От восьмилетнего до двенадцатилетнего возраста Альрауна тен Бринкен провела в школе при монастыре «Святое сердце» в Нанси, от двенадцати до семнадцати лет – в пансионе мадемуазель де Винтелен на авеню дю Марто в Спа. Дважды в год Альрауна навещала Лендених – во время каникул.

Профессор намеревался дать ей образование дома. С этой целью он пригласил прежде всего гувернантку, а затем – двух учителей. Но, намучившись с девочкой, все трое пришли в отчаяние: при всем желании с ней ничего нельзя было сделать. Не то чтобы она шалила или говорила дерзости – с этим можно было бы еще справиться. Но тут случилось нечто иное, на что воспитатели не рассчитывали: девочка упорно отказывалась отвечать на их вопросы и решительно ничем нельзя было победить этого упорства. Она сидела за уроком тихо, неподвижно, с полуопущенными глазами, в коих сверкали огоньки. Не удавалось понять: слушает ли она вообще то, что ей говорят. А грифелем, находившимся в ее руках, она чертила не палочки или буквы, как ей приказывали. Вместо них всегда получались какие-то странные, чудовищные фигуры, вроде зверя с десятью ногами или человека с тремя глазами и двумя носами.

Если она до монастырского училища чему-нибудь научилась, то исключительно от Вольфхена. Мальчишка, сидевший по два года в каждом классе и по целым неделям не заглядывавший в учебники, обнаруживал изумительное терпение в занятиях с маленькой сестричкой. По ее желанию он испещрял листы бесконечным рядом цифр или повторением своего и ее имен, причем ей доставляло большое удовольствие, когда усталая рука начинала изменять ему и выпачканные пальцы оставляли кляксы на бумаге. Чтобы разыгрывать роль учительницы, она просила старших назвать ей какое-нибудь умное слово или многозначное число; потом заставляла мальчика писать его несколько часов подряд, находя неправильно усвоенным то одно, то другое. Так, муштруя брата, она и сама кое-чему научилась.

Когда однажды учитель Вольфхена подошел к тайному советнику пожаловаться на плохие успехи воспитанника, она поняла, что мальчик очень слаб в науках, и начала играть с ним в учительницу – следила за ним, заставляла сидеть до поздней ночи и выслушивать уроки; запирала его и не выпускала из комнаты, пока он не кончал заниматься. Обставляя все так, словно сама знает все, она не терпела никаких сомнений в своем превосходстве.

Дошло до того, что Альрауна реально начала схватывать все на лету. Ей не хотелось знать меньше, чем Вольфхен, и она проглатывала одну книгу за другой – читая безо всякого разбора, без связи. Дело дошло до того, что в конце концов мальчик, чего-то не зная, шел к ней в твердом убеждении, что она-то должна это знать. Она не смущалась, говорила, чтобы он подумал как следует, бранила его, а сама отлучалась порыться в книгах или просто бегала к тайному советнику и спрашивала. Потом Альрауна возвращалась к мальчику и осведомлялась, не надумал ли он сам чего-нибудь. Когда паренек потерянно качал головой, она давала ему ответ.

Профессор понимал хитрости девочки, и это забавляло его. Ему не пришло бы и в голову отдавать ее в пансион, если бы на этом не настояла княгиня. Эта добрая католичка с каждым годом становилась все набожнее, как будто каждый новый фунт жиру прибавлял ей благочестия. Она непременно хотела, чтобы крестница получила воспитание не где-нибудь, а в монастыре, и тен Бринкен, в продолжение нескольких лет уже состоявший ее советником по денежным делам и распоряжавшийся ее миллионами почти как своими, счел благоразумным не противоречить ей в этой блажи. Так Альрауна попала к святым сестрам в Нанси.

