Гильермо дэ Мачадо.
Дождь кончился в понедельник ночью, и к утру вторника Фавора просохла, что Гильермо разрешил себе выехать за город.
Водителя он держал для города, для встреч и переговоров, а дорогу на холмы всегда проезжал за рулём, с тех пор как отец впервые взял его в клуб пятнадцатилетним. Это было отдельное удовольствие. Полированный капот ловил солнце, шины шуршали по еще влажному асфальту, за окном тянулись оливковые рощи, а над ними, на самом гребне, уже показалась черепица главного корпуса.
Клуб «Ла Сьерра» стоял на холмах западнее города, выше гольфовых полей, там, где земля стоила дороже, чем в Верхнем городе. Полторы сотни семей, корты, конюшня и бассейн с водой из собственного источника. Членство передавалось по наследству и обсуждалось за закрытыми дверями. Дэ Мачадо состояли в клубе со дня основания.
Гильермо опустил стекло. В салон вошёл запах мокрой сосновой хвои и остывшей за ночь земли, и он вдохнул поглубже. От одного вида стриженых газонов на плечах становилось легче. Здесь никто не считал загрузку отелей. Здесь считали очки и ставили на лошадей.
Юристы и отец настрого запретил говорить о ситуации в доме дэ Фуэго, во избежания лишних слухов.
У шлагбаума охранник вышел из будки, взглянул на машину, узнал её и поднял стрелу. Гильермо кивнул ему, не сбавляя хода.
Стоянка перед главным корпусом оказалась забита. Вторник после дождя, все выбрались разом. Он поставил машину под старым дубом, на своём привычном месте, взял с заднего сиденья сумку с формой и пошёл к дверям.
За стойкой в фойе стоял администратор, молодой человек в тёмном пиджаке с эмблемой клуба, и при появлении гостя выпрямился чуть больше, чем требовала вежливость.
— Добрый день, сеньор дэ Мачадо.
— Добрый. Корт на два часа. Кто сегодня из наших?
Администратор опустил глаза к журналу и снова поднял, и Гильермо заметил, что журнал он так и не открыл.
— Прошу прощения, сеньор. Я не могу записать вас на корт.
— Занято? Тогда на три.
— Дело не во времени. — Молодой человек держал ровный тон и смотрел на узел галстука гостя. — Ваш допуск в клуб аннулирован. Мне поручено сообщить вам об этом при первом появлении.
Гильермо не понял. Слова доходили до него постепенно и складываться в смысл не желали.
— Аннулирован, — повторил он. — Кем?
— Правлением клуба, сеньор. Решение принято сегодня утром, коллегиально. Уведомление направлено вам почтой.
Гильермо положил сумку на стойку. Медленно, чтобы не выдать себя, потому что пальцы уже дрожали.
— Утром. — Он усмехнулся. — За что?
— Причин мне не сообщили, сеньор. Только решение.
— Ты знаешь, кто я?
— Знаю, сеньор.
— Мой дед вносил деньги на эти стены. Мой отец сорок лет в правлении. Я приезжаю сюда с пятнадцати лет, — голос сорвался на верхнюю ноту, и Гильермо не стал его сдерживать. — И какой-то мальчишка в казённом пиджаке объясняет мне, что меня сюда не пустят?
По фойе разошлось эхо. У дальней двери на террасу остановилась пара в теннисной форме, женщина тронула мужа за локоть, и оба принялись разглядывать афишу турнира. Официант с подносом свернул в боковой коридор, не дойдя до стойки.
— Прошу вас говорить тише, сеньор, — администратор не двинулся с места.
— Тише? — Гильермо перегнулся через стойку. — Я буду говорить так, как считаю нужным, в клубе, за который плачу. Или дело в деньгах? Взносы? Отец не заплатил, и вы решили, что теперь можно? Так я заплачу. Сейчас.
Он рванул из внутреннего кармана бумажник, вытряхнул всё, что там лежало, и хлопнул пачкой о стойку. Купюры разъехались веером, две соскользнули на пол.
— Вот. Хватит на год вперёд. Пиши.
Администратор опустил взгляд на деньги и оставил его там. Он не притронулся к ним и не отодвинул. Он стоял и ждал, когда гость закончит, и в этом ожидании было больше презрения, чем в любом ответе.
— Взносы дома дэ Мачадо оплачены до конца года, сеньор. Дело не в деньгах.
Из-за двери с табличкой «Управляющий» вышел Клаудио Ривас. Гильермо знал его столько, сколько ездил сюда. Подошёл, положил ладонь на плечо администратору, и тот отступил на шаг вглубь.
— Дон Гильермо. — Управляющий понизил голос. — Пройдёмте на минуту.
Он повёл гостя не в кабинет, а к окну, подальше от стойки и от чужих ушей, и встал так, что закрыл собой фойе.
— Я вас понимаю. Поверьте, никому из нас это не в радость. Но правление посчитало, — он подбирал слово, — что присутствие дома дэ Мачадо при нынешних обстоятельствах несёт для клуба репутационные риски. Членов сто сорок, и у каждого свои дела, свои партнёры, свои банки. Никому не хочется, чтобы его сфотографировали на одной террасе с… — Он не договорил. — Через полгода всё уляжется. Правление вернётся к вопросу. А пока, прошу вас, по-дружески. Не устраивайте здесь того, о чём завтра станут говорить.
