Матье-Мария Распе приехал за ней на автомобиле «Опель». Эту машину Альрауне на семнадцатилетие подарила княгиня Волконская. Распе прежде служил у гусар, а теперь помогал старому кучеру с лошадьми. Он был женат и имел двух маленьких сыновей; Лисбет, его жена, взяла на себя управление прачечной в имении тен Бринкена. Они жили в маленьком домике рядом с библиотекой, недалеко от железных ворот двора.

Матье был белокурый, высокого роста, сильный. Он знал свое дело всесторонне – что на уровне рассудка, что на кончиках пальцев; поэтому и лошади, и автомобили покорно повиновались ему. По утрам он седлал ирландскую кобылу своей госпожи, выводил на двор и ждал.

И вот молодая леди медленно спустилась по каменным ступеням особняка в своем уже привычном мальчишеском наряде – желтые кожаные гетры, серый костюм для езды верхом, маленькая остроконечная шапочка над короткими кудрями. Она не вдевала ногу в стремя, а заставляла Распе подставлять сложенные ладони; останавливалась, секунду-другую балансировала в таком положении и лишь потом вскакивала в предназначенное для мужчины седло. Она стегала лошадь хлыстом – и животное, точно ополоумев, срывалось с места и мчало к распахнутым настежь воротам. Матье-Мария едва поспевал на своем сивом мерине следом.

Смуглая Лисбет закрыла за ними ворота. Поджав губы, она посмотрела им вслед – вслед мужу, коего любила, и в спину мисс тен Бринкен, каковую терпеть не могла.

Когда показался луг, фройляйн осадила скакуна, развернула его и подождала, когда Распе нагонит.

– Куда скачем сегодня, Матье-Мария? – спросила она.

– Куда будет угодно вам, – откликнулся он.

Тогда Альрауна дернула за вожжи и поскакала дальше.

– Хоп, Нелли! – закричала она.

Распе ненавидел эти утренние прогулки не меньше, чем жена, – он ощущал себя лишним. Фройляйн будто скакала в гордом одиночестве, а он был для нее сродни сгустку воздуха или фрагменту пейзажа, а может, и вовсе для нее не существовал. Но потом, когда она уделяла-таки ему толику внимания, он чувствовал себя еще более неловко – ибо так становилось ясно, что она снова просит его сделать что-нибудь странное.

Она остановилась на берегу Рейна и спокойно ждала, пока он поравняется с ней. Он вел мерина неспешно, зная, что у госпожи на уме какая-то новая блажь, – и уповая только на то, что она снова перестанет видеть в нем живого человека. Напрасная надежда!..

– Матье-Мария, – сказала она, – а давай-ка переплывем на тот берег?

Он принялся ее отговаривать, зная заведомо, что к словам она останется глуха.

– Тот берег слишком крут, – заметил он. – На него не вскарабкаться. Да и течение тут – не в пример сильнее… – Ему было досадно. К чему это? Зачем преодолевать реку? Они разве что промокнут, озябнут. Хорошо, если отделаются легкой простудой, а не чем-нибудь посерьезнее. Так ведь можно и утонуть – а из-за чего? Из-за простой прихоти. Распе твердо решил остаться – пусть Альрауна сама творит глупости, если хочет. Какое ему до всего этого дело? О жене надобно печься да о детях, а не о…

Минуту спустя шофер, стиснув зубы, гнал мерина вброд. С большим напряжением он достиг противоположного берега, кое-как взобрался наверх. Он встряхнулся, выругался и поскакал резвой рысью вверх по ручью к своей хозяйке. Она почти не взглянула на него беспокойными насмешливыми глазами.

– Промок, Матье-Мария?

Он смолчал, раздосадованный и оскорбленный. Почему она называет его по имени, почему говорит ему «ты»? Ведь он же шофер, а не какой-нибудь простой конюх! С языка так и рвалась добрая дюжина крепких ответов, но ни один он так и не озвучил.

