Савелий смотрел на меня так, словно впервые услышал, что коня можно осматривать еще и с той стороны. Я пожал плечами, возможно так и есть. В любом случае, профессия у меня такая.

— Пока туда лезть не стану, — добавил я. — Сначала еще посмотрим, вот если хуже будет, тогда уж выбирать не приходится.

Савелий заметно приободрился. Кажется, перспектива участвовать в моем способе обследования пугала его.

Жеребец вел себя спокойнее. После последнего приступа он тяжело дышал, низко держал голову и временами переступал задними ногами, не пытался бросаться на пол. Я снова положил ладонь ему на шею. Под мокрой шерстью ходили мышцы, от кожи тянуло теплом и потом.

— Ну что, артист, отвоевался? — пробормотал я. — Давай теперь хотя бы пять минут поживем как-нибудь скучно что ли. Мне скучные пациенты нравятся.

Воронец повернул ухо и ткнулся губами в рукав.

Я наконец-то столкнулся со на знакомой работой. Пациент тут, конечно, историю болезни не расскажет, зато все остальное покажет. Боль есть — видно. Отпустило — тоже. А если врач ошибся, спорить конь точно не станет. Максимум наступит.

За спиной заговорили коновалы. Седой мужик, которого звали Микитой, стоял на своем, при таком жаре раньше кровь пускали и иногда после этого лошади поправлялись. Второй, помоложе, требовал водить жеребца, пока тот совсем не перестанет ложиться. Савелий слушал обоих, но поглядывал на меня. Я удивленно слушал эту чушь — уже второй раз кровь пустить хотят в этом веке. Вот же душегубы.

Микита охотно вспомнил тяжелого мерина, которого несколько лет назад раздуло после нового сена. Мерин потел, бил копытом, падал. Ему пустили кровь, потом всю ночь водили, к утру живот отпустил.

Я не стал влезать и доказывать, что мерин вполне мог поправиться независимо от кровопускания. Сам Микита этого знать не мог, я тоже того коня не видел. Зато рядом другой старик вспомнил похожий случай, когда кровь выпустили, водили до рассвета, а лошадь все равно пала.

Вот теперь разговор стал полезным.

— Значит, кровь одна не решает, — сказал Савелий.

Я только согласился. У Воронца и так был тяжелый день, мало воды и теперь сильный пот. Отбирать еще и кровь — глупость же.

С проводкой оказалось примерно то же самое. Помогала она, чтобы конь в приступе не расколотил себя о стену или перегородку. Если Воронец спокойно стоит либо спокойно лежит, заставлять его наматывать круги до дрожи в ногах никакой пользы не даст.

— А как же кишки? — снова спросил один из коновалов. — Старики говорили: залежится — завернутся.

— Если бы от лежания кишки заворачивались, половина лошадей после сна не вставала бы.

Савелий фыркнул в бороду. Я тоже понял, что сказал громко и грубовато. Поэтому чуть смягчил тон и продолжил:

— Когда бьется и катается, надо его поднимать. Это нужно ради него самого. А когда тихо лежит — пусть силы бережет.

На меня покосились, но раз Савелий не одернул, решили не перечить. Чувствую себя неловко от этого, но уж лучше так, чем в порубе. С другой стороны, мне вообще нравилось, что эти люди спорили не ради спора. У каждого имелись свои случаи, свои удачи и свои погибшие лошади. Просто никто не собирал все это в кучу для анализа. Один видел, как помогло масло. Второй — как помогла долгая ходьба. Третий вспомнил коня после кровопускания. А тех, кто поправился бы и сам, никто отделить не мог.

Я поймал себя на мысли, что из Савелия и пары таких стариков можно было бы вытянуть материала на приличный журнал наблюдений. Потом посмотрел на мокрого Воронца и мысленно дал себе по рукам. Сначала вылечи одного жеребца, великий преобразователь. До переустройства русской ветеринарии еще хотя бы до ужина доживи.

Воронец внезапно потянулся к ведру.

Я сразу перестал думать о будущем и посмотрел, как он пьет. Жеребец сделал несколько глотков, поднял голову, постоял, потом снова опустил морду к воде. Никто его не торопил. Корм мы убрали совсем, а чистую воду оставили доступной.

— Много дать? — спросил молодой парень.

— Сам возьмет сколько захочет. Только ведро под ноги не ставь.

Воронец выпил немного и отошел. Хорошо. Не победа, даже близко, зато раньше он к воде вообще интереса не проявлял. Я усмехнулся, по иронии судьбы и царевича, и коня я «лечу» одним и тем же способом — водой.