Гильермо смотрел на него и понимал, что Клаудио его не оскорбляет. Он его жалеет. Ниже падать некуда.
— Сто сорок голосов, — выговорил он. — И ни одного за.
— Я не вправе разглашать. — Управляющий чуть наклонил голову. — Но если бы нашёлся хоть один, вы бы об этом узнали.
Гильермо вернулся к стойке, сгрёб деньги, не считая, затолкал в карман пиджака и взял сумку. Две купюры с пола он поднимать не стал, и администратор тоже. Они так и лежали на паркете, когда за ним закрылась дверь.
На стоянке та же пара в теннисной форме грузила ракетки в багажник. Увидев его, женщина отвернулась. Мужчина кивнул, коротко, и сел за руль.
Гильермо забрался в машину, закурил и долго не поворачивал ключ. Хвойный воздух из открытого окна теперь раздражал. Он поднял стекло.
В городе он оказался к пяти и поехал не домой.
«Каса Ондо» занимала особняк на границе Верхнего города и старого квартала, без вывески, с медной табличкой размером в ладонь. Внутрь пускали по лицу. Тут не играли в гольф, не плавали и не ездили верхом. Тут пили, курили, разговаривали, и все, кто хоть что-то значил в Фаворе до сорока лет, по вечерам сходились в здешнем баре.
Дверь открыл швейцар, и Гильермо выдохнул, что ему открыли. На секунду ему сделалось легче.
В баре стоял гул, из динамиков негромко играл джаз, а под потолком висел слоистый сигарный дым, который здесь нарочно не вытягивали, чтобы пахло как двадцать лет назад. Гильермо двинулся к своему углу, кивая по дороге.
Кивали в ответ. Что-то шло не так, и он уловил до того, как дошёл до стойки.
Разговоры при его появлении не смолкали, но менялись, и это было неприятно. За столиком у окна двое наследников банковского дома сблизили головы, и один из них произнёс что-то, глядя ему в спину, а второй хмыкнул. У бильярда игрок промазал, потому что смотрел не на шар. Девушка, с которой Гильермо танцевал в прошлые выходные, подняла бокал, но улыбка её не добралась до глаз. И повсюду, во всех концах зала, он ловил на себе один и тот же взгляд, короткий и цепкий, каким смотрят на человека, о котором только что говорили.
Он взял виски и сел.
Альваро подошёл через минуту. Судоходный дом Сотомайор, тридцать два года, третий сын, и потому свободный от обязанностей. Они дружили с колледжа, если это можно назвать дружбой. Пили вместе, охотились вместе, вместе ходили по женщинам. Альваро опустился напротив, поставил свой бокал, но улыбаться не стал.
— Ты зря приехал.
— Ты тоже мне это скажешь? — Гильермо отпил. — Сегодня меня уже выставили из одного места.
— «Ла Сьерра»?
— Ты знаешь?
— Все знают. — Альваро повёл подбородком в сторону зала. — Здесь с обеда только об этом. И не только об этом.
Он вынул из кармана Вифон, повертел в пальцах и положил на стол экраном вниз.
— Ты новости смотрел? Утренние.
— Я три дня не включал телевизор.
— Зря. — Альваро отпил. — Про тебя был сюжет. Минут на пять, между выборами и погодой. Дом дэ Мачадо теряет гостиничный бизнес. Амбициозный проект семьи под руководством наследника терпит крах. Долги, отток инвесторов, распродажа активов. Показали твой комплекс на побережье, пустой пляж, сложенные зонтики. Показали тебя, старую съёмку с открытия, где ты режешь ленточку. Диктор красивый, голос печальный. Как о покойнике.
Гильермо стиснул стакан.
— Что там про дэ Фуэго?
— Ничего.
— Как ничего?
— А вот так. — Альваро развёл руками. — Ни слова. Ни про долги, которые кто-то скупает, ни про газеты, ни про то, кто это всё устроил. Просто дом дэ Мачадо не справился. Наследник взялся не за своё и не потянул. Это, знаешь, красиво сделано. Если бы там объявили, что тебя топит Тайрон, половина зала была бы на твоей стороне. Тайрона многие не любят. А так… — Он пожал плечами. — Так ты неудачник, Гильермо, и больше ничего. Извини.
Второй подошёл, когда Гильермо допивал. Рауль Ибарра, наследник аптечной сети, самый трусливый человек из всех, кого Гильермо знал, и потому самый осведомлённый. Рауль всегда чуял, откуда дует ветер, раньше самого ветра. Он присел с краю, боком, готовый подняться в любую секунду.
— Ты не обижайся, — начал он вместо приветствия, — но тебе бы лучше пока нигде не появляться.
— Мне все сегодня это говорят.
— Потому что все правы. — Рауль понизил голос. — Ты вообще понимаешь, с кем связался?
— С мальчишкой, у которого отец скупает мои долги.