О времени ее пребывания там, помимо заметок в кожаном гроссбухе профессора, свидетельствуют довольно странные письма матери-настоятельницы. Профессор наверняка вклеил их в гроссбух потехи ради – особенно те из них, где шла речь о самых выдающихся успехах его дочери. Он-то был уверен, что нигде в мире нельзя так мало преуспеть в науках, как в женском монастыре. Его не удивило и то, что эти похвалы очень скоро уступили место жалобам на девочку – но не на ее леность или шалости, а на то дурное влияние, какое она оказывала на школьниц. Прежде всего настоятельница сетовала на то, что Альрауна любит мучить животных. «Вернее, не она сама, – разъясняла она, – ее саму в подобном ни разу не уличали. Но нет никакого сомнения, что все жестокости, совершаемые другими девочками, придуманы Альрауной. Так, например, малышка Мария – послушная девочка, хорошая – была застигнута в монастырском саду в тот момент, когда посредством соломинки вздувала лягушек. Из допроса выяснилось, что мысль эту подала ей Альрауна. Мы не хотели верить этому, полагая, что девочка оговаривает подругу, чтобы свалить на кого-то вину. Но вскоре двух других девочек застигли, когда они осыпали солью несколько больших улиток; бедные животные страшно страдали. И снова обе девочки признались, что их подговорила на это Альрауна. Тогда я призвала к ответу уже ее, и дитя без обиняков все признало, объяснив, что однажды слышала о таком и решила проверить, можно ли подобные предосудительные каверзы воплотить в жизнь. Она созналась и в том, что уговорила Марию сделать опыт с лягушкой: по ее словам, ей очень нравится, когда такая надутая лягушка с треском вдруг лопается. Сама она этого бы, конечно, не сделала, ибо внутренности лягушки могли попасть ей на руки, а это, по ее признанию, «нечисто и мерзко». Я спросила ее, сознает ли она свой грех, на что она ответила: «Нет, я ничего дурного не сделала, а то, что делают другие, меня ничуть не касается».

Возле этого текста имеется примечание профессора: «Она абсолютно права!»

«Несмотря на строгие наказания, – продолжало письмо, – мы отметили вскоре еще несколько прискорбных инцидентов, где зачинщицей опять-таки выступала Альрауна. Так, Клара Маассен из Дюрена, девочка немного постарше Альрауны, живущая у нас уже четыре года и никогда не дававшая повода ни к одной жалобе, проткнула кроту раскаленной спицей глаза. Она сама так была взволнована своим поступком, что всю неделю до ближайшей исповеди была крайне возбуждена и без всякого малейшего повода плакала, а успокоилась только тогда, когда получила отпущение грехов. Альрауна заявила в ответ, что кроты живут в темной земле и им, должно быть, совершенно безразлично, видят они или нет… Потом, через несколько дней, мы нашли в саду силки для птиц, очень остроумно устроенные: маленькие преступницы, слава богу, ничего не поймавшие, наотрез отказывались выдавать, кто их навел на эту мысль. И только под страхом тяжелого наказания сознались, что их уговорила Альрауна, пообещав притом жестоко отомстить, если ее выдадут. К сожалению, дурное влияние девочки за последнее время настолько усилилось, что мы очень часто не в силах доискаться даже правды. Так, одну из воспитанниц поймали на том, как она ловила мух, осторожно обрезала ножницами крылышки, обрывала им ножки и бросала тех в муравейник. Девочка заявила, что сделала это по своей инициативе, и даже перед духовником продолжала настаивать, что Альрауна тут ни при чем. С таким же упрямством отрицала вину Альрауны и кузина этой девочки, привязавшая к хвосту нашей общей любимицы кошки большую кастрюлю, отчего бедная зверушка страшно переволновалась. Тем не менее все мы твердо убеждены, что и здесь не обошлось без Альрауны».

Настоятельница заканчивала письмо извещением, что она созвала совет и на нем решили почтительнейше просить его превосходительство как можно скорее забрать дочь домой. Профессор ответил, что очень сожалеет о случившемся, но просит оставить девочку в монастыре на какое-то время: чем труднее работа, тем утешительнее результат. Он не сомневается, что сестрам удастся терпением и благочестием вырвать из сердца его дитяти корни зла и насадить на их место, во славу Божию, цветы добра.

В душе он хотел только убедиться, действительно ли влияние этого ребенка сильнее строгой монастырской дисциплины и муштры монахинь. Он прекрасно знал, что в «Святом сердце» в Нанси воспитываются дети небогатых семейств; монашкам полагалось гордиться присутствием в числе воспитанниц дочки его превосходительства. Тен Бринкен не ошибся: настоятельница ответила, что, уповая на милосердие Божие, они возьмутся за Альрауну с особым усердием; и что все сестры дали обет ежедневно включать в молитвы свои особую молитву за душу девочки. В ответ советник великодушно послал им в пользу бедных сотню марок.

Во время каникул профессор стал наблюдать за маленькой девочкой. Он знал семью Гонтрамов очень давно – отпрыски этого рода с молоком матери впитывают любовь к тварям нашим меньшим. Каково же будет влияние девочки на Вольфхена? В его-то случае оно должно встретить сильную преграду, сокрушиться об искреннее чувство безграничной доброты.