Я снова проверил пульс под нижней челюстью. Все еще частый, однако по ощущениям уже не увеличивается. Потом оттянул губу, прижал пальцем десну и дождался, пока вернется цвет. Савелий следил за моей рукой, а так как я эту процедуру делал повторно, то пояснил на всякий случай, в этом нет секрета:

— Смотрю, как кровь возвращается. Когда коню совсем худо, цвет идет медленнее. Еще сухость здесь видно.

Старик попробовал сам на соседнем спокойном мерине, сравнил и сразу понял, что я имею в виду. Так было проще, не рассказывать про капилляры, а дать человеку посмотреть собственными глазами.

Воронца снова слегка прихватило. Он повернулся к животу, постоял, пару раз переступил и опустил голову. Я ждал худшего, однако через минуту он успокоился сам.

Микита первым заметил:

— Слабее вродя.

— Похоже.

Колики очень спонтанная штука, иногда слабеют, но четверть часа напоминают о себе с удвоенным рвением.

Я приложил ухо к животу в нескольких местах. Справа по-прежнему было тихо, зато совсем пустым живот уже не казался. Где-то внутри прошел длинный перекат, потом еще один. Для человека со стороны звучит примерно никак. А для ветеринара — почти музыка.

— Слышишь чего? — тихо спросил Савелий.

— Слышу. Работает.

— Хорошо?

— Конечно. Лучше, чем тишина.

Старик впервые улыбнулся. Через какое-то время жеребец снова пошевелился, лег поудобнее. На этот раз подогнув ноги под себя. Конюх дернулся по старой привычке, Савелий сам остановил его.

— Пусть лежит. Сухой сказал, коли тихо — силы бережет.

Я посмотрел на старика с благодарностью. Присев возле Воронца, я провел ладонью по морде и почесал под челюстью. Жеребец прикрыл глаза. Я продолжал что-то тихо ему рассказывать — про то, что овес теперь придется заслужить, что порядочный пациент должен лежать смирно.

Федька прислушивался все внимательнее.

— Он тебя понимает?

— Конечно. Особенно про овес.

Парень серьезно посмотрел на Воронца, и я усмехнулся.

— Голос понимает, — пояснил я. — Когда спокойно говоришь, ему тоже легче становится. Слова он не понимает, а вот интонации…

Савелий опять посмотрел на меня как-то странно, словно узнавал старого Сухого и одновременно видел впервые.

Так прошло еще с полчаса. Воронец лежал, потом сам поднялся, несколько минут спокойно постоял и снова потянулся к воде. Пульс все еще был выше нормы, пот на шее подсох, дыхание стало ровнее.

Самое приятное случилось позже, жеребец ткнулся мне мордой в грудь и начал искать губами карман.

— Нет там ничего, обжора. И если после всего этого ты сейчас потребуешь овса, я сочту тебя выздоровевшим.

Савелий тихо рассмеялся, с облегчением в голосе.

Воронец начал вести себя естественно, что радовало. Сначала повторно полез ко мне в карман, потом заинтересовался сеном у соседнего стойла и даже попытался оттеснить меня, когда я в очередной раз полез к морде. Час назад на подобное хамство у него сил не хватало, поэтому возмущаться я не собирался. Нахальство у больного животного всегда радует ветеринара.

Я отвел его голову от сена и почесал под гривой.

— Рано. Один раз уже наелся так, что вся конюшня вокруг тебя пляшет. Теперь терпи.

Воронец недовольно шевельнул губами у моего рукава и отвернулся. Федька, который следил за нами с другого конца стойла, ухмыльнулся. Похоже, разговоры нового Сухого с конем его забавляют.

Я снова проверил жеребца, Воронец дышал тяжело, через несколько минут успокаивался. Я потрогал шерсть, пота меньше, спина подсохла.

Я присел возле стены. В углу находился стол, вокруг которого уместились коновалы с помощниками, отдыхали. Они повторно пересказывали события вокруг Воронца тем, кого не было несколько часов назад. Я прислушался, собирая картину событий повторно. Один принес воду после работы и помнил, сколько Воронец выпил. Другой убирал стойло и видел мочу. Федька после возвращения выкидывал навоз и уверенно сказал, что его было меньше обычного. Даже время они восстановили по понятным им вещам: сменили лошадей у ворот, принесли вечерний корм, позвали людей к другой конюшне.

Воронец тем временем снова повернул голову к животу. Я подошел, ожидая продолжения. Жеребец переступил два раза, напрягся, затем шумно выдохнул и остался стоять. Через минуту уже тянулся мордой ко мне.