— С Виктором дэ Фуэго. — Рауль произнёс имя так, словно это была болезнь. — Гильермо, ты следил, что творится в этом городе последнее время? Энтони дэ Баргаса помнишь? «Денто-Моторс», сорок седьмая строчка в списке. Приехал в Эмеральд-Тауэр выяснять, кто уронил его концерн. Уехал с коллективным иском, под которым стояло больше двух тысяч подписей. После этого Марио дэ Баргас сам поехал к Виктору. Старик, который своих наследников на поводке водит.
— Это другое.
— А Уго дэ Перес? — подхватил Альваро. — Где он сейчас? Кто-нибудь знает? Говорят, прозябает где-то в другой стране, старый дэ Перес сослал его и запретил называть при себе. И это тоже дэ Фуэго.
— Это была война Тайрона.
— А сейф? — Рауль подался ближе. — Ты был на той выставке? Я был. Хулио дэ Фуэго, родной брат, взял и бросил ему вызов на публике. Что вышло? Сунулся в сейф, получил вспышку в лицо, и вся Фавора хохотала над ним сколько? Да до сих пор хихикают. Родного брата, Гильермо. Он его не просто не пожалел, он его показательно утопил, а потом отец выкупал фотографию за четыре миллиона. Что он сделает с чужим?
Гильермо не ответил и допил остатки.
— Никто не хочет с ним связываться, — Альваро сбавил тон, почти до виноватого. — Не с Тайроном. С Виктором. Тайрона понять можно, он бьёт, когда трогают его и семью, но хоть что-то оставляет, для бизнеса. А этот бьёт так, что после него не остаётся ничего. Ни бизнеса, ни репутации, ни желания продолжать. И главное, никогда заранее не ясно, когда и куда он ударит. Люди боятся, Гильермо. Ты сейчас у него в списке, и всё, кто рядом с тобой, тоже.
— Страшно, — подытожил Рауль и поднялся. — Просто страшно. Не обижайся.
Он ушёл первым, и Гильермо видел, как у бильярда его встретили вопросительными взглядами и как он ответил на них едва заметным движением плеч. Всё в порядке, ничего нового.
Альваро уходить не спешил. Допил, повертел пустой бокал.
— Отец что говорит?
— Отец ездил кланяться. — Гильермо усмехнулся. — Ему не помогло.
— Тогда не знаю, что тебе посоветовать. — Альваро встал и впервые за вечер положил руку ему на плечо. — Разве что одно. Не приходи сюда. Дай им забыть, что тебя видели.
Он ушёл, и Гильермо остался один.
Бармен принёс второй виски. Гул зала снова сомкнулся над столом, разговоры потекли дальше, и в них больше не было его имени.
Он допил, оставил на столе одну из купюр, что днём вернул в карман, и вышел. Швейцар распахнул перед ним дверь. На улице уже стемнело, а в конце квартала, на фасаде кинотеатра, светилась афиша с двумя синими буквами в углу.
На склад я спустился сам.
Внутри было прохладно и сухо, в воздухе висел минеральный привкус, знакомый по лаборатории, только гуще. Пару месяцев назад стеллажи стояли забитыми. Теперь заполненными оставались два ряда из шести.
— Сорок один день, сеньор, — доложил кладовщик. — При нынешнем расходе.
Я надавил ладонью на ближайший мешок. Фракиця кристаллов подался под рукой, как крупа. Сырьё батарей первого Вифона, за которое полгода назад никто не хотел брать денег. Отец выкупил все крупные каналы на год вперёд, а Мария тогда неделю висела на телефоне, вычищая мелких переработчиков по всей стране, и всё, что удалось наскрести, свезли сюда. Теперь отцовский контракт вышел, но продлевать его отцу не требовалось, за него это сделал «Иберком». Аурелио затарился под собственный телефон, отец под Перифон, и вдвоём они выгребли рынок досуха.
— Кларитас?
— Это капля, у них фракция получается попутно, с обточки образцов.
Лабораторию я покупал ради оптики и тихого угла для опытов, а за это время она превратилась в маленький узел снабжения. Объективы под камеру Вифона идут оттуда, с обточки остаётся прах, из пыли Кабрера с Ферраном сделали новую батарею. Три ручья из одной старой мануфактуры. И всё равно дефицит. Но это пока.
Мария правила договор с прокатчиками за своим столом в углу кабинета и подняла голову, когда я вошёл. Она уже все знала.
— Сорок дней?
— Сорок один. — Я сел и придвинул блокнот. — Ищи фракцию за границей. Через Сарду, через порт Корсы, через кого угодно. Плати сколько попросят, двойная цена меня устроит, тройная с трудом, то тоже годится.
Она отложила карандаш и развернула кресло ко мне.
— Но у нас же есть новая батарея. Тоньше, держит лучше, Рафаэль готов ставить линию. Сырьё для неё я скупила по цене мусора, контракты долгосрочные. Зачем переплачивать втрое за старый прах, если можно перейти на новый и забыть?
Вопрос правильный, и я ждал, что она его задаст.
— Что произойдёт на следующий день после того, как мы поставим новую батарею в Вифон?
— Телефон станет тоньше. Отец разозлится.
