причину и лишь затем советовал. В Слободе такая осторожность помогала сохранить и голову и добрые отношения.

Дальше мне не понравилось место у колоды. Навоз временно складывали поблизости, а после дождя люди размесили вокруг жидкую грязь и туда же ставили ведра. Один парень положил черпак на землю, затем снова зачерпнул им воду. По словам Савелия, раньше навоз носили к дальней стене, только теперь работников меньше стало. Зимой эта колода особенно важна: другой водозабор часто прихватывает морозом. Причина понятная, только лошадей все равно поили рядом с навозной жижей.

У гнедой кобылы нашлась другая беда. Молодой конюх чистил ей шею общей щеткой, хотя шерсть местами обломалась, а кожа покраснела. До нее парень успел пройти той же щеткой трех лошадей. Запасные лежали в кладовой, шагах в тридцати. Тут я проникся уважением к постоянству человеческой природы: меняются цари и деньги, люди носят другую одежду, зато тридцать шагов до запасной щетки все так же превращаются для работника в дальний поход.

Причину раздражения не ясна. Кожу могла натереть упряжь, под шерстью могли завестись паразиты. Возможно, начиналась зараза. Для решения со щеткой точный ответ пока и не нужен: эту оставили возле кобылы, за чистой парень все-таки сходил.

После этого особенно бросалось в глаза, сколько раз за утро люди разносят по конюшне одни и те же ведра и щетки, скребницы и тряпки. В одном ряду утварь держали аккуратно, в соседнем брали то, что лежало ближе. Работников всюду недоставало, и каждый спешил закончить свое.

Государев конный двор помойкой, конечно, не был. Под толковым старшим люди работали чисто и внимательно. Когда рук недоставало или за работой слабее следили, удобству понемногу уступали: подкидывали свежую солому поверх мокрой и оставляли навоз поближе. Каждую такую поблажку считали пустяковой.

Мысленно я уже насобирал два десятка улучшений, однако не лез со своим «ценным мнением». Отличная судьба для вчерашнего узника: утром получить работу, к вечеру объяснить государевым людям, как дурно они жили, а ночью можно познакомиться с очередным неизвестным снадобьем. Нет уж, повременю пока. Надо заняться лишь тем, что требовало мало усилий: подозрительным кормом и грязью возле воды, мокрой подстилкой и отдельной утварью для заболевших животных.

Заметив, что вопросы закончились, Савелий спросил, много ли худого я нашел. Он будто мысли мои читал, либо я слишком плохо держал покер-фейс. С другой стороны я нашел бед меньше, чем ожидал. Здесь многое делали толково, а беда начиналась, когда людям приходилось выбирать, какую работу успеть. Старик выслушал ответ. Мы уже повернули к Воронцу, когда у дальней стены кашлянула рыжая кобыла. Вытянув шею, она через несколько секунд повторила.

Я подошел и спросил из какой утвари ее поили.

Федька показал на ряд одинаковых ведер у стены.

После второй кашляющей лошади я попросил собрать свободные ведра, Федьку отправил отставить те, из которых поили серого и рыжую. Мальчишка принес из кладовой первое попавшееся, налил воды и понес по проходу. К середине в ведре осталась половина воды из-за трещины у самого дна.

— Теперь понятно, отчего его никто не брал, — сказал я.

Федька смутился, Савелий фыркнул в бороду и послал его за другим. Следующие два ведра оказались крепкими. Для начала хватит: кашляющим оставляем отдельную посуду возле их рядов и по двору ее больше не таскаем.

С кормом управились еще быстрее. После истории с Воронцом люди уже отставили подозрительный овес, я только попросил поверх обычных завязок перетянуть мешки толстой бечевой. К вечеру работник устанет, забудет что ему оворили и схватит то, что лежит ближе. Я насмотрелся на такое вдоволь.

Оставалось заменить мокрую солому в двух стойлах и отвадить людей от привычки складывать свежий навоз возле воды. Тут нами и занялся Ермолай, отвечавший за несколько рядов и конюхов. С утра он сам проверял подпруги, потом заставил парня заново вычистить забитое грязью копыто. При всем желании выставить его хранителем вековой отсталости не получалось.

Выслушав Савелия, Ермолай с усталостью посмотрел на меня.

— Солому чаще менять велишь, навоз дальше носить, ведра по рядам искать. Людей мне откуда взять? Троих государевы возы разгружать забрали, еще двое с утра у ворот с конями. Сейчас остальных за соломой пошлю — кто здесь управится?