В другой раз они проскакали мимо плаца, где проводили сборы гусары. Это оказался еще более неприятный инцидент, ибо иные из офицеров и унтер-офицеров знали его еще со времен службы в полку; и усатый сержант второй эскадрильи насмешливо окликнул его:

– Ну, Распе, хочешь еще немного потренироваться с нами?

– Черт бы побрал эту сумасшедшую! – прорычал Распе, но поскакал за Альрауной, когда фройляйн удалилась от плаца на порядочное расстояние.

Затем граф Герольдинген, кавалерист, явился в своем английском пегом мундире и заговорил с ней. Распе остался позади, но она болтала с графом так громко, что он не мог не слышать:

– Ну, граф, как вам мой оруженосец?

– Он великолепен! Как раз под стать молодой принцессе.

У Распе зачесались руки влепить графу пощечину – и барышне тоже, и сержанту, и каждому олуху в эскадроне; всем этим потешникам раздать по хорошенькой оплеухе… Он испытывал жгучий стыд и краснел, как конфузящийся школьник.

Но хуже всего было тогда, когда ему приходилось ехать с ней в машине днем. Он сидел на своем месте за рулем, поглядывая на дверь и вздыхая с облегчением, когда кто-то выходил с ней; шептал проклятия, когда она появлялась одна. Нередко он посылал жену разведать, поедет ли хозяйка кататься одна. Тогда он вынимал поспешно из машины несколько частей, ложился на спину и начинал смазывать-свинчивать, делая вид, будто автомобиль нуждается в ремонте.

– Сегодня, фройляйн, поехать куда-то не выйдет, как видите, – говорил он ей. Стоило ей покинуть гараж, на лице его появлялась улыбка облегчения.

Но не всегда эта хитрость ему удавалась. Порой она оставалась с ним и молча ждала, всем видом говоря, что раскусила обман с его стороны. Приходилось водворять ту деталь, что играла роль сломанной, на место, изо всех сил растягивая время до неотвратимого.

– Ты готов? – наконец спрашивала она, и он кивал. – Вот видишь, у тебя все спорится, когда я рядом, Матье-Мария.

Когда Распе возвращался из этих поездок – автомобиль «Опель» снова оказывался в гараже, а он сам садился за стол, накрытый для него женой, – он иногда дрожал. Он был бледен и затравленно озирался кругом. Лисбет ни о чем не допытывалась. Она все понимала и так.

– Будь она проклята, – шептал шофер. Жена приносила ему белокурых голубоглазых мальчиков, одетых в свежие ночные рубашки, сажала по одному на каждое колено – и только тогда он чувствовал себя более-менее счастливым и самодостаточным в компании весело смеющихся отпрысков. А когда мальчики ложились спать, он выходил во двор, садился на скамейку, закуривал сигару и начинал говорить с супругой.

– Ничем хорошим дело не кончится, – говорил он. – Она все подгоняет и подгоняет. Езжай быстрее, еще быстрее… ты только подумай, за три недели – четырнадцать штрафов.

– Не тебе же их оплачивать, – резонно замечала Лисбет.

– Не мне, – согласился он, – но я порчу себе репутацию. Полицейские, едва только видят белый «Опель» с номерами IZ-937, сразу машут навстречу квитанциями. – Тут Распе даже усмехнулся. – Что ж, стоит признать – машина резвая, но недостаточно быстрая, чтоб от них спастись… – Он помолчал, вытащил из кармана гаечный ключ и поиграл им. Жена просунула одну руку под его локоть, другой сняла ему кепку и откинула назад его спутанные волосы.

– Ты хоть знаешь, чего она хочет? – спросила она, изо всех сил стараясь, чтобы прозвучало это безобидно и безразлично.

Распе покачал головой.

– Нет, душа моя, не знаю. Она сумасшедшая – вот и все. И у нее есть чертова манера говорить, что вы должны делать все, что она хочет, независимо от того, как сильно вы сопротивляетесь этому и точно знаете, что это ерунда. Сегодня…

– Что эта фифа натворила сегодня? – спросила госпожа Лисбет.