— И разберёт аппарат. В тот же день. Инженеры Перифона вынут пластину, отдадут в лабораторию и через неделю будут знать состав. Дальше отец купит пыль, Аурелио купит пыль, и отвалы, которые сегодня отдают даром, завтра станут стоить как медь. Контракт защищает от поставщика, а не от рынка.
— У нас есть запас.
— На старт, а не на годы. И это половина. — Я покрутил карандаш в пальцах. — Перифон выйдет тяжёлым. Гелевая батарея весит как кирпич, а про собственную промышленную базу отец уже заявил на всю страну. Он выпустит аппарат хуже нашего первого. И тут я выпускаю второй Вифон. Вдвое тоньше, легче, с камерой, собранной не из микроскопа. Рядом на прилавке, его первый и мой второй. Эта пластина не улучшение, а козырь. Вставлю её сейчас ради экономии на прахе, и отец получит год форы, чтобы переделать Перифон.
За окном стихла рампа разгрузки, и в кабинете стало слышно часы на стене.
— И подумай, как это выглядит со стороны. Дэ Фуэго-младший рыщет по чужим портам и переплачивает втрое за отработанный прах. Что решит отец?
— Что вы задыетесь.
— Что блокада работает и до второй модели Вифону не дожить. Пусть так и думают. Тот, кто уверен, что противник задыхается, перестаёт следить за его руками. Тройная цена за прах это самая дешёвая дезинформация, какую я могу купить.
Мария отпила остывший кофе и поморщилась.
— Хорошо. Через Сарду проще всего, там таможня сговорчивая. Но за тройную я платить не стану, пока не проверю, что не дают дешевле.
Она усмехнулась и отъехала в кресле обратно к своим бумагам.
— Список поставщиков к вечеру. И если вы собрались на Сарду смотреть корабль, совместите. Портовые любят, когда покупатель приезжает сам.
Я открыл блокнот, нашёл лист с подчёркнутой дважды строкой «Вифон два: чем отличается?» и дописал под ней первое слово.
«Батарея».
Второе слово пока не давалось.
К Армандо я поехал сам.
Особняк дэ Грас стоял в Верхнем городе, в глубине улицы, где дома прячутся за оградами и стрижеными кипарисами, а номера на воротах давно никому не нужны. Дворецкий провёл меня через весь дом на заднюю террасу. Там, под полотняным навесом, в плетёном кресле сидел хозяин в домашнем кардигане и разбирал утренние газеты. На столе стояла корзинка с хлебом, и запах свежей корки тянулся от неё через всю террасу.
— Садитесь, юноша. — Он не поднял головы, дочитывая колонку. — Кофе будет через минуту, хлеб уже есть. В моём возрасте гостей принимают до полудня, потом я делаюсь скучным.
Я опустился в соседнее кресло. Армандо сложил газету, отложил на соседнее кресло и посмотрел на папку у меня на коленях.
— Это подождёт. Сначала я расскажу, а вы послушаете, потому что разговор о деньгах у меня всегда идёт на «вы», и перебивать в нём не принято.
Дворецкий принёс кофе и ушёл, и старик заговорил.
— Это было не размещение. Это было настоящее дерби. Вы представляете себе скачки, где на дорожку выпускают тридцать лошадей и все они бегут к одной кормушке? Так выглядела скупка долгов дэ Мачадо. Я рассчитывал покупать через посредников, по два-три обязательства в неделю. Так и шло первые дней десять. А потом кто-то из инвесторов сообразил, что происходит, и на побережье началась возня.
— Кто-то из ваших?
— Из чужих. Из тех, кто входил под залог ещё при Арано. — Армандо поморщился. — Они увидели, что долги уходят, и решили, что их обходят. Побежали к Гильермо требовать деньги. Не отели, заметьте, а деньги, и досрочно. Мальчик платил, пока было чем, а затем перестал. И тут начался второй забег. Когда должник перестаёт платить, инвестору остаётся забрать обеспечение, и они принялись забирать отели. Кто успел, тот и взял.
— Сколько у них?
— Около половины. — Он поднял чашку и глянул на меня через край. — Половина сети Мачадо сегодня принадлежит людям, которые никогда не управляли даже кофейней. Банки, страховые помельче, две семьи с севера, три фонда, названия которых я узнал недавно. Они сидят на побережье с ключами в руках и не знают, что с ними делать. Зима на носу, номера пустые, продавать некому.
— А вы?
— А я купил всё, что мог. — Армандо аккуратно поставил чашку на блюдце. — Тридцать процентов. Считая комплекс, записанный на вашего отца, потому что записан он на него, а платил за него не только он. Тридцать, юноша. Это больше, чем я планировал, и заметно дороже, чем вы мне обещали, поскольку на дерби цены растут с каждой лошадью. Так что скажу вам то, что вы и без меня знаете. Вы мне должны.
Я развёл руками. Спорить было не о чем. Старик закрыл долг, висевший на нём с истории дэ Баргаса, и тут же выписал мне новый. Сильный ход.
— Остальное?