Тем не менее в один прекрасный день он встретил Вольфхена Гонтрама у мелкого пруда в саду. Тот стоял на коленях, а перед ним на камне сидела большая лягушка. Мальчик засунул ей в рот горящую папиросу, и лягушка в смертельном страхе дымила: проглатывала дым и не выпускала обратно, становилась все толще и толще. Вольфхен смотрел на нее, и крупные слезы катились градом у него по щекам. Но когда папироса потухла, он зажег еще одну, вынул окурок изо рта лягушки и дрожащими руками всунул вторую папиросу. Тогда бедная амфибия вздулась до бесформенности, глаза у нее выкатились из орбит. Это было сильное животное: две с половиною папиросы выкурило оно, покуда не лопнуло. Мальчик закричал: казалось, будто ему больнее, чем даже созданию, замученному им самим до смерти. Он вскочил и бросился было бежать, но потом оглянулся, увидел, что лопнувшая лягушка все еще движется, прыгнул к ней и в отчаянии стал топтать ее, чтоб наконец избавить от страданий. Советник подбежал к нему и первым делом обыскал карманы. Он нашел еще две папиросы, и мальчик сознался, что позаимствовал их с письменного стола в библиотеке. Но он упорно молчал и не хотел говорить, кто надоумил его на ужасный поступок. Ни уговоры, ни порка, заданная ему профессором, не смогли заставить его открыть правду. Альрауна тоже упорно отрицала свою вину, даже тогда, когда одна из служанок заявила, что она сама видела, как девочка передавала Вольфхену папиросы. Тем не менее каждый из них остался при своем: мальчик брал на себя вину за кражу, девочка отрицала свое участие в задумке.

После этого Альрауна провела в монастыре еще около года и затем вдруг среди учебного сезона отправлена была домой. На этот раз, несомненно, без всякой с ее стороны вины. Только очень суеверные сестры да, возможно, сам тен Бринкен могли заподозрить, что тут не обошлось без участия девочки. Но ни один благоразумный человек, узнав в чем дело, с этим не согласился бы.

Однажды в монастыре вспыхнула эпидемия кори, когда разом слегли семьдесят пять девочек. На ногах осталось всего несколько послушниц и в числе их – Альрауна. Но в этот раз дело обернулось еще худшим образом: разразилась эпидемия тифа, и заболели почти все. Восемь девочек и одну сестру успели уже похоронить. Одна только Альрауна оставалась здоровенькой – и, так как смотреть за ней было некогда, она бегала по всем палатам больницы и на свой лад утешала детей, объясняя им, что все они непременно умрут и попадут не иначе как в ад. Только ей одной, Альрауне, есть местечко в раю. Она щедро раздавала девочкам образки, советовала усердно возносить молитвы Мадонне и святому сердцу Христову, но при этом добавляла, что это все равно ни к чему не приведет, так как гореть в аду и хорошенько прожариться ее подругам предписано самой судьбой.

И с каким замечательным искусством она все это расписывала! Впрочем, будучи в хорошем настроении, она смягчалась и вместо вечного горения в аду предсказывала лишь сто тысяч лет чистилища. Но и этого было совершенно достаточно для расстроенного воображения больных девочек. Врачу пришлось собственноручно вытолкать Альрауну из больницы, а сестры, убежденные, что это она навлекла эпидемию, поспешно отправили ее домой.

Извещение сестер доставило профессору несколько безмерно веселых минут: дела, совершаемые Альрауной, тешили его. И едва ли он был очень опечален, когда вскоре после приезда девочки заболели тифом, а затем умерли в больнице две служанки. Настоятельнице монастыря он написал, впрочем, разгневанное письмо, упрекнув ту, что девочку при таких обстоятельствах отправили домой. Он отказывался платить за вторую половину года ее обучения и настойчиво требовал возмещения расходов по содержанию хворых служанок в госпитале. Конечно, он был прав, ибо с санитарной точки зрения сестрам не следовало так поступать.

Сам профессор не боялся заразы, но, как и всякому врачу, болезнь казалась ему гораздо симпатичнее у других людей, нежели у себя самого. Он оставил Альрауну в Ленденихе только до тех пор, пока не подобрал для нее в городе хороший пансион. Уже на четвертый день ее отослали в Спа, в известнейшее учебное заведение мадемуазель де Винтелен. Провожать ее поехал молчаливый служка Алоиз. Для девочки путешествие прошло без приключений, но для лакея оказалось памятным: по дороге в Спа он нашел на улице портмоне с несколькими серебряными монетами, а на обратном пути раздробил себе палец, неосторожно захлопнув дверцу вагона. Тайный советник понимающе кивнул, когда Алоиз рассказал ему об этом.