Я его прекрасно понимал. Вдвоем мы прошли к самым сырым стойлам. В первом Ермолай сам ткнул сапогом в подстилку и согласился, что солому пора менять. В соседнем стойле лошадь успела испачкать лишь верхний слой, ниже солома еще оставалась сухой. Можно было снять его и обойтись меньшей охапкой свежей. Ермолай видел свои ряды каждый день, поэтому спорить с ним я не собирался.

За пять минут мои великие преобразования усохли до земного размера: в двух стойлах люди заменят солому сейчас, остальные Ермолай проверит. Работники управятся своими силами, казну и подвиги можно оставить в покое.

Из-за навоза мы дольше препирались. Ермолай отвел меня к дальней стене, куда его носили прежде. Идти далеко, людей мало. Поглядев на колоду и размешанную вокруг жижу, я предложил разбирать старую кучу постепенно, когда работники вернутся с разгрузки. Для свежего навоза выбрали место дальше по проходу. Носить туда выходило ближе, чем к прежней куче, а от воды грязь отодвигалась.

Такой порядок Ермолай принял: сегодня его люди успеют и лошадей вывести, и двор убрать.

С ведрами договорились столь же просто. Запас имелся, хотя на каждую голову отдельной посудины все равно не хватало. Раздавать ее всем подряд я и не собирался. Серому мерину и рыжей кобыле с кашлем выделили по ведру, щетку после кобылы с раздраженной кожей оставили у ее стойла. Всех подозрительных животных переставлять в один ряд тоже не стали. Дыхательная хворь у одного и кожная у другого могли только прибавить нам забот.

После этого Ермолай заметно успокоился. Видимо, до разговора он ждал, что новый Сухой предложит освободить половину конюшни, а рядом выстроить еще одну.

Пока люди носили солому, старший несколько раз поглядывал на Воронца. После того, что я видел сейчас, вчерашний вечер и впрямь можно было принять за дурной сон. Жеребец стоял у перегородки и требовал корм, а каждого человека с сеном провожал тоскливым взглядом.

— Из-за него вчера пятеро полвечера здесь торчали, — вспомнил Ермолай. — Сегодня двое свои дела догоняют.

Он посмотрел на работников с соломой, что-то прикинул и пробормотал:

— Выходит, иной раз лишнюю охапку принести дешевле.

Мне понравилось, что Ермолай сам посчитал работу своих людей и пришел к этому выводу.

Я предложил несколько дней придерживаться нового порядка только здесь. Если кашляющие лошади продолжат появляться, будем искать дальше. Может оказаться, что отдельными ведрами мы ничего не изменим, и тогда одной возможной причиной станет меньше.

Савелий припомнил прошлую зиму. Сначала закашлял один мерин, через несколько дней заболели еще трое в том же ряду. Первый быстро оправился, другого освобождали от работы. Чем именно хворали лошади, теперь уже никто не определит. Воду им тогда носили общую. По одному случаю ничего не докажешь. Ермолай отмахнулся: зачем ему доказательства, если можно даром попробовать делать по новым правилам?

На том и сошлись. Люди перетянули дурной овес заметной бечевой, кашляющим выделили свои ведра. В двух стойлах конюхи сменили мокрую солому и стали относить свежий навоз подальше от колоды. Ермолай раздал работу, Савелий присмотрел за своими рядами. Остальные сразу занялись привычными делами.

Первую оплошность допустил Федька. Принеся два одинаковых ведра, через несколько минут он забыл, какое оставили серому. Савелий выругался, парень предложил сделать надпись углем и тут же осекся. Читал он кое-как, писал еще хуже; остальных мальчишек грамоте учили явно не ради конской посуды.

Я подумал о зарубках, затем попросил принести обрезки веревки. На ведрах для подозрительных животных мы завязали возле дужки по два крупных узла, на щетках сделали такую же метку коротким шнуром. Федька провел по узлам пальцами и одобрил: ночью нащупает даже при слабом свете.

Ермолай дернул бечеву, проверяя крепление, и велел Федьке показать метки другим помощникам. За минуту все разобрались.

Вскоре мальчишка снова отправился к Воронцу. По привычке потянулся к ближайшему ведру, нащупал два толстых узла и сразу взял соседнее. Мы с Ермолаем одновременно это заметили. Старший тут же подозвал работника со свежей соломой и отправил его в следующее сырое стойло.

После обеда Федька перестал притворяться, что оказывается рядом случайно. К нему пристроились еще двое мальчишек из соседних рядов. Теперь вся троица ходила за мной и Савелий из-за этой ситуации посмеивался в бороду. Один нес щетку или веревку, двое других ухитрялись находить срочное дело возле каждой лошади, к которой я подходил. Во дают мальчишки. Тут работы вагон и маленькая тележка, а они отлынивают.

