К полудню Иван Иванович вновь потребовал еду, и это радовало. Живот еще крутило, но приступами и ненадолго. После всей этой суматохи я радовался самым простым признакам. Пьет и до нужника ходит сам. На пустую миску злится — жить будет.

Пить я позволил больше, но глотать воду ковшами после суток рвоты не давал. Помощник часто подносил питье, Иван делал по паре глотков. В моем времени я бы развел регидрон по весам, а здесь оставалось либо сыпать соль на глазок, изображая чародея, либо кормить. Я выбрал второе. Частое питье поддержит почки, а нужные соли он доберет из еды.

Старший лекарь под руку не лез. Я велел сварить на воде жидкую овсяную размазню и процедить легкий отвар, никаких добавок. Желудку требовалось понемногу дать пищу и проверить, удержит ли.

С кухни вместе с кашей притащили хлеб и заливную стерлядь. Следом поставили миску с медом. Поварские, видать, сочли оскорблением кормить царского сына пустой крупой. Почти все я велел унести. Стерлядь на серебре смотрелась богато, только царевичу с воспаленными кишками от всей этой роскоши легче не становилось.

Иван съел пять ложек и велел оставить миску рядом. Я поставил ее на лавку у стены: кашу царевич видел, а дотянуться с постели не мог. Он окинул меня волчьим взглядом, правда смолчал. Через полчаса я скормил ему еще немного. Тошноты не было, живот тоже не скрутило. Потом Иван выпил теплого отвара. Продержится до вечера — завтра можно переводить на нормальный стол.

Мысли о яде я крутил всю ночь. Да, я подумал об активированном угле — профессиональный рефлекс ветеринара. Мы заливали его в собак ведрами, если хозяева привозили животное сразу после отравления. Толченый уголь из печки аптечному сорбенту не ровня, да и связывает далеко не всякую дрянь. Против солей тяжелых металлов или едкой щелочи он бесполезен, а Иван сразу жаловался на огонь в горле. Времени ушло столько, что отрава давно вышла со рвотой либо всосалась в кровь.

Молоко и сырые белки я тоже давать не стал. Пока яд неизвестен, попытка напоить больного всем подряд могла добить почки или усилить рвоту. Сейчас царевич глотал нормально, за грудиной больше не пекло. Слюна тоже перестала течь. Оставалось поить его по глотку и понемногу кормить.

Через пару часов Иван уже сидел на лавке, подмяв под себя подушки. Выглядел он почти здоровым, смотрел правда по-прежнему тяжело, и дворовые холопы вжимали головы в плечи. На пустую плошку царевич косился точь-в-точь как мой пациент-доберман после резекции кишки: пес был уверен, что хозяин из вредности морит его голодом. Доберман, правда, не мог отправить хозяина на плаху.

Бельский застал царевича за остатками каши. Богдан Яковлевич шепнул пару слов немцу и подошел к постели. Иван немедля обложил его за скудную кормежку, а Бельский едва заметно усмехнулся. Царевич про Псков, благо, не вспоминал.

Потом Бельский указал мне на дверь. Я успел бросить старшему лекарю:

— Поить вволю, но понемногу. Кашу давать через час по две ложки. Если снова рвать начнет — слать за мной. Руку отнимет или язык заплетется — тоже бегом за мной.

Немец торопливо поклонился, косясь на Богдана Яковлевича.

Бельский повел меня через двор. Мы свернули от царских палат в глубь усадьбы, мимо ледников к людским избам. После духоты покоев ноябрьский холод прохватил до костей. Под ногами чавкала раскисшая земля. За нами в трех шагах молча шли двое дюжих стрельцов Бельского.

Сам Богдан не проронил ни слова. Я тоже помалкивал, «воспоминания» о службе приучили молчать рядом с такими людьми, пока в лоб не спросят.

У сруба стоял караульный с бердышом. Он со скрипом отворил дверь, и стрельцы втолкнули меня внутрь.

