Когда Альрауна возвратилась в дом на Рейне под покровительством святого Непомука, тайному советнику тен Бринкену исполнилось семьдесят шесть лет. Но при виде него никому и в голову бы не пришло, что его возраст таков, – настолько полон он был энергии и сил. В своем старинном имении, к чьим границам подступал растущий город, он чувствовал себя превосходно. Словно паук в центре паутины, он крепко держал в руках нити влияния, простиравшиеся всюду. Альрауну он расценивал как свеженькую наживку, способную заманить в его ловушку множество легкомысленных жертв.

Значительных перемен тен Бринкен в Альрауне не нашел. Он долго ее рассматривал, когда она сидела с ним в библиотеке: нет, ничего, что напоминало бы об отце или о матери. Маленькое, хорошенькое существо с недоразвившимися формами. Фигурой и движениями она скорее напоминала мальчика. В общем, совсем куколка на вид, если не считать лица – осмысленного и живого. Скулы несколько выдавались, губы были тонкие, бледные, зубы – маленькие, частые, волосы – роскошные, но не рыжие, как у матери, а каштановые. «Как у фрау Гонтрам», – подумал профессор, и ему это приятно было как воспоминание о том доме, где зародилась мысль об Альрауне.

А глаза, кого они напоминали, дерзко глядя из-под тонких бровей, подпирающих узкий гладкий лоб? То смотрели насмешливо, то вдруг покрывались какой-то дымкой мечтательности – и делались будто стальными… совсем как у Франка Брауна.

Профессор поджал губы – такое открытие ему не особенно понравилось. Впрочем, он пожал плечами: почему бы этому сорванцу, придумавшему ее, не дать ей какой-нибудь своей черты. Немного выпало на его долю, и это немногое досталось ему дорогой ценой – ценой тех миллионов, коих он по милости Альрауны лишился.

– У тебя большие глаза, – сказал профессор, – и красивые волосы. Такие, какие были у матери Вольфхена.

– Я их отрежу, – заявила она.

– Этого ты не посмеешь сделать, я запрещаю.

…Но когда она спустилась к ужину, волосы были уже острижены. Она стала похожа на пажа: вокруг мальчишеской головы ниспадали мягкие короткие локоны.

– Где твои волосы? – вскричал тен Бринкен.

– Да вот же, – спокойно ответила она и показала коробку, принесенную с собой. Там, внутри, лежали блестящие длинные пряди.

– Зачем ты их обрезала? Мне назло? – не унимался профессор.

– Вовсе нет, – ответила Альрауна с улыбкой. – Я бы и без вас так поступила.

– Но почему?

Она взяла коробку и вынула волосы – семь длинных прядей, каждая завязана тонким шнурком, а на шнурках висело по маленькой карточке. Семь имен на семи карточках: Эмма, Хильда, Луизон, Эвелина, Анна, Мод и Андреа.

– Это твои подруги? – спросил тайный советник. – И ты, дурная девчонка, обрезала волосы, чтобы послать им сувениры?! – Он рассердился. Неожиданная сентиментальность подростка ему не понравилась – он считал девушку гораздо более зрелой и трезвой.

Альрауна широко раскрыла глаза.

– Нет, – ответила она. – Они мне безразличны. Только затем…

Она запнулась.

– Зачем?! – требовательно вопросил профессор.

– Лишь затем… лишь затем… затем, чтобы и они остриглись.

– Что?..

Альрауна засмеялась.

– Чтобы и они остриглись тоже! Еще короче, чем я, – почти наголо! Я им напишу, и они это сделают.

– Ну нет, такую глупость ради тебя они не совершат, – отмахнулся профессор.

– Совершат, еще как. Я сказала, что мы все острижемся, и они обещали, если я сделаю это первая. Но я позабыла и вспомнила только тогда, когда вы заговорили о моих волосах.

Тайный советник рассмеялся:

– Обещания – дело пустое. Они надуют тебя, и ты останешься в дурах.