Первый настоящий урок устроил нам гнедой мерин: после короткой поездки он начал осторжно ступать на левую переднюю ногу. Он едва заметно хромал, человек со стороны мог бы и пропустить, а Федька сразу полез вперед.

— Копыто надо глянуть. Может, камень набил.

Мысль здравая, и я предложил ему показать, как он это делает.

Обрадованный Федька подошел к мерину и сразу ухватился за ногу. Конь спокойно навалился на нее всем весом. Мальчишка потянул сильнее, мерин уперся, затем дернул ногу назад. От посадки в солому Федьку спасла перегородка, за которую он успел ухватиться.

Двое приятелей заржали, да и я не удержался.

На институтской практике постоянно такое происходило. Стоило студенту один раз поднять копыто у старой кобылы, которой все равно, кто и зачем таскает ее за ноги, как через пять минут будущий врач подходил к молодому жеребцу с уверенностью главного профессора по копытам. И первая же попытка заканчивалась полезным уроком.

— Силой с ним тягаться пустое дело, — объяснил я Федьке. — В нем таких, как ты, шестеро, упрямства и того больше. Добейся, чтобы он сам ногу отдал.

Подойдя сбоку, я положил ладонь на плечо мерина и медленно провел вниз, чтобы конь чувствовал мою руку. Затем слегка надавил плечом, заставляя его перенести вес на другую сторону, скользнул ладонью ниже и попросил ногу. Мерин почти сразу ее отдал.

Во второй попытке Федька без спешки повторил все по порядку. Когда конь поднял ногу, я показал мальчишке, как держать ее ближе к себе и куда повернуть колено. Стоять надо так, чтобы при рывке отпустить копыто и отойти. Один из учеников сунулся смотреть сзади, поэтому пришлось поймать его за ворот и переставить сбоку.

— Вот здесь стой, если не хочешь узнать, каково это летать спиной вперед.

Парень отскочил, Федька прыснул, мерин дернул ухом. К человеческой глупости он, похоже, привык.

Железным крючком я вычистил копыто, показывая, где грязь можно убирать смело и где лучше осторожнее работать, после чего отдал инструмент Федьке. В одной из борозд мальчишка нашел небольшой острый камешек. Проверив подошву, мы прошлись рукой выше по ноге. Ни местного жара, ни припухлости я там не нашел, явной боли мерин тоже не показал.

По проходу его провели еще раз. Шаг стал ровнее, хотя считать камешек причиной хромоты рано. Сегодня мерина освободим от тяжелой работы и снова осмотрим вечером. Будет вести себя также — придется дальше искать.

Федька расплылся в улыбке, точно собственными руками вылечил всю государеву конюшню.

Тут в конюшню вошла Аксинья. Она стояла у входа со свертком в руках и наблюдала, как трое мальчишек окружили мерина, а новый Сухой по локоть в конской грязи объяснял им, куда ставить ноги. Встретившись со мной взглядом, она улыбнулась.

— Тебя, гляжу, к людям вовсе не подпускают.

— Угу, считай, повысили.

Аксинья подошла и протянула сверток. Внутри она принесла хлеб с холодным мясом, рядом положила луковицу. Кто-то все-таки вспомнил, что коновал тоже относится к живым существам.

— Матвей велел передать. У тебя с утра крошки во рту не было.

— Полезный человек. Наблюдательный.

— Он просил еще поглядеть, как ты тут. У самого дела.

Значит, поручение было лишь одной причиной. Аксинья осмотрела перевязанную руку, затем задержала взгляд на кафтане, который я успел украсить соломой и следами от конских губ.

— В палатах ты выглядел поприличнее.

— Так там и лошадей рядом не было.

Старый Сухой знал эту улыбку. Аксинья стояла близко, тело отозвалось. Пришлось заняться свертком, чтобы она не прочла лишнего по моему лицу. Я сполоснул руки, и умыл лицо, ведро для этих нужд было рядом.

Мерин сразу потянулся к хлебу, и я прикрыл еду локтем.

— Этому нельзя. Он сегодня слишком высокого мнения о своих заслугах.

Оглядев сначала коня, затем меня, Аксинья заметила:

— Похоже, здесь таких двое.

Она сказала это с легкой улыбкой. О как. Флирт?

— Меня первый раз за день кормят. А этот, — я мотнул головой в мерина, — уже ел сегодня.

Аксинья сохраняла серьезное лицо, хотя с трудом сдерживала смех. Я тоже рассмеялся.

Краем глаза я заметил мальчишку. Федька слишком уж внимательно следил за нами, поэтому я отправил его еще раз провести мерина по проходу. Аксинья заметила любопытство мальчишки и отвернулась, пряча улыбку.