— Двадцать процентов осталось у Гильермо. Всего два комплекса. Самые новые, самые красивые и самые дорогие в содержании. — Армандо усмехнулся. — Ему оставили столько, чтобы он мог продолжать платить. Бегать больше некуда, делить больше нечего.
Я положил папку на стол между хлебом и газетами и подвинул к нему.
— Тогда самое время.
Он открыл, перелистнул первую страницу, вторую, и брови его поползли вверх.
— Что это?
— Типовой договор. Между владельцем гостиницы и Видой.
— О как, — произнес он.
— Через месяц в Виде откроется раздел брони. Отель, даты, номер, оплата. Пользователей у нас достаточно, чтобы заполнить побережье, а привычка искать всё в одном месте у них уже есть. Владелец подключает объект, Вида приводит ему постояльца, и с каждой брони я беру процент. Небольшой, но с каждой. — Я кивнул на папку. — Условие одно: канал эксклюзивный.
Армандо читал, и я видел, как он считает.
— Вы хотите, — начал он медленно, — чтобы люди, которые купили гостиницы у вас из-под ног, платили вам за то, что в этих гостиницах кто-то живёт.
— Да.
— И полагаете, они подпишут?
— Они подпишут первыми. — Я отломил кусок хлеба, корка хрустнула. — Вы сами их описали. Банк, фонд, две семьи с севера. У них корпус на побережье, зима впереди и ни одного человека, который умеет продавать номера. Продать здание некому до весны, содержать дорого, а тут приходит контора, которая обещает поток и просит за это долю с того, чего у них сейчас нет вовсе. Ноль умножить на процент даёт ноль, а хоть какая-то загрузка даёт деньги. Это не выбор, Армандо. Это спасательный круг, и они схватятся за него.
— А мои тридцать?
— Ваши тридцать подключаются вместе с остальными. Только процент ниже. — Я улыбнулся. — Вы же мне напомнили, что я должен.
Старик хмыкнул и закрыл папку.
— Побережье, — произнёс он, глядя в сад. — Одна сеть, полсотни владельцев, и все ходят к одному окошку за постояльцами. Вы понимаете, что через год этой сетью будете управлять вы, не владея в ней ни одного кирпича?
— Понимаю.
— Это лучше, юноша. Дешевле и лучше. Я бы в ваши годы до такого не додумался, потому что в мои годы кирпич был единственным, что можно было купить.
Он вернул папку и придвинул ко мне корзинку.
— Два комплекса Гильермо. Их тоже подключите?
— Их я не буду подключать, — ответил я. — Подожду. Без брони его номера будут пустовать до весны, а весной он придёт сам.
Армандо кивнул, оценив ход, и снова взялся за газету. Аудиенция закончилась.
Собрать инвесторов удалось к вечеру вторника, и без Армандо я бы возился с этим минимум неделю.
Старик обзвонил всех сам. Кому-то напомнил старую услугу, кому-то пообещал новую, а двум северным семьям, как я понял по его довольному лицу, ничего не обещал вовсе, просто назвал место и время. Место дал отец. Переговорная на этаже дэ Фуэго в Эмеральд-Тауэр вмещала двадцать человек, и к семи часам за длинным столом собрались все.
Я стоял у окна и разглядывал их, пока они рассаживались.
Банкиров узнать было проще всего, они держали папки перед собой и не снимали пиджаков. Два фонда прислали управляющих. Третий фонд представлял его владелец, сухой мужчина за пятьдесят с седой щетиной и перстнем на мизинце, Ансельмо Кинтеро, и кресло он выбрал напротив меня, из чего я заключил, что говорить сегодня будет он. Северяне сели вместе, отдельно от остальных. Страховые помельче заняли дальний конец. Армандо устроился сбоку, поближе к кофейнику, и с интересом наблюдал за представлением.
Отец пришёл последним. Кивнул залу, сел у стены, а не за стол, и положил на колени тонкую папку, которую я ему передал пару часов назад. Владелец одного комплекса среди прочих владельцев. На него оглянулись, и разговоры за столом сделались тише.
Я говорить вполголоса не собирался.
— Господа.
— Минуту. — Кинтеро поднял ладонь, не глядя на меня. — Армандо, прежде чем здесь начнут вещать. Что мы тут делаем? Кто этот мальчишка? Я приехал, потому что ты позвонил. Здесь половина стола приехала, потому что ты позвонил. И я хотел бы понять, зачем.
Пара банкиров закивала. Управляющие фондов переглянулись и промолчали.
— А я приехал, потому что позвонил он, — Армандо ткнул чашкой в мою сторону и отпил. — Устраивает такой ответ?
Спор на этом закончился. Кинтеро откинулся в кресле и сцепил пальцы на животе.
Я отошёл от окна и встал во главе стола.
— Виктор дэ Фуэго, если кто-то не в курсе. Я управляю Видой, и большинству из вас это ни о чём не говорит, так что перейду к делу. Пару недель назад каждый из вас держал долг дома дэ Мачадо. Сегодня каждый из вас держит гостиницу. Вы не покупали её, вы её получили в качестве долга, потому что должник перестал платить. Поправьте меня, если я ошибаюсь.
Никто не поправил.