В клети пахло сыростью. Под потолочной балкой висел лекарский служка — тот самый парнишка, что подносил царевичу чашу. Ремень охватывал шею, согнутые колени почти касались земляного пола. На лавке лежал его пояс с ножом; возле них кто-то аккуратно расставил несколько глиняных банок. Среди них была и знакомая серая мазь.

От неожиданности меня чуть не вывернуло. Во дурной, Бельский, предупреждать же надо. Я сделал пару вздохов не смотря на покачивающееся тело.

Бельский встал в дверях, заслонив свет:

— Ну? Сказывай, сам в петлю полез али помог кто?

Чего? Это он мне? Я тебе судмедэксперт и сыщик в одном флаконе? А не слишком ли много требуют от бывшего опричника?

Я мысленно махнул рукой и подошел к висельнику. Вскрывать собак и скотину мне доводилось сотнями раз, видел я и удушенных животных. С человеческим трупом прежний опыт не помогал. Благо, насмотренность фильмов позволяла не так близко воспринимать труп, все же я от неожиданности так отреагировал вначале.

— И сам мог, Богдан Яковлевич, — ответил я, осмотрев узел и багровый затек под ремнем. — Чтобы удавиться, высоко висеть не надо. Подогнул ноги, ремень сдавил шею — сознание быстро потерял, дальше вес тела додушил. Банки на лавке больно складно стоят. Их явно выставили напоказ, чтобы мы сразу нашли.

К телу и вещам я не притрагивался. Ногти у мертвеца были целы, под ними чисто. Похоже, ремень от шеи он не отдирал. Я хмыкнул, хоть какая-то польза от сериалов, могу с умным видом разглядывать возможные улики.

— Прежде чем парня вынимать, надо караульных потрясти, — добавил я. — Кто ночью к клети подходил? Кто вошел первым и переставлял ли горшки?

Бельский нахмурился. Ему надо было сразу назвать виновного, а я мялся с ответом.

— У царевича ты бойчее языком ворочал, — оборвал он с досадой. — А тут жмешься…

— У царевича «больной» был живой, — ответил я. — Ошибку там видно и еще можно поправить. Мертвец же ничего не подскажет. Набрешу тебе сейчас сгоряча, ткну пальцем в первого попавшегося и сам же потом виноватым останусь.

Бельский смерил меня тяжелым взглядом. Он постоял, разглядывая синюшное лицо служки, и сплюнул под ноги:

— Пошли.

Перед выходом я задержался возле скрюченного парня и ремня. Банки с мазью так и стояли на лавке. Все это я постарался запомнить до мелочей, после чего вышел под серое ноябрьское небо.

Даже под дождем легче не стало, хотя со скотиной все было проще. Если дохла корова или падала лошадь, я занимался делом: выяснял причину и при необходимости вскрывал брюхо. Выводы запоминал на будущее.

С человеком оказалось хуже. Я же помню этого висельника. Его можно было обвинить в чем угодно: с поджатыми коленями он висел на перекладине и уже никому не возразил бы.

Неделя задалась: Государь с умирающим царевичем, теперь вот висельник. Такими темпами дойдет и до коровьего мастита — хоть передохнуть дадут.

Бельский шел молча, не оглядываясь. Мы миновали двор и поднялись на крытое крыльцо. Богдан привел меня в небольшую клеть с дубовым столом и лавкой; у стены стоял сундук. Стрелец остался караулить у входа.

Богдан Яковлевич сел за стол и указал мне на лавку. Заговорил он не сразу. Молчать Бельский умел выжидательно: иной от такого начинал говорить еще до самого допроса.

Прежний Сухой, должно быть, легко выдерживал такой взгляд. А вот мне пришлось приложить усилие. Я сел, пристроив больную руку на колене; под повязкой от сырости опять заныло. Я все еще помнил синюшные пальцы служки и горшки на лавке.