И он ответил:

– О… ничего такого, чем бы не промышляла обычно. Она не терпит, если хоть какая-то машина гонит вперед нее, – ей надобно вырваться вперед, даже если у конкурентки фора в тридцать лошадиных сил по сравнению с нашим экипажем. «А ну, вперед!» – велит она мне и, когда я колеблюсь, легонько кладет руку мне на плечо. И тогда в меня будто дьявол вселяется – я гоню как ненормальный. – Шофер вздохнул и стряхнул сигаретный пепел с брюк, после чего продолжил: – Она всегда сидит рядом со мной, и сам факт того, что она – близко, заставляет меня беспокоиться и нервничать. Я начинаю гадать, какую еще ерунду она прикажет мне сделать на этот раз. Преодолевать препятствия – это ее самая большая радость: доски, кучи песка и тому подобное. Черт возьми, я не трус, но должен быть какой-то смысл в том, чтобы каждый день рисковать своей жизнью. «Продолжайте в том же духе, Распе, – сказала она на днях, – и за меня не бойтесь: со мной-то точно ничего не случится!» Она предельно спокойна, когда машина перепрыгивает через канаву на скорости в сто миль – вполне возможно, ей это и впрямь ничем не грозит! Но меня… меня она загонит – завтра или послезавтра!

Госпожа Лисбет мягко стиснула ему руку.

– Ты должен стараться не слушаться ее. Скажи твердо «нет», если она хочет риска! Ты не можешь так рисковать своей жизнью, ты в долгу перед нами – передо мной и перед детьми.

Он посмотрел на нее, тихо и спокойно.

– Да, сударыня, я это знаю. Перед семьей… и, в конце концов, перед собой. Но пойми – я не могу отказать фройляйн; никто не может! Как юный герр Гонтрам бегает за ней, как щенок, так и все остальные рады исполнять ее глупые прихоти! И никто из присутствующих в доме не любит эту барышню, но все делают то, что ей нравится, как бы глупо и нелепо это ни было!

– Ошибаешься, – заметила госпожа Лисбет. – Фройстхайм, кучер, так не поступает.

Распе присвистнул:

– Фройстхайм! Да, он вне этой игры. Увидев ее, он поворачивается и уходит. Но ему почти девяносто лет, и у него уже давно нет запала – в чем только душа держится!

Лисбет пристально посмотрела на него.

– Значит, всему виной твой запал, что ты ее слушаешься?

Шофер ушел от ее взгляда, потупившись. Но потом он взял ее за руку и посмотрел на нее не менее пристально.

– Да, видишь ли, Лисбет, я не знаю. Я часто задумывался о том, где на самом деле берет начало ее власть. Хочется придушить ее… накричать на нее, если она где-то рядом… а когда ее нет рядом, я бегаю в страхе, как бы она меня не позвала. Жаль, что я не уволился! Лучше бы никогда мне сюда не устраиваться!

Они обдумывали, обсуждали проблему так и эдак, взвешивали все за и против. И пришли к выводу, что он должен уйти в отставку, но сначала подыскать другую работу, с чем завтра же и поедет в город.

В ту ночь госпожа Лисбет спала крепко, похоже, впервые за несколько месяцев; а вот Матье-Мария совсем не смыкал глаз.

На следующее утро, попросив отгул, он отправился в город, прямо в департамент по трудоустройству. Там ему очень повезло, ведь агент сразу отвез его к торговому советнику Зоннекену, как раз искавшему шофера, и представил его. Распе был принят на работу – ему пообещали больше денег, чем на старой должности, и хлопот – не в пример меньше; даже никакой возни с лошадьми более не предвиделось.

Когда они вышли из здания департамента, посредник поздравил его. Распе ответил механически: «Спасибо, герр», – при этом чувствуя, что благодарить тут, в общем-то, не за что и что он никогда не возьмется за эту новую работу. Но ему было приятно видеть, как глаза его жены радостно сияют, когда он доложил ей об итогах вояжа.

– Значит, через две недели я меняю работу, – сказал он. – Вот бы только этот срок поскорее прошел!

Жена покачала головой.

– Нет, – твердо сказала она, – никаких двух недель. Завтра! Ступай и переговори с советником. Он обязан дать тебе добро.