Приступ получился слабее. Но в любом случае радоваться поведению Воронца пока рано. Я послушал живот. Справа, где раньше звуков не было, теперь время от времени проходили тихие перекаты, слева работа кишечника лучше слышалась.

Микита опять сунулся рядом и тоже приложил ухо к боку.

— Теперь громче, — объявил он.

— Есть такое, да.

— Значит, отпускает?

Я покосился на него.

— Значит, внутри хотя бы что-то двигается. Рано еще радоваться.

На этот раз он спорить не стал. Зато через пару минут сам начал объяснять молодому конюху, что слушать надо в нескольких местах. Вот так и распространяется зараза под названием любопытство.

Появился Бельский, он не вмешивался, только время от времени подходил к Воронцу и проводил рукой по шее. Богдан Яковлевич явно хотел услышать, что жеребец спасен, однако не задавал вопросов. Наверное, после царевича уже понял, что не дождешься красивых обещаний.

Я же все больше думал о том, что сделал бы в прежней жизни.

При такой боли проверил бы желудок зондом. У лошади с этим особая неприятность: если желудок переполняется, освободиться от содержимого привычным для человека способом она почти не способна. В клинике длинная гибкая трубка через нос давала бы и информацию, и возможность снять давление. Здесь нужной трубки у меня, разумеется, не было.

Я спросил у Савелия, есть ли что-нибудь длинное, гибкое и полое. Старик сначала решил, что мне понадобилась часть упряжи, потом принес свернутую кожаную трубку, которой пользовались совсем для другой работы. Следом нашлась еще одна, тоньше.

Первую я согнул, провел пальцем по краю и сразу вернул. Кожа грубая, шов ощутимый, длины мало. У второй край был еще хуже. С таким успехом можно помочь жеребцу и заодно подарить ему новую травму где-нибудь по пути к желудку.

— Не годится? — спросил Савелий.

— Нет, я бы своему врагу даже не посоветовал бы такое использовать.

Старик посмотрел на трубку, потом на Воронца и отложил ее. Мне понравилось, что он даже не спросил, куда именно я собирался ее провести. Видимо, решил больше не испытывать судьбу лишними вопросами.

Оставался еще один метод, который мог дать много информации руками. Савелий уже имел несчастье услышать о нем, поэтому при одном моем задумчивом взгляде на круп жеребца слегка напрягся.

Я усмехнулся.

— До этого еще не дошло.

— А коли дойдет?

— Тогда постараемся сохранить достоинство. Мое хотя бы частично.

Федька прыснул, а Савелий проворчал что-то про чудных коневалов. На деле решение было вполне серьезным. Воронец оставался нервным, одна моя рука до сих пор нормально не работала, привычной фиксации и средств, которыми я пользовался раньше, здесь не было. При нынешней динамике польза от такого обследования не оправдывала риск. Если пульс полезет вверх, боль усилится или живот начнет раздуваться, тогда да, придется делать грязную работу.

Через некоторое время Бельский все-таки подошел ко мне. Не выдержал, видать.

— Савелий говорит, легче ему.

Я посмотрел на жеребца. Воронец стоял у воды, опустив морду почти до края ведра. Выпил несколько глотков, потом лениво потянулся к моему плечу и попытался ухватить губами ткань.

— Да, лучше, успевает пить, отдыхать и одежду мне портит. Пока это все, что могу сказать.

Богдан Яковлевич провел ладонью по морде Воронца. Жеребец ткнулся ему в грудь, и Бельский немного расслабился.

Савелий добавил уже от себя:

— И боль реже. Три раза считал: промежутки длиннее.

Воронец внезапно потянулся через перегородку к сену соседнего мерина. Пришлось перехватить его за недоуздок и вернуть голову обратно.

— Даже не мечтай. Аппетит твой я оценил, рано еще.

Жеребец недовольно фыркнул мне в грудь и снова полез проверять карман.

Недавно он почти не интересовался ничем, кроме собственного живота. Теперь у него появились дела.

К полуночи Воронец стоял возле перегородки и с таким вниманием следил за сеном соседа, что мне даже стало немного жаль, причем его я сильнее жалел, чем царевича, вот же парадокс. Разглядывая его пушистые ресницы, я буквально слышал его мысли в которых главной несправедливостью мира жеребец считает пустую кормушку.

Я подошел, отвел его морду и почесал под гривой.

— Ну прости, надо чуток потерпеть.

Воронец ткнулся мне в грудь и принялся проверять губами завязки на кафтане. Наглец.

Савелий заметил перемену. Когда жеребец спустя некоторое время сам опустился на подстилку, старик только придержал повод, убедился, что тот спокойно устраивается, и отступил.