Наконец Бельский поднял голову:

— Я тебя, Арсений, давно знаю. Потому и чудно мне.

Он провел широкой ладонью по старой зарубке на столе.

— С конями ты дело знал, тут спору нет. В походе первым видел, коли жеребец шаг ломает. Мог копыто расчистить, засечку промыть. За гнилое сено конюшему в морду давал. Возле коневалов вертелся. Я не лез: знает человек службу — и ладно.

Богдан уставился на меня:

— Только дальше конюшни ты прежде носа не совал.

А, вот оно что, начался допрос. Отступать было некуда, и я выбрал самый простой ответ, он уже пару раз помогал:

— Так меня прежде к царским детям и не звали.

Бельский поморщился:

— Вот то-то и оно. Поставили к постели — Сухой про живое серебро рассуждает, лекарям заморским руки связывает. Еще и про удар в темя знает. Над мертвецом встал и сразу осторожничать начал, ровно грамотный приказной.

А ведь Бельский всерьез говорил. Он проверял каждое слово и явно искал, где я проколюсь.

— С живым виднее, Богдан Яковлевич, — сказал я заученную отмазку.

— Чем виднее?

— Живой откликается. Воды дал — держит либо рвет. С конем так же: бережет ногу — снимаешь подкову и ищешь причину. Мертвец смолчит. Ежели с первого взгляда ошибся, так дураком и останешься.

Бельский слушал нахмурившись.

— Откуда в тебе эти рассуждения взялись?

Откуда-откуда…

— От стойла, — буркнул я.

Он скривил губы. Мне приходилось держаться за то немногое, в чем я был уверен. Прежний Сухой действительно много понимал в лошадях. Я без раздумий мог перехватить нервного жеребца за храп или поднять бабку, когда конь берег ногу. Помнил даже запахи дегтя и сена.

— За столько лет насмотришься, — добавил я. — Один конь от дурной травы брюхом мается. Другому рану мажут чем попало, а через три дня гной хлещет. Люди лаются, а ты на коня смотришь. Поневоле запомнишь.

Бельский помолчал, разглядывая меня из-под бровей.

— Под Владимиром помнишь кобылу рыжую?

Вопрос был с подвохом. Висок отдало болью. Я вспомнил мокрую рыжую шерсть и отек над путом.

— Правую заднюю берегла, — сказал я. — После переправы сильнее разнесло. Ты тогда велел с обоза другую взять.

Бельский прищурился:

— Не велел я. Ты сам ее скинул, а мне уж на ночлеге доложили.

Я повел плечом:

— Стало быть, спутал. Давно было.

Он не стал ловить меня на слове, напомнил следом о гнедом мерине, которому кузнец хотел резать плечо из-за хромоты. Тут я вспомнил имя кузнеца — Федька Кривой — и камешек у стрелки копыта под замятой подковой.

Я рассказал только то, что сразу вспомнилось, и не стал увлекаться подробностями.

Старую службу я помнил достаточно хорошо, и Бельский немного успокоился. Теперь он хотел понять, откуда конюх набрался лекарских знаний.

— Ладно, копыта, — медленно проговорил он. — Раны конские тоже ладно. Почему ты запретил пускать царскому сыну кровь? Откуда это конюху знать?

На этом вопросе я едва не попался. Стоило заговорить про давление или потерю плазмы — и меня потащили бы в пыточную. Ладно, сейчас подберем нужные слова.

— Кони после нутряного кровотечения и поноса быстро сдыхают, — ответил я, глядя на него. — В обозе раненые стрельцы гибли так же. Если человек от боли едва дышит, а ему еще жилу вскрывают, он быстрее сдохнет. Отчего так — Бог весть, зато связь прямая.

Бельский поскреб бороду:

— А про сребро откуда догадался?

— Десны у него гнили, слюна текла. Ежели от мази рот в язвах, большого ума не надо, чтобы понять: отрава.