Перед уходом она проверила мою перевязь. Кровь давно подсохла, свежих пятен под тканью не было.

Она ушла наказав следить за собой. Странная девушка. Но красивая, да. А какая походка. Несколько секунд я смотрел ей вслед с совершенно идиотской улыбкой. Прошедший мимо Савелий заметил это, благо, промолчал.

После еды мальчишки снова потянулись к копытам, теперь уже по одному. Старый мерин терпеливо позволил двоим потренироваться. Когда подошел третий, конь счел учение затянувшимся и начал переносить вес именно на ту ногу, которую у него просили.

— Ногу мне не дает, — пожаловался мальчишка.

— А ты его попросил или сразу полез?

Парень задумался, провел ладонью по плечу мерина и добился, чтобы тот перенес вес. Со второй попытки конь отдал ногу. Мальчишка смотрел на поднятое копыто с восторгом человека, который только что сам до чего-то додумался.

Дальше пошли вопросы поинтереснее. Федька спросил, зачем я провел рукой по всей ноге, если камень оказался в копыте. Другой мальчишка хотел узнать, можно ли сразу определить больное место.

На том же мерине я показал порядок осмотра. Сначала ведем рукой сверху вниз, проверяем, нет ли припухлости и местного жара. Затем нажимаем в разных местах и смотрим, как конь ставит ногу. Когда выше все спокойно, беремся за копыто. Порой больное место находишь сразу; случается, осматриваешь коня еще раз.

Следующего коня выбрал Савелий. Молодой вороной жеребец запомнился мне привычкой коситься на людей и прижимать уши. Я подошел слева и положил руку ему на плечо, однако старик меня остановил:

— Сперва с другой стороны. Этот слева дурит. В прошлом году упряжью сильно содрали, потом еще держали худо.

Савелий подошел справа, дал жеребцу обнюхать ладонь и почесал у холки. Тихо поговорив с ним, только тогда старик двинулся к ноге. Конь терпел. Я повторил порядок Савелия и получил тот же результат.

Спорить тут было не о чем. Я знал анатомию лошади, Савелий знал привычки именно этого жеребца.

— Значит, к каждому по-разному подходить? — спросил Федька.

— Каждого надо понять, — ответил Савелий.

Я и не подумал с этим спорить.

К вечеру Федька снова попросил гнедого мерина. Подошел, провел ладонью от плеча вниз и дождался, пока конь перенесет вес. Получив копыто, мальчишка устроил его на руке и взял крючок. Грязь вычищал уверенно и не суетился.

Стоя рядом, я доедал оставленный Аксиньей хлеб. Федька закончил копыто, опустил его на солому, и поправлять мальчишку мне не пришлось.

Появился Бельский. Услышав хозяина, жеребец высунул морду из стойла, потянулся к Богдану Яковлевичу и сразу принялся корм выпрашивать. Бельский погладил его по шее, расспросил Савелия про его состояние, затем велел провести коня по двору. Воронец шел охотно, на живот не оглядывался и провожал людей совершенно здоровым, корыстным взглядом.

— Завтра под седло пойдет? — спросил Бельский, когда жеребца вернули на место.

— Утром еще посмотрю. Если ночь пройдет спокойно, дадим легкую работу. Корм тоже станем прибавлять понемногу, овсом его сразу нагружать рано.

Богдан Яковлевич махнул головой. Ради одного Воронца он мог уехать через пять минут, однако возле двух стойл Ермолай распоряжался сменой сырой подстилки, а парень нес навоз мимо колоды дальше по проходу. Бельский остановился. Проследив, куда пошел работник, он осмотрел ведра возле стены и заметил два с толстыми узлами на дужках.

— Что у вас тут за новый порядок?

С вопросом он обратился к Ермолаю.

Утром старший рассказал бы про мою затею намного выразительнее, но сейчас отвечал строго по делу. Два коня кашляют, поэтому посуду для них отделили. Кобылу с больной кожей чистят отдельной щеткой. Там, где люди с утра не успели убрали мокрую солому, свежий навоз от колоды относят чуть дальше.

— Сам придумал? — спросил Бельский.

— Сухой предложил. Я сперва не согласился, — честно признался Ермолай. — Думал, людей по двору загоняет. Прикинули, работы вышло терпимо. Несколько дней так поживем, а там и видно будет.

Богдан Яковлевич мельком взглянул на меня и снова повернулся к Ермолаю.

— Лошадей с места на место таскали?

— Которых можно. Кашляющих вместе собирать не стали. Сухой говорит, хвори у них могут быть разные, еще друг от друга наберут.