Что касается пребывания в Спа, то о нем профессор черпал сведения от фройляйн Беккер, учительницы немецкого языка, уроженки университетского города на Рейне, где она проводила каникулы. С первого же дня своего водворения в пансионе Винтелен Альрауна подчинила себе не только учениц, но и учительниц, в особенности одну английскую мисс, в самый короткий срок превратившуюся в почти безвольное оружие своенравной девочки. Случаев издевательств над бедными животными более не было замечено, зато Альрауна основательно терзала и девочек, и учебный персонал – хуже всего приходилось учителю музыки и англичанке. Первому сыпали в табакерку песок с чернилами, соль, перец, порох, толченых сороконожек. У второй то выдергивали стул, то сдирали с платья, находившегося в шкафу, все застежки, то клали в карман мертвую летучую мышь, пугая ее этим до смерти. Бедная мисс не знала ни минуты покоя. Но замечательно, что и здесь никогда не попадалась Альрауна с поличным, хотя все были убеждены, что зачинщица всех проказ – именно она. И еще замечательнее, что больше всего защищала Альрауну англичанка: она давала голову на отсечение, что девочка невинна, и уверяла в этом до тех пор, пока не решила бежать наконец из этого ада, где, по ее словам, есть один только ангелочек.

Этот ангелочек – Альрауна, иронично отметил в книге профессор.

Что касается ее самой, продолжала рассказ фройляйн Беккер, то она с первого же дня избегала всякого контакта со странным ребенком. Ей это ничего не стоило – занималась она почти исключительно с француженками и англичанками. Альрауна обучалась только гимнастике и рукоделию. От последнего фройляйн Беккер отказалась, поняв, что Альрауну не только не интересует это занятие – оно ей буквально противно. На уроках же гимнастики, где девочка, между прочим, всегда отличалась, она постоянно делала вид, будто не замечает капризов ребенка. Только один раз, вскоре после приезда Альрауны, она имела небольшое столкновение с ней – причем потерпела разгромное поражение, как ни больно признаться. Во время перемены она случайно услышала, как Альрауна рассказывала подругам о своем пребывании в монастыре – и притом говорила такие ужасные вещи, что она сочла своим долгом вмешаться. Так как фройляйн сама воспитывалась в «Святом сердце» в Нанси и знала, что тамошние монахини – самые невинные существа в мире, то она позвала к себе Альрауну и сделала ей выговор, потребовав, чтобы девочка тотчас же признала пред лицом подруг, что напропалую врет. Когда же Альрауна отказалась, фройляйн Беккер сказала, что сама просветит на сей счет девочек. В ответ та выпрямилась во весь рост, молча уставилась на нее и спокойно заявила:

– Если вы это сделаете, я расскажу всем, что ваша мать держит сырную лавку.

Она, фройляйн Беккер, должна сознаться, что проявила слабость, поддалась чувству ложного стыда и уступила девочке. В тихом голосе ребенка, добавила она, звучала такая сила, что в ту минуту она совершенно растерялась, оставила Альрауну и ушла в свою комнату, довольная, что не вступила в спор с этим маленьким отродьем. Впрочем, за то, что она постыдилась своей матери, она была наказана по заслугам: уже на следующий день Альрауна все-таки поведала подругам о сырной лавке, и фройляйн Беккер стоило многих трудов восстановить свой подорванный авторитет.

Гораздо хуже, чем учительскому персоналу, приходилось подругам Альрауны – в пансионе не оказалось ни одной, кто бы от нее не пострадал. И странно: после каждой новой проделки девочки любили ее только сильнее. Жертвы ее, правда, всякий раз роптали, но все остальные твердо вставали на сторону Альрауны. Фройляйн Беккер поделилась с тен Бринкеном массой подробностей, и несколько самых показательных случаев он записал в свой гроссбух.