– Бесполезно, – ответил он. – Он направит меня к юной леди – и…

Госпожа Лисбет взяла его за руку.

– Не направит! – заключила она. – Я сама потолкую с юной леди. – Она оставила его стоять, прошла через усадьбу и попросила аудиенции. Томясь в ожидании, она тщательно обдумывала то, что ей предстояло сказать. Правильные слова помогут уже завтра покинуть этот нестерпимый дом.

Но ее даже толком не выслушали. Только уловив, что шофер намерен оставить свое место без долгих увещеваний, барышня коротко кивнула и заверила: никаких проблем это не повлечет. Да пусть сейчас же проваливает на все четыре стороны, этот несговорчивый и несносный Матье-Мария!..

Лисбет помчалась к супругу, крепко обняла и осыпала его поцелуями. Лишь одна ночь отделяет их от новой жизни.

– Поторопись с приготовлениями! Поскорее извести торгового советника Зоннекена – скажи, что уже завтра готов начать работать на него. – И Лисбет выволокла окованный железом дорожный сундук из-под кровати. Ее волнение волей-неволей передалось и мужу. Он принес чемоданы, тряпицей обмахнул с них пыль, принялся помогать в сборах. Вместе они сходили в деревню, чтобы заказать телегу для перевозки вещей ранним утром. Матье-Мария пребывал в очень приподнятом настроении, он шутил и смеялся – казалось, будто за все то время, что он находился в доме тен Бринкенов, на его долю выпали первые веселые и беспечные мгновенья.

Увы, как известно, мгновенья – преходящи…

Когда он упаковывал кухонную утварь, в комнату вошел Алоиз, объявив о желании барышни прокатиться. Распе бросил на него взгляд, но ничего не ответил.

– Не езди! – вскричала его жена.

И он честно попытался сказать: «Передай барышне, что сегодня я…», – но его слова прервало появление самой Альрауны тен Бринкен в дверях. Она спокойно произнесла:

– Матье, я дам тебе вольную завтра. Но сегодняшний день я хочу провести в поездке с тобой. – Она вышла, и Распе покорным псом потрусил за ней.

– Не езди, не езди с ней! – вновь закричала Лисбет. Он слышал ее голос, но уже не осознавал, кто говорит – и что именно.

Лисбет тяжело опустилась на скамью. Она услышала, как шофер и девушка вышли во двор и направились к гаражу. Звук открывающихся ворот, шум выезжающей машины и, наконец, прощальный гудок, всегда оповещавший ее об отъезде мужа из деревни, звучали для нее в этот раз мрачнее заупокойного церковного звона. Она сидела, сложив руки на коленях, в ожидании. «Матье вернется, – думала она, – непременно вернется. Что помешает ему в этот раз? Что бы ни было – он всегда возвращался ко мне».

И он вернулся-таки к ней – но не своим ходом. Четверка крестьян внесла его к ней и положила посередине комнаты, среди собранных вещей. Его раздели, обмыли – так повелел врач. Нескладный, бледный, весь в крови, пыли и грязи – вот что он собой представлял.

Лисбет молча опустилась перед ним на колени, без слез.

Пришел старый кучер и увел плачущих детей. Крестьяне и врач ушли. Она даже не обратилась к нему с вопросом, зная заранее его ответ.

Ночью Распе внезапно пришел в себя и открыл глаза. Душа еще не покинула его тело. Он узнал жену, попросил ее подать стакан воды. Она охотно утолила его жажду.

– Все кончено, – прошептал он. – Я умираю.

– Как? Почему? – взмолилась Лисбет.

Он покачал головой:

– Не знаю. Она сказала: «Возьми меня, Матье». Я не хотел, но она коснулась моего плеча рукой в перчатке, и я не смог противиться.

Он едва слышно говорил, и ей пришлось прильнуть ухом к его губам. Услышав его последние слова, она прошептала:

– Зачем ты это сделал?

Он слабо шевельнул губами:

– Прости меня, Лисбет, я должен был… Барышня…

Она взглянула на него и ужаснулась блеску в его глазах. И вскрикнула:

– Ты… ты любишь ее?