Тогда Альрауна встала со стула и подошла вплотную к профессору.

– Нет, – хрипло прошептала она, – они это сделают. Они знают превосходно, что я им вырву все волосы, если меня ослушаться. Они все боятся меня, даже… даже когда я не с ними. Когда я далеко. – Взволнованная, слегка дрожа, стояла она перед тен Бринкеном.

– Ты так уверена, что они это сделают? – спросил он осторожно.

И она ответила с самоуверенной гордостью:

– Иначе и быть не может.

Он заразился тотчас же ее самоуверенностью и больше не удивлялся.

– Зачем тебе это нужно? – осведомился он.

В одно мгновение Альрауна преобразилась. Все странное из ее облика вдруг исчезло, и она снова предстала перед ним капризным, упрямым ребенком.

– Да-да, – засмеялась она, и ее маленькие ручки огладили пышные пряди волос. – Да право, профессор, все дело в том, что мне тяжело с длинными волосами – от них голова так болит порой! И кроме того – мне очень идут короткие локоны, уж я-то знаю. А они станут уродками, как обезьяны в зоопарке, куда нас водила мадемуазель де Винтелен. И будут они выть от собственной дурости, а мадемуазель де Винтелен будет ругаться, а новая мисс и классная дама побелеют от злости. – Она захлопала в ладоши и громко, весело рассмеялась. – Вы поможете мне, советник? – спросила она. – Как их лучше упаковать?

Тайный советник ответил:

– Каждый – по отдельности. И выслать заказными бандеролями.

– Конечно-конечно! – закивала Альрауна.

За столом она начала рассказывать ему, как будут смотреться подружки без волос: высокая, стройная Эвелина Клиффорд с гладкими белокурыми кудрями, толстушка Хильда и несносная Луизон, укладывающая волосы в жутко высокую прическу; ах, и две графини Роденберг, Анна и Андреа, чьи локоны вьются до самых хорошеньких плеч…

– Все остригутся, – смеялась она, – все они станут похожи на тюленей, и над ними все будут только смеяться.

Они прошли в библиотеку. Тайный советник помог Альрауне упаковать волосы, дал ей коробки, бечевку, сургуч, почтовые марки. Закурил сигару – и изжевал кончик, глядя, как она пишет сопроводительные письма.

Семь писем – к семи девушкам в Спа. На конверте – старинный герб тен Бринкенов: наверху – Иоганн Непомук, а внизу – серебристая цапля, борющаяся со змеей. Цапля – эмблема тен Бринкенов…

Профессор посмотрел на нее, и по его старой коже пробежали мурашки. Тут и он, дабы скрыть смущение, стал смеяться вместе с ней. Задорная, со стрижеными волосами, худенькая и тонкая, она казалась ему теперь переодетым мальчиком. Задор – вот что в ней привлекало! И он понимал теперь, почему так попадались на ее удочку и воспитательницы, и подруги. Как рыбки, они шли на приманку, не видя крючка. Но он – опытный человек, он видит острый крючок и сумеет избежать его, когда настанет время броситься на приманку.

* * *

По достижении совершеннолетия Вольфхен Гонтрам получил должность в одном учреждении, основанном тен Бринкеном в городе. По завершении военной службы добрый профессор помог ему устроиться «для обретения опыта» в банковское дело – где, однако, его гимназические познания оказались бесполезными. Несколько лет спустя он пригласил его в собственное бюро, гордо называемое секретариатом.

Это оказалось весьма специфическое место. Управляющим был Карл Монен, доктор наук в четырех направлениях. Будучи холостяком, он легко налаживал связи, но не извлекал из них личной пользы. Несмотря на отсутствие волос, он обладал исключительной интуицией, находя как интересные запутанные ситуации для себя, так и выгодные возможности для своего покровителя (тот, в отличие от него, обладал даром извлекать пользу из всего). Два специалиста занимались бухгалтерией и анализом денежных потоков. Для юридических процессов им было выделено особое помещение с табличкой «Юридический отдел» на двери. Там работали юрист Гонтрам и Манассе, так и не ставший советником. Они вели судебные дела тен Бринкена, а число таковых неуклонно росло с каждым днем. Манассе доставались тяжбы, заранее обреченные на успех, а вот Гонтраму – спорные, но их он умело откладывал до тех пор, пока не удавалось прийти к компромиссу.