Воронец лег на грудь, потом вытянулся на боку. Ногами не бил, голову к животу почти не поворачивал. Я сел на низкую лавку неподалеку, где при необходимости мог быстро подняться, и вытянул ноги. Левая рука к ночи разболелась, спина после всего дня тоже напоминала, что тело Сухого хоть и крепкое, запасных частей к нему никто не приложил. Благо, кормили тут хорошо, что удивляло. Или это на фоне поруба так кажется. Но в царских хоромах меня тоже не баловали. Но там и статус был у меня вроде другой. А тут я при конюшне, еще и слухи какие-то ходят обо мне. Что самое забавное, покров, которым я защитил и Елену, и Ивана, сберегли, какие-то мистические свойства ему придают. Это Федька-балаболка растрепал все. Я еле сдержал вздох отчаяния, только проблем с церковью мне не хватало.

Жеребец повернул голову в мою сторону. Я подошел, протянул руку, провел ладонью по лбу, и он снова уложил морду на подстилку.

— Лежи, лежи. Сегодня твоя работа — ничего не делать. Справишься.

Федька усмехнулся, а Савелий только зашел и услышал мой комментарий. Он сел напротив на деревянную колоду. Некоторое время он молча наблюдал за Воронцом, потом спросил:

— Ты по чему сперва понял, что худо? Не по тому же, что мы?

Вопрос мне понравился, кажется, он пытался понять порядок моих мыслей.

— По тому же. Просто смотрел сразу на несколько вещей. Если конь один раз лег — мало о чем говорит. Если лег, вспотел, сердцебиение частит, живот почти молчит, а через четверть часа боль сильнее — это плохо. Потом смотришь еще раз. Важно, куда все идет.

Савелий погладил бороду и перевел взгляд на жеребца.

— А сейчас?

— Сейчас приступы реже. Дышит спокойнее, к воде сам идет, сеном интересуется. Брюхо опять же — работает. Все вместе лучше того, что было.

Я специально не добавил «значит, прошло». Савелий и без объяснений понимал осторожность: слишком много лошадей видел за жизнь.

Он вспомнил мерина, который однажды после похожих приступов к ночи успокоился, а под утро снова начал валиться. Другой, наоборот, всю ночь маялся, а утром уже просил корм. Мы сравнивали случаи недолго, и впервые за весь вечер я поймал себя на странном ощущении: рядом со мной сидел вовсе не темный мужик из XVI века, которого надо чему-то учить, а опытный конюх с огромной памятью на животных. Мне оставалось только раскладывать его опыт.

Очень хотелось спросить, записывает ли кто-нибудь такие случаи, у каких коней приступы повторяются, после какого корма, какой работы. Хорошо бы проверять поставки и выдачу зерна. А ведь после истории с царевичем это неплохой способ выяснить, сколько видов неизвестного снадобья существует в Московском царстве.

Воронец внезапно поднялся. Мы оба насторожились, однако жеребец всего лишь постоял несколько секунд и направился к воде. Выпил, прошел вдоль стойла и снова сунул морду к соседнему сену, которое заблаговременно убрали, а коня переместили подальше.

— Видишь? — тихо сказал Савелий. — Есть хочет.

— Вижу. Но не дам.

— Злой будет.

— Да? Значит, силы появились.

Старик рассмеялся. Здесь мне было проще шутить, ведь никто не умирал у меня на глазах прямо сейчас и ни один Государь не ждал за дверью решений его проблем.

Прошло еще какое-то время. Я проверил его, пульс продолжал снижаться, слизистые выглядели нормально, живот звучал гораздо живее. Повезло мне с пациентами, однако. Сами справляются. Не думаю, что это будет долго продолжаться, по закону подлости, в какой-то момент все может пойти вразнос. Я задумался над тем, что мне нужны инструменты, снадобья. Нужна какая-то сумка или мешок. Вот разошелся, мечтаю уже о собственном деле, когда над головой еще висит занесенный меч в руках Государя.

В этот момент Федька, который менял подстилку у входа, остановился и посмотрел в угол стойла.

— Дядька Савелий…

Старик подошел к загону. Я поднялся и сразу понял причину общего интереса.

Воронец наконец оставил навоз.

На несколько мгновений возле совершенно обычной конской кучи стояли два взрослых мужика с выражением такой сосредоточенности, будто читали высочайший указ Царя.

Я присел, посмотрел количество и плотность. Навоза было меньше обычного и суше, чем хотелось, зато содержимое кишечника явно двигалось.

Федька спросил с надеждой:

— Значит, выздоровел?

— Назовем так: навоз вышел.