Он принял ответ, а потом внезапно назвал имя:

— А Семена Овцына помнишь?

Я не успел подготовиться. Голову пронзила боль, я оказался в темной избе из памяти Сухого. На земляном полу лежал мужик со связанными за спиной локтями. Лицо превратилось в сплошной синяк, губа была разбита до зубов. Прежний Сухой стоял над ним. На правом сапоге темнела кровь, он медленно вытирал тряпицей костяшки кулака.

В висок ударило так, что я дернулся.

— Вспомнил? — негромко спросил Бельский.

— Избу помню, — выдавил я сквозь боль. — Мужика на полу в веревках и себя возле него.

— Имя его знаешь?

— Нет, — с трудом ответил я. От боли меня повело.

— За что брали?

— Не помню, Богдан Яковлевич. Как отрезало. Видать, посохом выбило.

Бельский дожимать не стал, меня замутило еще сильнее.

— Тот человек после твоих рук все сказал, — негромко сказал он. — И он такой был не один.

Висок снова отдало болью. Я так понимаю, что на опричной службе прежний Сухой был палачом и умел ломать людей.

— Прежний Арсений попусту языком не трепал, — продолжил Бельский. — Глазом примечал, помалкивал. Про коней я верю: ты и раньше ошибки подмечал. Сидит передо мной тот же Сухой. Шрамы твои, старое помнишь, почти. Только нутро точно чужое вставили.

Я смолчал. Бельский сразу почуял бы вранье про Божью волю или ушиб головы.

— Сам в себе не разберусь, — ответил я. — После царского удара в голове все путается.

Бельский долго сверлил меня взглядом, затем посмотрел на перевязанную руку и поднялся:

— Ладно. Пошли.

До конца он мне не поверил, но к счастью за нож не хватался, значит поживу еще. Я вспомнил достаточно, поэтому самозванцем Бельский меня не объявил, уверен Богдан станет следить за мной еще пристальнее.

У порога Бельский обернулся и тяжело посмотрел на меня, прищурившись. При следующем случае он проверит меня делом.

Бельский повел меня обратно в царские палаты. По дороге я прикидывал, что будет дальше. После расспросов о прежней службе Богдан Яковлевич вряд ли проникся ко мне доверием. Государь сегодня миловал, завтра отправлял на плаху. Раз с утра голову не сняли, день удался.

В царский покой Бельский вошел первым, меня впустили следом. Иван Васильевич сидел за дубовым столом, на котором лежала груда судных грамот. Одну он отодвинул рукой, унизанной перстнями. В его глазах я был служилым холопом, которому подыскивают правильное применение.

Бельский доложил: Сухой старую службу помнит и в конях смыслит. Лишнего из него не вытянешь.

Государь выслушал его и уставился на меня:

— Стало быть, Арсений, в лекари ты не просишься? Все, что умеешь, от кобыл перенял?

— От скотины многое видно, государь, — ответил я, глядя в пол перед его сапогами. — Когда годами за табуном ходишь, примечаешь, от какой травы утробу рвет и отчего рана гниет.

Я пожал плечами, ничего более путное в голову не лезло. Иван Васильевич слушал, не шевелясь. Кажется, Государя сейчас мало занимали чудеса и святые откровения.

— Сына моего ты от смерти отвел, пока немцы вокруг скакали, — негромко проскрипел он. — То благо. Но в лекари я тебя не верстал. Богдан сказывает, ты в конском деле смышлен. Вот на конюшне и посидишь. Не в поруб же тебя…

Царь скомкал край грамоты и глянул исподлобья:

— Хромает конь — лечи. Сдохнет — сам шкуру снимешь. К сыну без спроса не подходи, сами позовут. На конском навозе твою мудрость проверим. После царевича-то легче должно быть.

На этом аудиенция кончилась.

Расклад вышел простой: плаху сменили на работу по специальности под присмотром. С конного двора меня выпускали по приказу, на ночь запирали в клети. Человек Бельского должен был ходить за мной по пятам. Оружия мне, само собой, не вернули.