Отдельная комната имелась и у доктора Монена. Там сидел и Вольфхен Гонтрам, коему Монен всячески протежировал, стараясь воспитать на свой лад. Многими знаниями обладал этот поживший человек, почти столькими же, сколькими и маленький Манассе, но знания эти были как-то сами по себе, а он – сам по себе. Он накапливал знания так, как школьник собирает марки, – единственно потому, что их собирают остальные. Коллекция помещалась в ящике, постепенно пополнялась, но не интересовала хозяина. Только когда кому-нибудь хотелось взглянуть на редкую марку, он доставал альбом и открывал его: «Вот, пожалуйте! “Красная Саксония”, три штуки».

К Вольфхену Гонтраму что-то тянуло его. Возможно, те черные глаза, какие он когда-то любил у матери – любил как мог, как и сотни других прекрасных глаз. Чем дальше в прошлое отходили его отношения с кем-либо, тем они казались ему значительнее. Теперь, по истечении многих лет, ему представлялось, что он был ближайшим другом той или иной женщины, хотя он ни разу не осмеливался поцеловать ее руку. Много значило и то, что молодой Гонтрам принимал всерьез все россказни доктора Монена о его любовных приключениях, не сомневался ни секунды в его геройстве и считал его тем опасным донжуаном, каковым ему самому смерть как хотелось прослыть.

Доктор Монен учил Вольфхена одеваться и завязывать галстук, передавал знания о мире мод – или некое их подобие, накопленное за жизнь. Он давал своему протеже книги для чтения, брал его с собой в театр и на концерты. Он считал себя светским человеком – и таким же хотел сделать Вольфхена Гонтрама.

Нельзя отрицать, что молодой человек действительно обязан был Монену многим. В лице этого доктора четырех факультетов он получил как раз такого учителя, какого ему давно хотелось, – ментора, не требующего никакого вознаграждения, довольствовавшегося самыми простыми успехами своего ученика и гордящегося творением рук своих.

Красив он был несомненно, этот молодой человек с большими черными глазами. И только Карл Монен не замечал этого: для него сама мысль о красоте реализовывалась лишь в тесной связи с какой-нибудь юбкой. Когда Гонтрам еще учился в гимназии, иные старики оборачивались, глазея ему вслед. Зато теперь за ним устремлялись взгляды из-под вуалей и из-под больших шляп – уже не старцев, но красивых женщин.

– Что-нибудь да выйдет, – проворчал маленький Манассе, сидя с советником и его сыном в концертном саду, – ежели она не отвернется, клянусь честью. У нее скоро заболит шея.

– У кого? – непонимающе спросил советник юстиции.

– Да у ее королевского высочества! – воскликнул адвокат. – Поглядите, коллега, – уже с полчаса она смотрит не отрываясь на вашего сына. Шею скоро себе свернет.

– Ах, оставьте, – равнодушно заметил советник юстиции.

Но маленький Манассе не унимался.

– Сядь-ка сюда, Волчонок! – сказал он. Молодой человек повиновался и сел рядом с ним, повернувшись спиной к принцессе. Ах, эта красота пугала маленького адвоката – он видел за ней оскал смерти, совсем как в случае с его матерью. Это его мучило, терзало: он ненавидел мальчика, так же как когда-то любил мать. Ненависть была какой-то странной – точно наваждение, точно горячее желание, чтобы нить жизни молодого Гонтрама поскорее нашла свой печальный конец… все равно от этого не уйти – так лучше сегодня, чем невесть когда. Адвокат думал, что лишь так сможет избавиться от морока, – но тем не менее делал все, лишь бы эту участь отсрочить, и помогал молодому человеку во всем, в чем только мог. Он поддерживал Вольфхена словом, делом и душой – ну а как иначе?..