Парень озадачился.

— А это разве не одно?

— Если бы все было так просто, коновалам можно было бы платить мешком овса раз в год и больше не держать.

Мальчишка фыркнул.

Воронец стоял довольный, будто на ипподроме первым прискакал.

И тут мне вспомнился институт.

На третьем курсе нас отправили на практику в хозяйство, название которого я уже успел подзабыть, зато коровник запомнил. В одну из первых ночей у коровы после тяжелого отела начались проблемы, и мы с одногруппником до рассвета дежурили. Когда все наконец наладилось, идти в домик практикантов сил не осталось. Я улегся на сложенные мешки в проходе, приятель устроился рядом на каком-то старом ватнике.

Проснулся я от того, что через перегородку теленок старательно обсасывал рукав моей куртки.

Я тогда орал, отбирал руку, ругался на запах и обещал, что никогда в жизни больше не стану спать в коровнике. Наш преподаватель, пришедший утром, посмотрел на мокрый рукав и сказал, что раз теленок сосет все подряд, значит, с аппетитом у него порядок, а куртка — небольшая плата за образование.

Обещание продержалось года два.

Я усмехнулся и вернулся к Воронцу. В сравнении с порубом Александровской слободы даже коровник из студенческой практики сейчас вспоминался как гостиница.

Через некоторое время я разрешил дать жеребцу немного хорошего сена. Именно немного. Савелий сам отмерил маленькую охапку и поставил перед Воронцом. Жеребец принял корм с таким видом, словно добился наконец справедливости после долгих притеснений.

Овес оставили, не хотелось проверять его желудок этим.

Бельский подошел под вечер. Воронец узнал хозяина и ткнулся мордой ему в плечо. Богдан Яковлевич провел ладонью между глаз, потом осмотрел коня. Я заметил, что он знает, где жеребца чесать и как тот любит ставить голову.

— До утра останешься тут? — спросил он.

О как. Серьезно? У меня есть выбор?

— Останусь. Если снова прихватит, будет лучше если я буду тут же.

Бельский хотел еще что-то сказать, потом просто велел своему человеку быть рядом и ушел.

Савелий предложил мне ночевать в небольшой каморке при конюшне, только я попросил оставить дверь открытой. Оттуда Воронца было слышно, а до стойла — несколько шагов. Спать рядом с жеребцом на подстилке я точно не собирался: шесть сотен килограммов этого пациента могут создать ситуацию, где надо будет лечить самого врача.

В каморке нашлась широкая лавка, овчина и несколько мешков, которые Савелий велел подложить под бок. Для другого человека запах конюшни вряд ли сошел бы за уют. У меня же впервые после попадания возникло приятно чувство — мне не надо прислушиваться к каждому шагу за дверью.

Я лег, подложил здоровую руку под голову и успел подумать, что преподаватель из института все-таки оказался прав тогда.

На следующей мысли я уже уснул.

Проснулся я от звука, Воронец жевал сено. Но больше всего меня радовало, что никто не тащил меня к царевичу, не спрашивал, отчего человек умирает после неизвестного снадобья. За стеной просто работали челюсти здоровеющего жеребца.

Я полежал еще немного на лавке, проверяя, насколько сильно затекла спина. Спал я, судя по всему часов шесть-семь, чего со мной в этом веке еще не случалось. Савелий нашел для меня овчину, под бок подложили мешки, а из конюшни всю ночь тянуло знакомым запахом сена и лошадиной шерсти. Курорт просто.

Воронец встретил меня добрым фырканьем, глаза следили за каждым движением людей. Увидев меня, жеребец сразу сунул морду вперед и полез к рукаву.

— Даже здороваться разучился. Сразу завтрак клянчишь.

Он потянулся к пустой кормушке и демонстративно провел губами по краю. Видимо, решил, что я недостаточно хорошо понял намек.

Савелий сообщил, что ночью новых приступов не было. Жеребец пил, дважды оставлял навоз, большую часть времени стоял или спокойно лежал. Я быстро прошелся по знакомым признакам: пульс уже гораздо ближе к нормальному, рот влажный, десны хорошего цвета, живот вполне бодро работал. После ночи Воронец выглядел настолько хорошо, что позволил себе толкнуть меня, пока я слушал бок.

— Вот, узнаю пациента. Вчера помирал, сегодня уже игриво толкается.

Я разрешил дать еще немного хорошего сена. Савелий отмерил сам и проследил, чтобы молодой помощник верно выполнил свою задачу.

Неужели все обошлось? Неужели можно вздохнуть спокойно? Ох, чувствую, это всего лишь затишье…