Бельский вывел меня во двор и сдал приставленному стрельцу, по дороге объяснив порядок. Над конюхами самовольничать не разрешалось. О любом подозрительном деле надо было сразу сообщить Богдану.

После пыточных воспоминаний и царского взгляда я готов был считать эту конюшню курортом.

Конный двор Александровской слободы устроили основательно. Просторные бревенчатые конюшни стояли в два ряда: в одном держали верховых коней, в другом тягловых. В проходах конюхи убирали стойла. Под навесом кузнец осаживал подкову на копыто рослого мерина.

Конюхи знали свое дело, царские лошади стоили целых деревень, и за ними ходили как за малыми детьми. В стойлах было сухо, сбруя висела в тепле на крюках.

Старшим конюхом оказался жилистый мужик с окладистой седой бородой. Его имя я вспомнил сразу — Савелий. Прежний Арсений, похоже, не раз чистил с ним копыта.

Стрелец Бельского передал царский наказ. Савелий выслушал, покосился на повязку у меня на руке и спросил:

— За советом к нему ходить али сам полезет?

— Больных показывать. Инструмент давать, но в драку его не пускать.

Савелий принял ответ. Ему было плевать на царские тайны, лишь бы я не мешал работе и под копыта не лез. Благо, он знал, что я толковы с конями, поэтому особых претензий ко мне у него не было.

Мы пошли вдоль стойл. Я молчал, пока Савелий по-деловому перечислял хвори: вороной мерин после гоньбы не пьет, рыжая трехлетка бережет левую ногу. Старик знал каждого коня по кличке и повадке, а хромоту сразу определял.

Лезть со своими порядками я не спешил. Конюхи знали дело: стойла чистили досуха, за копытным рогом следили. Мне бы сначала посмотреть на руки работников, только потом открывать рот.

У одного денника кузнец подчищал трещину на роговой стенке копыта. В другом кобыле промывали содранный на переправе бок. Волос вокруг раны аккуратно остригли, сверху положили чистую холстину. Причин вмешиваться у меня не было.

Возле кормового сарая я притормозил. Сено было сухим и пахло лугом. От мешков с овсом у стены тянуло сыростью.

Савелий перехватил мой взгляд:

— С обоза зерно подмокло. Сухое перебрали, это к стенке смели. Обозным клячам по горсти скармливаем.

— Покажи, — попросил я.

Савелий пожал плечами и развязал мешок. Зерно слиплось, благо плесенью пока не пахло.

— Если пойдет затхлостью — лучше не давать, — осторожно сказал я. — Даже обозным. Кишки спалит, потом всем двором замучаетесь павших закапывать.

Старик посмотрел на меня с ухмылкой:

— Знамо дело. Гниль в корыто не сыплем.

К сумеркам мне отвели закуток в пустой людской избе при конюшне. Там стояли кадка с водой и лавка, а вместо тюфяка выдали мешок с соломой. Стрелец Бельского сел на пороге, положив бердыш на колени.

Свободы мне отмерили ровно до конюшенного забора. После петли и плахи отличный был расклад.

К вечеру я уже разобрался в порядках конного двора. У дальней стены конюхи разгружали подводы с овсом, возле кузни насаживали подкову.

Лезть сюда с переустройством я пока не собирался, я тут на птичьих правах. При Конюшенном приказе кормились сотни людей: кто ведал фуражом, кто ковкой. У каждого имелась родня или покровитель по службе. Сунешься учить их жить — в лучшем случае получишь вилами в бок в темном проходе, в худшем снова окажешься у Бельского.

Савелий как раз показывал мне жеребцов после перехода, когда из соседнего ряда прибежал молодой парень:

— Дядь Савелий! Воронец мается! То ляжет, то вскочит!

Савелий сразу бросился туда, я поспешил следом.