— Хорошо. Теперь о том, что вы получили. Восемнадцать объектов на Сапфировом побережье. Загрузка на прошлой неделе не дотянула до трети. Рестораны при отелях закрыты, потому что нечем платить поварам. Персонал разбегается. Три корпуса стоят недостроенными, и каждый из них быстро ест деньги. — Я обвёл стол взглядом. — Вы владеете убыточным бизнесом, господа. И убыточен он не потому, что побережье кончилось, а потому, что вы его душите.
Кинтеро подался вперёд.
— Мы?
— Вы. Каждый по отдельности и все вместе. — Я загнул палец. — Банк получил корпус и первым делом сократил половину штата, потому что банк умеет резать издержки и больше ничего. Фонд получил соседний корпус и снизил цену на номера вдвое, чтобы хоть кого-то заселить, и теперь у соседа банка тоже пусто, потому что зачем платить полную цену через стену. Северяне получили ресторан при третьем корпусе и закрыли его, поскольку ресторан требует управления, а у вас нет управляющего. Восемнадцать отелей и восемнадцать хозяев, и каждый спасает свой кусок, топя остальных. Восемнадцать тонущих лодок, которые цепляются друг за друга.
— Складно, — Кинтеро поднялся. Говорил он негромко. — Только вы забыли одно. Побережье пустое не из-за нас. Оно пустое из-за газет. Страну кормят историями про грязные кухни и несчастных постояльцев, и все за этим столом понимают, кто эти истории пишет. — Он не посмотрел в сторону отца. — Когда история закончится, отели наполнятся снова. Без вас, молодой человек. Нам нужно только перезимовать.
— История может и не закончиться.
Я произнёс это спокойно, и в переговорной стало тихо.
Кинтеро смотрел на меня несколько секунд.
— Это шантаж.
— Выглядит именно так, — согласился я. — Только вы ещё не слышали предложения. Сядьте, сеньор Кинтеро. Оно вам понравится больше, чем неприбыльная зима.
Я уже понимал, договор он не подпишет, что бы я ни предложил. Это меня устраивало. Всегда есть один, кто откажется, иначе остальные не поверят, что у них был выбор.
— Я наполню ваши отели, — начал я. — В Виде два миллиона человек, и через месяц у каждого из них в телефоне появится раздел брони. Отель, дата, номер, оплата. Пара касаний по экрану, и постоялец ваш. Это первая часть.
Я подошёл к столу и положил на него лист.
— Вторая часть. Вывеска «Гранд Мачадо» со всех восемнадцати корпусов снимается. Это имя мертво, вы сами это знаете, оно теперь означает только провал. Сеть получает новое название. «Гранд Сапфир». По морю, на котором она стоит. Под этим именем создаётся одна компания. В неё каждый из вас вносит свой объект и получает долю. Ровно по стоимости актива, оценщика выберем совместно. Кто внёс корпус с рестораном, тот держит больше. Кто внёс недострой, тот меньше. Всё по бумагам.
— А управление? — Один из банкиров впервые открыл рот.
— Управляющего я назначаю своего. Человека, который умеет управлять гостинничным бизнесом с пеленок. Он получит процент в компании, чтобы ему было ради чего не спать по ночам, и он будет отвечать перед вами раз в квартал. Продвижение, бронь, реклама, бренд, всё это берёт на себя Вида, и за это я беру процент с каждой брони.
Я прошёлся глазами по столу, задерживаясь на каждом.
— Вы инвесторы, господа. Вы не гостиничники, и никогда ими не будете, и в этом нет ничего дурного. Вы вложили деньги, и вам нужно, чтобы деньги вернулись с прибылью, а не чтобы вам звонили в три часа ночи по поводу протёкшего бойлера. Я предлагаю вам высокодоходный бизнес, в котором вы останетесь тем, кто вы есть. Инвесторами. Один бренд, одна компания, одно окно, куда идёт каждый турист побережья, и ваша доля в этом окне. Поодиночке вы дотянете до весны и продадите корпуса за полцены. Вместе вы к весне будете владеть единственной сетью на этом море.
Тишина держалась долго. Управляющие фондов что-то писали. Северяне сблизили головы. Кинтеро смотрел в окно.
— Голосуем, — негромко произнёс Армандо, не вставая. — Простым большинством, по объектам. Кто за то, чтобы войти в компанию на предложенных условиях?
Отец поднял руку первым.
Владелец одного комплекса из восемнадцати. Зал это увидел, и я услышал, как кто-то из банкиров шумно выдохнул.
Армандо поднял руку вторым и снова взялся за кофе.
Дальше пошло быстрее. Банкиры, оба, почти одновременно. Управляющие фондов, после короткого совещания. Северяне, сначала старший, за ним младший. Страховые с дальнего конца.
Кинтеро сидел, положив руки на стол.
— Против, — произнёс он, когда на него посмотрели. — Я не продаю свой актив в общий котёл человеку, которого вижу впервые, чтобы он назначал туда управляющего, а потом брал с меня проценты за постояльцев. Я перезимую. Спасибо за кофе, Армандо.
— Ваше право, — ответил я и кивнул Марии.