Когда его превосходительство тен Бринкен украл капитал приемного сына, он был вне себя. «Вы болван, вы идиот», – обрушился он на советника юстиции и чуть в него не вцепился, словно его покойная собачка Циклоп. Он рассказал отцу со всеми подробностями о том, как нагло надули его сына. Тайный советник взял себе виноградники и участки земли, полученные Вольфхеном по наследству от тетки, и заплатил за них ничтожную сумму. А ведь он открыл там целых три источника минеральных вод и теперь их эксплуатировал.

– Вам никогда бы это и в голову не пришло, – спокойно возразил советник юстиции.

Маленький Манассе плюнул с досады. Не все ли равно? Земля стоит сейчас вшестеро больше. А то, что заплатил старый плут, почти все засчиталось как возмещение содержания неприхотливого мальчишки. Форменное свинство…

Но сказанное не произвело никакого впечатления на советника юстиции. Он был добр, настолько добр, что видел в каждом человеке лишь хорошее. В самых обозленных на мир преступниках он умел находить частицу доброго чувства. Он испытывал искреннюю благодарность к тайному советнику, что тот поместил мальчика в своем секретариате, и говорил постоянно о том, что профессор обещал не позабыть Вольфхена в своем завещании.

– Профессор? – Адвокат побагровел от нарастающего внутри негодования. – Да он не оставит парню ни гроша!

Но советник юстиции пожелал на том закончить спор:

– Да, впрочем, не все ли равно? Ни одному Гонтраму никогда не бывало слишком уж плохо на этом свете.

В известной степени он был по-настоящему прав.

* * *

С тех пор как Альрауна возвратилась в Лендених, Вольфхен каждый вечер приезжал туда верхом. О лошади позаботился доктор Монен. Достал он ее у своего друга, ротмистра графа Герольдингена. Ментор обучил своего питомца не одной только верховой езде, но также фехтованию и танцам. «Запомни, все эти маленькие искусства жизненно необходимы светскому человеку», – говорил он, в красках расписывая дикие скачки, победные дуэли и большие успехи на паркете, хотя сам он ни разу в жизни не садился даже на долговязую клячу, не держал в руках рапиры и с грехом пополам танцевал польку.

Вольфхен Гонтрам ставил лошадь графа в конюшню и через двор направлялся в дом. Он всегда привозил розу – только одну, не больше, ибо так научил его доктор Монен, – но всегда самую красивую из роз, какую только можно было найти в городе.

Альрауна получала из его рук розу и принималась медленно ощипывать лепестки. Это повторялось каждый вечер. Ощипав розу, оставшейся веткой она била Вольфхена по лицу, милостиво посвящая его в свои рыцари. Ему больше ничего и не нужно было. Дальше этого не шли его мечты – они не облекались даже в форму желаний, а только витали где-то в воздухе и наполняли собою старинные комнаты. Он следовал, как тень, за этим студеным существом, предметом обожания. Так же как в детстве, Альрауна называла его Волчком.

– Потому что ты слишком напоминаешь большую собаку, – поясняла она, – такую большую, глупую, добрую, верную собаку. Черную, с длинною шерстью, очень красивую, с глубокими, преданными, вопрошающими глазами. Вот почему! Потому что ты только на то и годишься, Вольфхен, чтобы бегать следом за мной с какой-нибудь сумочкой в зубах.

Она велела ему лечь перед ее креслом и легко поставила ножки ему на грудь. Затем, сбросив мягкие замшевые туфельки на пол, она сжала его щеки между пятками, а после и вовсе втиснула кончики пальцев ног между его губами.

– Целуй, целуй давай! – приговаривала она и смеялась.

И он послушно лобзал тонкий шелковый чулок, тесно обхватывавший ее ногу.