Воронца я узнал. Прежний Сухой знал этого темно-гнедого жеребца; у заднего венчика белела отметина. Конь был своенравный и чужих к морде не подпускал, но сейчас забыл про гонор. Он то и дело оглядывался на правый бок и скреб копытом навоз. Шея и плечи блестели от липкого пота, хотя по конюшне тянул сквозняк. Жеребец натужно вытянулся, затем опустил морду к животу.

Похоже, у него начались колики. Одного этого слова для диагноза мало: причиной мог оказаться обычный спазм после сырого зерна или заворот кишок.

Один из конюхов держал Воронца за недоуздок и дергал чумбур вверх всякий раз, когда конь сгибал передние ноги.

— Пусти, — велел я. — Ведро из-под ног убери. Повалится — расшибется.

Савелий гаркнул на людей, чтобы расчистили проход, и сам перехватил повод у морды.

Я протянул коню ладонь, а когда тот обнюхал ее, огладил взмокшее плечо. Жеребец узнал руку Сухого, хотя по-прежнему косился налитым глазом. Пальцами я прижал лицевую артерию под нижней челюстью и стал считать удары. Пульс частил за шестьдесят — для крупного коня это было много.

Я оттянул верхнюю губу. Слизистая пока оставалась розовой. После нажатия на десну светлое пятно снова налилось кровью примерно за две секунды. С кровообращением пока был порядок.

Затем я наклонился и прижался ухом к левому боку сразу за последним ребром.

Конюх у недоуздка вытаращился на меня как на юродивого, но под взглядом Савелия смолчал. Жаль стетоскопа у меня нет. Слева кишечник урчал, иногда внутри переливалась жидкость.

Я перешел на правую сторону и прижался ухом в области слепой кишки. Справа было совсем тихо — плохой признак.

— Когда навоз от него брали? — спросил я Савелия.

Отвечали сразу двое. За утренний навоз они ручались, дальше никто уже не знал, от кого куча.

— Говорите по очереди и только то, что точно знаете, — оборвал я.

Я вытащил из конюхов подробности, и все выглядело паршиво. Жеребец полдня проходил под седлом и вернулся в мыле. Ему дали пару глотков, затем повели на расчистку и забыли напоить. Сена в кормушке почти не оказалось. Час назад молодой конюх пожалел голодного зверя и сыпанул двойную пайку овса.

Савелий показал мерку. Столько овса после тяжелой езды, да еще натощак, могло скрутить и здорового коня.

— Зерно откуда брал? — спросил я, повернувшись к парню.

Тот втянул голову в плечи:

— Из нижнего мешка… у стены который.

Парень взял тот самый подопревший овес. Конюхи зашумели: одни предлагали выбросить мешок, другие заговорили про дурной глаз.

— Мешок убрать и никому не давать, — сказал я. — Сырое зерно могло навредить. Конь пересох в дороге, сена не получил, потом набил кишки овсом натощак.

Савелий нахмурился:

— Думаешь, забило нутро?

— Либо корм встал колом, либо расперло его.

Воронец шумно выдохнул и опустился на колени. Конюх дернулся его поднимать, но я остановил парня рукой:

— Пусть ляжет. Только смотри, чтоб не бился.

Конь вытянулся на боку и замер на полминуты, затем судорожно попытался перевернуться через спину. Мы с Савелием навалились на повод, не дали жеребцу перевернуться и подняли его.

— Чем поить? — хмуро спросил Савелий. — Есть масло конопляное. Отец мой еще селитру с квасом давал.

— Селитру забудь. С маслом обождем: если корм встал у самого желудка или желудок уже расперло, от масла его быстрее разорвет.

Савелий огладил бороду:

— А как узнаешь, где встало?

Я буркнул ответ, старик ошарашенно уставился на меня. Да, вот такая работа у ветеринара. Грязная, вонючая, зато жизнь спасающая. Почти как у врачей, только для животных.