Она стояла у двери с самого начала, и никто не обратил на неё внимания. Теперь она пошла вдоль стола и перед каждым положила папку. Договор, на два экземпляра, с названием объекта на первой странице и с пустой строкой для подписи.
Отец получил свою папку первым. Открыл, пролистал до последней страницы, достал ручку и подписал, не читая. Он читал её заранее, пару часов назад, и вернул мне с двумя пометками на полях, обе я учёл.
Остальные читали, банкиры долго, управляющие фондов быстро, северяне через плечо друг у друга. Скрип ручек по бумаге пошёл по столу, как волна, от одного конца к другому, и через час перед Марией лежали одиннадцать подписанных экземпляров.
Кинтеро поднялся первым и вышел, ни с кем не попрощавшись. Дверь за ним закрылась мягко.
Армандо дождался, пока разойдутся остальные, и подошёл ко мне с чашкой.
— Один против, — заметил он. — Удачно.
— Один против всегда удачно.
— Вы его отпустили слишком легко, юноша.
— Я его не отпускал. — Я собрал со стола свой лист с названием. — У него корпус между двумя моими. Через месяц у соседей будут полные номера и одно окно, а у него пустой ресторан. Он приедет сам, и приедет с адвокатом, и адвокат объяснит ему, что условия для намного хуже, чем я предлагал сегодня.
Армандо усмехнулся и допил кофе.
Отец так и сидел у стены. Когда мы остались втроём, он поднялся, положил свою папку на стол передо мной и задержал на ней ладонь.
— «Гранд Сапфир». Знаешь, что мне в этом не нравится?
— Что?
— Что это хорошее название. — Тайрон снял пиджак со спинки кресла и пошёл к двери.
Из башни мы выехали в девятом часу, и Хавьер, как обычно, молчал.
Я сидел сзади с папками на коленях и смотрел, как деловой квартал перетекает в жилой. Витрины гасли, фонари загорались, у остановок редели очереди. Одиннадцать подписей лежали у меня под ладонью, и по всем правилам мне полагалось радоваться, но радости не было. Было ощущение выполненной работы, ровное и скучное, как у бухгалтера, сведшего баланс.
Зачем мне всё это?
Вопрос задавал не я. Его задавал отец, когда тратил силы на то, чтобы держать лицо в своём кабинете. Его задавал Армандо на террасе, между хлебом и газетой. Его задаст Мария, когда посчитает, сколько стоит управляющий с долей в компании и сколько мы недоберём на пониженном проценте для старика. У всех у них ответ один и тот же: деньги. И для всех он неполный.
Я пообещал отнять у дэ Мачадо всё. Пообещал в кабинете отца, вслух, при Бальтасаре, и с тех пор ни разу не пожалел. И обещание я собирался выполнить.
Первый шаг сделан. Восемьдесят процентов гостиниц ушли из-под фамилии. К банкам, фондам и северянам, но это уже не важно, потому что окно, через которое в них приходит постоялец, теперь одно, и окно это моё.
Второй шаг сделан сегодня, и его никто за столом не заметил, кроме отца, потому что касался он не денег, а имени. «Гранд Мачадо» снимут с восемнадцати фасадов, и к весне на побережье не останется ни одной вывески, ни одного рекламного щита, ни одной строчки в путеводителе с этой фамилией. Останутся два корпуса Гильермо, и они будут стоять с прежним названием посреди сети с новым. Репутацию я у них забрал ещё раньше, через газеты отца.
Третий шаг ждёт весны. Двадцать процентов, два комплекса, которые жрут деньги. Без брони они не доживут до сезона, а с броней Гильермо их не получит, потому что окно закрыто для него. Он приедет сам, или пришлёт отца, или, что вероятнее, придёт банк, который забрал у него всё остальное, и предложит корпуса мне, потому что покупать их больше некому.
Это не месть, потому что месть требует злости, а злости у меня к дэ Мачадо нет, только память о пощечине под слоем пудры. Это скорее ремонт. В этом городе жила семья, которая считала, что может присылать людей с бомбами и бить женщин в чужих домах. Я убираю причину, по которой она так считала, а она состоит из денег, имени и места за столом. Когда все три вещи закончатся, дэ Мачадо станут просто фамилией, и бить кого-то в чужих домах у них не будет ни повода, ни права.
Я же сказал, это личное.
Фабрика вечером звучала иначе, чем днём.
Матео сидел один, в наушниках, и что-то набирал на клавиатуре.
Он снял наушники, когда я сел на край его стола.
— Босс. Вы поздно.
— Ты тоже. Где все?
— Лунтик в серверной, ищет дно интернета. Остальные ушли в восемь. — Матео потёр глаза. — Я допиливаю ленту под субботу. Если платформа выстрелит, нагрузка будет такая, что старый код ляжет.
— Выстрелит. — Я положил перед ним лист с названием «Гранд Сапфир». — Отложи ленту на час. У нас новая задача.
Он взял лист, прочитал и глянул на меня.
— Бронь?
— Бронь. Раздел в Виде. Отель, даты, свободные номера, цена, оплата, подтверждение. Всё внутри приложения, без переходов на чужие сайты. Плюс кабинет для отеля, где он видит свои брони и меняет цены. Плюс наша комиссия. Месяц.