* * *

Тайный советник с кислой улыбкой смотрел на эти ухаживания. Насколько молодой человек был красив, настолько сам он был безобразен, и он прекрасно это знал. Он не боялся, что Альрауна влюбится в молодого человека, но постоянное присутствие его уже само по себе вызывало у него досаду.

– Незачем ему каждый вечер являться сюда, – ворчал профессор.

– Вот еще! – возражала Альрауна. И Вольфхен продолжал приезжать.

«Ладно, – думал профессор, – не миновать тебе крючка!»

Так Альрауна сделалась госпожой в доме тен Бринкена с того дня, как приехала из пансиона. Госпожой – и все-таки осталась чужачкой, не сросшейся с этим старым домом, не имевшей ничего общего с тем, что крепко засело в здешней земле. Слуги, служанки, кучера, садовники – все называли ее «фройляйн»; так обращались к ней и в деревне. Как будто речь шла о ком-то постороннем, не своего круга. Что до Вольфхена Гонтрама, то он был для них не иначе как молодой господин.

Это обстоятельство не укрылось от наблюдательного профессора. Он улыбался. «Люди простые замечают, что в ней есть что-то особенное, – отмечал он в кожаной книге. – Чувствуют это и животные». Под животными он подразумевал всех поместных лошадей с собаками, кошек, красавца козла, бегавшего по саду, и маленьких белок, облюбовавших здешние деревья. Вольфхен Гонтрам был для них как приятель; они норовили прильнуть к нему, давали себя погладить, доверчиво подходили вплотную… но стоило только на горизонте показаться Альрауне, как все они панически сбегали. «Только на людей простирается ее влияние, – думал профессор, – а зверье иммунно». Крестьян и обслугу он тоже причислял скорее к зверью. «У них тот же здоровый инстинкт, то же невольное отвращение… Хорошо, что Альрауна родилась теперь, а не пятьсот лет назад: ее бы через месяц прозвали ведьмой и епископ сделал бы из нее себе вкусное жаркое». Вящая антипатия прислуги и животных приводила старика в такой же восторг, как и странное влияние, какое девушка оказывала на людей высшего круга. Он отмечал все новые и новые факты такой привязанности и такой ненависти – хотя и с той и с другой стороны бывали, конечно, исключения.

Из заметок тайного советника явствует, что он не сомневался в наличии у Альрауны какого-то особого свойства, могущего оказывать вполне конкретное влияние на окружение. Этим объясняется то, что профессор старался документировать все факты, способные его гипотезу подтвердить. Правда, благодаря этому жизнеописание Альрауны, составленное ее создателем, было не столько сообщением о том, что и как она делала, сколько долгим перечислением того, что делали другие под ее влиянием: только в поступках людей, соприкасавшихся с нею, отражалась жизнь этой девушки. Тайному советнику она все чаще представлялась некой иллюзией, эфемерной сущностью, неспособной на самостоятельное существование, – лишь отражением в зеркале реальности. Эта идея настолько завладела им, что временами он сомневался в ее человеческой природе: ему казалось, будто он ведет разговор с неким нереальным существом, едва удерживаемым в границах плоти и крови; с бесплотной, безжизненной марионеткой, зачем-то примерившей маску жизни. Это льстило его стариковскому тщеславию – выходит, только он и был конечной причиной всего того, что свершилось благодаря Альрауне, при ее участии.

Вот почему он так берег эту свою куколку, вот почему так нежил и наряжал ее. Он признавал ее госпожой и так же подчинялся ее желаниям и капризам, как все другие, – с той разницей, что настоящим хозяином он считал себя, полагая, что все нити сложной игры находятся у него в руках и что в конце концов Альрауна, как медиум, исполняет только его волю.

* * *

Пятеро мужчин успели основательно подпасть под необъяснимые чары Альрауны тен Бринкен – Карл Монен, Ханс Герольдинген, Вольфхен Гонтрам, Яков тен Бринкен и Распе, шофер. Их имена навек вписаны в гроссбух профессора – и поэтому следует уделить время каждому в скверной истории, что последует далее.