После этого голос Бельского стал мягче:

— Мешки зачем отдельно положили?

Про овес рассказал Савелий. После Воронца люди перебрали запасы, отложили в угол несколько мешков с сыростью и затхлым запахом, а поверх завязок добавили толстую бечеву. Теперь разницу можно было определить даже руками.

Подойдя к одному мешку, Бельский сунул внутрь ладонь, растер между пальцами несколько зерен и понюхал. Потом спросил Ермолая, мешают ли метки при выдаче корма.

— От веревки хлопот нет, — отозвался тот.

Хозяйственный человек этот Ермолай. Нравится он мне.

Дальше Бельский медленнее пошел. Возле дальнего ряда один мальчишка держал переднюю ногу мерина, а сидевший на корточках Федька показывал, где очистить грязь, там уже давно все выскоблили и им больше процесс нравился.

Заметив Бельского, Федька сразу подобрался, но копыто не бросил, молодец. Мальчишка осторожно опустил ногу мерина на солому и лишь тогда выпрямился.

— Давно умеешь? — спросил Богдан Яковлевич.

— Сегодня Сухой показал.

Бельский посмотрел на второго мальчишку, который уже ждал очереди возле другого мерина. Савелий пояснил, что молодые с утра вертятся рядом, спрашивают про ноги и копыта, а Сухой показывает, что умеет. Вреда нет, по крайней мере, мальчишки стали осторожнее хватать коней за ноги.

— Сами пришли? — уточнил Богдан Яковлевич.

— Кто же их звал? — усмехнулся Савелий. — Любопытные, в их годы все такие.

Теперь Бельский обратился ко мне:

— Зачем ты их учишь?

— Лошадей здесь много, рук всегда мало. Научится Федька вычищать камни и замечать худое — меня ради каждой мелочи звать не придется. Увидит что похуже, позовет старших.

Понаблюдав, как Савелий ставит второго мальчишку сбоку от коня, Богдан Яковлевич спросил Ермолая, прибавилось ли из-за учеников возни. Тот подумал и признался, что пока мальчишки крутятся возле Сухого в свободное время. Станут пропускать кормление или уборку — он сам разгонит их.

— Польза будет, пусть ходят, — решил Бельский. — А разогнать всегда успеется.

После этого он направился к воротам, однако по дороге его задержал молодой конюх из дальнего ряда. Парень прошел мимо меня к Савелию и спросил, можно ли завтра вывести кобылу после старой хромоты. Старик подозвал меня:

— Сухой, глянь утром Марену. Парень говорит, нынче лучше ходит.

— Погляжу.

Вскоре еще один человек попросил осмотреть старую потертость под седлом, пока ее снова не разбередили работой. Федька вдобавок вспомнил про рыжую кобылу и спросил, считать ли ночью приступы кашля.

Я отвечал по ходу и особого значения этому не придавал. В конюшне люди начали спрашивать нового коновала. Расту, видать.

За этим молча следил Бельский. Вскоре Ермолай тоже заметил, сколько людей за несколько минут по собственной воле подошло ко мне. Работники получали ответы и возвращались к делам, Федька побежал за очередным ведром.

Постояв еще немного, Богдан Яковлевич подозвал меня:

— Завтра до обеда отсюда никуда.

— Мне и сегодня далеко ходить нельзя было.

Шутку он пропустил мимо ушей.

— После обеда понадобишься. Куда ехать, скажу завтра.

Я пожал плечами. Даже интересно, куда это мы поедем.

После отъезда Богдана Яковлевича Ермолай проверил, куда люди сложили свежую подстилку, а Савелий прошел по своим рядам. Я осмотрел кобылу с потертостью и заглянул к кашляющим. При мне обе дышали спокойно.

Только к ночи я добрался до каморки возле конюшни. Здесь имелись лавка с овчиной и крыша над головой, пахло лошадьми вместо сырой земли — не то, что в порубе. Рука после дневной возни ныла, поэтому я осторожно снимал кафтан. Хотелось лечь и несколько часов никого не лечить.

Я уже устроился на лавке, когда к каморке кто-то подошел. По голосу за дверью узнал Федьку:

— Сухой уже спать лег?

Оставленный у конюшни человек Бельского ответил, что я еще не ложился.

— У Марены нога опять горячая. Я спросить хотел, до утра ждать или Савелия поднимать.

Я собирался отозваться, но стражник заговорил первым:

— Ты Федор чей будешь?

Федька назвал отца и ряд, где служил.

— А тебе зачем знать?

Человек Бельского ответил:

— Богдан Яковлевич велел знать, кто к Сухому приходит. И ты мне должен в этом помочь.