Матео перечитал лист.
— Месяц нереально.
— Знаю. Поэтому и хочу услышать, сколько людей.
Он взял карандаш и начал считать на обороте моего листа, и я его не торопил. Матео считает основательно, это его главное достоинство и главный недостаток одновременно. Он никогда не назовёт цифру, чтобы мне понравиться.
— Календарь номеров и движок цен, это двое, и это самое сложное, потому что цена в отеле меняется каждый день и зависит от всего. Оплата, ещё один, но не любой, а тот, кто уже делал платежи. Кабинет отеля, один. Интерфейс в приложении, один, лучше Белла с кем-то в паре. И тестировщик, потому что бронь нельзя выпускать сырой, люди приедут на побережье, а номера нет. — Он поднял глаза. — Шесть. Плюс я, но я на платформе. Итого шесть новых. Это месяц.
— Где их взять?
— Нигде, — честно ответил Матео. — В Фаворе нет шести свободных программистов. Есть двое, и они плохие. Все, кто умеет, либо у нас, либо у Семвика, либо у Иберкома.
Я знал это заранее. Нигде, в этом городе, где Вида росла на миллион в неделю, не было шести человек, способных написать календарь номеров. Отец скупал программистов вместе с фракцией, Семвик переманивал остальных деньгами, а университет выпускал по двадцать человек в год, из которых половина шла в банки. Рынка не существовало. Я строил компанию на пустом месте в буквальном смысле, и это начинало мешать.
И тут я вспомнил про ректора.
Кальдерон, его попечительский совет, двадцать процентов от фонда, которые мне вежливо предложили заплатить за право дарить университету деньги. Я отложил эту историю, потому что не было времени воевать с чиновниками, но пора было её доставать.
Фонд откроется, но не через ректора, через Жасмин Флорес и её деканат, там ещё помнят, зачем они пришли в университет. И первым делом фонд объявит конкурс. Задача простая: сервис брони для гостиничной сети. Техническое задание я напишу сам за вечер. Студенты пишут, лучшие команды получают стипендию, а лучший код получает Вида, потому что так будет записано в условиях конкурса. Пять команд по четыре человека, месяц, и у меня не шесть программистов, а двадцать. И вот она, служба поддержки брони, которую иначе пришлось бы собирать с улицы.
Ректорат получит свой фонд.
— Задание напишу к утру, — сообщил я Матео. — Ты соберёшь двоих, самых лучших, на календарь и оплату. Остальное сделают студенты.
— Какие студенты?
— Те, которых ещё нет. Иди домой, Матео.
Он снова надел наушники, и клавиатура затрещала. Домой он не пойдёт, я это знал. Эстелла оставила ему ужин на кухне под полотенцем.
Второй ролик вышел в среду, в восемь утра.
На этот раз без загадок. Матео с Беллой отдали его на целевую аудиторию Тридцать секунд: Женщина в машине ждет ребенка. Достает телефон и ее погружает в виртуальный мир игры. Далее дата субботы.
К полудню в комментариях сошлись две партии: одни утверждали, что это новый способ общаться, другие, что Вида запускает «что-то про командную работу». Слово «игра» не фигурировала. Я решил что Белла заслужила премию, а Матео выходной.
Но не только мой ролик вызвал фурор.
«Идеальные незнакомцы» выбрались из Фаворы. Сетевые прокатчики, которых Мария дожимала, подписали договор в понедельник, и уже в среду фильм шёл в Севилье, в Корсе и ещё в дюжине городов центральной Валентии. Очереди повторились, билеты перепродавали, корешки собирали, и в каждом городе, где открывался зал, в титрах горели две синие буквы. Вида росла так, как не росла никогда.
Две недели назад счётчик показывал около двух миллионов, и я считал это хорошей цифрой. За прошлую неделю прибавился миллион. Логотип в титрах, ролик в ленте, сообщество кинозрителей, куда люди приходили спорить о концовке. Фильм тянул за собой Виду, Вида тянула платформу, платформа тянула Вифон, и каждый шаг был короткий, но их было много. Счётчик показывал три миллиона.
Семвик остановился на пяти. Отец купил всё, что можно было купить, залил экраны, кварталы и эфиры, и получил свой потолок. Купленный рост рано или поздно.
В этом городе все играли в покер. Отец, Аурелио, пятёрка на Гранатовой улице, дэ Мачадо с их отелями. Ставки, блеф, крупные суммы на стол, и кто первым моргнёт. Хорошая игра, если у тебя больше фишек, чем у остальных. У меня фишек было меньше, чем у любого из них, и я с самого начала играл в другое. В шахматы, где не важно, сколько у тебя денег, а важно, на сколько ходов вперёд ты видишь доску. Фонд ради программистов. Фильм ради Виды. Бронь ради побережья. Батарея ради второго Вифона, о котором ещё никто не знает. Ходы, которые по отдельности выглядят мелкими и не пугают никого за покерным столом, потому что там смотрят на ставки, а не на доску.
Когда они наконец обернутся к доске, партия будет закончена.