Шофер слегка приподнял голову и прошептал с закрытыми глазами:

– Да… да.

Это были его последние слова. Он погрузился в забытье и пролежал так до утра. Его беспокойная дрема перешла во что-то более умиротворенное – и более страшное.

Заметив это, госпожа Лисбет встала. Она побежала к двери, прямо в объятия старого Фройстхайма.

– Мой муж умер, – сказала она. Кучер размашисто перекрестился и хотел заглянуть в комнату, но Лисбет удержала его.

– Где сейчас фройляйн? – торопливо спросила она. – Она цела? Жива?.. Она вообще пострадала?

Паутина глубоких складок на изборожденном морщинами лице Фройстхайма стала еще заметнее:

– Жива ли она? Да она целехонька! Вот она. Ранена? Ни единой отметины – разве что платье немного загрязнила. – Дрожащей рукой он указал в сторону двора. Там, одетая в мужской костюм, стояла Альрауна. Она резво приподняла ногу, поставила на руку гусара, чтобы вскочить в седло…

– Она позвонила ротмистру, – сообщил кучер, – сказала, что ей, мол, не с кем сегодня прокатиться, вот граф и прислал своего адъютанта.

Лисбет стремглав выбежала во двор.

– Он скончался! – воскликнула она. – Он умер!

Альрауна тен Бринкен обернулась в седле и шлепнула хлыстом по ноге.

– Скончался? – медленно проговорила она. – Как жалко! – Она подстегнула коня и рысцой припустила к воротам.

– Фройляйн! – крикнула Лисбет. – О, фройляйн, фройляйн!

Но стук копыт зачастил по старенькой мостовой, и вновь, как это часто бывало, она видела, как Альрауна скачет по дороге с дерзостью и наглостью, словно надменная принцесса. А за ней следовал гусар, а не ее муж – не Матье-Мария Распе…

– Фройляйн! – завопила она в безумном отчаянии. – Фро-о-ойля-а-айн!

Лисбет помчалась к тайному советнику и излила ему всю свою печаль и горе. Тот внимательно выслушал ее с невозмутимым видом и сказал, что понимает ее скорбь и не держит на нее зла. Даже несмотря на то, что ее покойный супруг уже поступился шоферской должностью, он готов выплатить трехмесячное жалованье. Но да проявит она благоразумие – ибо только он один, очевидно, виноват в этом трагическом происшествии…

Она отправилась в полицейский участок. Там ее встретили куда менее любезно. Они заявили: всем известно, что Распе был самым безрассудным водителем во всей Рейнской области! Он получил заслуженное наказание, и ей следовало вовремя его предостеречь. Ее супруг сам виноват во всем, заявили они, и не следовало обвинять в этом происшествии фройляйн. Разве она управляла машиной?

Она обратилась к городским адвокатам – к одному, ко второму, к третьему. Но это были честные люди; они сказали ей, что не могут взяться за разработку дела, сколько бы она ни заплатила. Конечно, все возможно и вероятно. Почему бы и нет? Но разве у нее есть какие-либо доказательства? Никаких? В таком случае следует вернуться домой и успокоить нервы, ибо тут уж ничего не попишешь. Ничего нельзя изменить. Даже если все обстояло именно так и если бы удалось предоставить доказательства – все равно виновным будет признан ее супруг. Ведь он был взрослым и опытным водителем, а фройляйн – существом неискушенным, почти еще ребенком…

И Лисбет вернулась домой. Она похоронила своего мужа на небольшом церковном кладбище, собрала свои вещи и взвалила их на телегу; взяла деньги, выданные ей тайным советником, забрала сыновей – и была такова.

А в доме спустя несколько дней поселился новый водитель – полный, невысокий. Он злоупотреблял алкоголем. Альрауна тен Бринкен невзлюбила его и стала редко выезжать одна. Но на него не составляли протоколы – и все в один голос утверждали, что он «тихий и прекрасный человек», гораздо лучше «этого безрассудного Распе».