Бланш де Бонвиль возвратилась с каникул у родственников в Пикардии, где по уши влюбилась в своего родственника, кузена. Она написала ему из Спа, и мальчик ответил по адресу: «Б. д. Б., до востребования». Но потом, очевидно, он нашел себе новый интерес, и письма приходить перестали. Альрауна знала, в чем дело, знала и маленькая Луизон. Бланш была, конечно, безмерно несчастна и плакала целые ночи напролет. Луизон сидела рядом и старалась ее успокоить. Альрауна же заявила, что утешать вовсе не нужно; кузен изменил ей, и Бланш должна умереть от несчастной любви. Это – единственное средство доказать изменнику его преступление, ибо всю жизнь он будет мучиться угрызениями совести. Она привела много известных примеров, где отвергнутые возлюбленные поступали именно так. Бланш согласилась умереть, но не знала, как это сделать: несмотря на горе, она была все-таки весела и обладала превосходнейшим аппетитом. Тогда Альрауна заявила, что Бланш должна покончить с собой. Она порекомендовала кинжал или револьвер, но ни того ни другого не нашлось. Выпрыгнуть из окна Бланш тоже не соглашалась; не хотела она ни заколоться булавкой от шляпы, ни повеситься – ее устраивало только отравление. Альрауна охотно подхватила идею. В маленькой аптечке мадемуазель де Винтелен стоял пузырек с лизолом. Луизон стащила его, но там, к сожалению, оказалось немного, и Луизон пришлось укрепить сей раствор фосфором, обточенным со спичек из двух коробков. Бланш написала несколько прощальных писем: родителям, начальнице и своему неверному возлюбленному. Потом безутешная выпила лизол со спичечными головками – страшную гадость на вкус. Для верности Альрауна заставила ее проглотить еще две пачки иголок. Сама она, правда, не присутствовала при самоубийстве, а под предлогом необходимости сторожить дверь вышла из комнаты, но предварительно заставила Бланш поклясться на Распятии, что она выполнит все в точности. Когда наивную бедняжку де Бонвиль заставили согнуться в три погибели первые кишечные корчи, Луизон, со слезами наблюдавшая за экзекуцией все это время, с криком выбежала из комнаты и помчалась за начальницей.

Бланш де Бонвиль не умерла. Опытный врач дал ей хорошее рвотное, так что лизол, фосфор и все иголки вышли обратно. Но девочка долго лежала в постели и тяжко страдала от последствий собственной глупости. Все жалели ее, утешали как только могли, исполняли любые ее желания. Но она хотела лишь одного – чтобы не наказывали ее подруг, Альрауну и маленькую Луизон. Она просила и умоляла до тех пор, пока начальница не пообещала ей этого, и в том числе поэтому Альрауну не исключили из пансиона.

Очередь была за Хильдой Альдекерк. Она очень любила берлинские пирожные; их обычно покупали в немецкой кондитерской на площади Рояль. Она хвасталась, что может съесть двадцать штук, а Альрауна дразнила ее, говоря, что уж с тридцатью-то ей ни за что не справиться. Они заключили пари: кто проиграет, тот и заплатит за все пирожные. Хильда действительно выиграла, но заболела и две недели пролежала в постели.

– Самка проглота! – припечатала ее Альрауна тен Бринкен. – Поделом тебе.

С тех пор все девочки повадились называть пухленькую Хильду «самкой проглота». Та сначала плакала, но потом привыкла к прозвищу и стала наконец самой верной подругой Альрауны, совсем как Бланш де Бонвиль.

Лишь однажды, по словам фройляйн Беккер, Альрауна была наказана – и, что всего удивительнее, безусловно несправедливо. Как-то ночью учительница французского языка выскочила в ужасе из своей комнаты, разбудила весь дом криком и заявила, что на перилах ее балкона сидит белое привидение. В комнату зайти никто не решался. Разбудили наконец портье, и тот, вооружившись огромной дубиной, вошел в комнату. «Белое привидение» оказалось Альрауной – та спокойно сидела там в ночной сорочке и широко распахнутыми глазами смотрела на полную луну за окном. Как она пробралась туда, добиться от нее было невозможно. Начальница сочла поступок злой проделкой, но впоследствии выяснилось, что девочка действовала, очевидно, в приступе лунатизма. Удивительным казалось и то, что Альрауна послушно снесла наказание и очень добросовестно выполнила его – ее заставили после обеда переписать несколько глав из «Приключений Телемака[17]».

Фройляйн Беккер заявила тайному советнику: «Боюсь, ваше превосходительство, что вы не увидите много радости от своей дочки».

На это тайный советник ответил: «Я с вами не согласен. До сих пор я был ею очень доволен».

Два последних года Альрауна не приезжала домой на каникулы. Советник позволял ей отдыхать вместе с подругами: один раз – в Шотландии с Мод Макферсон, потом – с Бланш и ее родителями в Париже, наконец – с обеими сестрами Роденберг в Мюнстерланде. Точных сведений о поездках Альрауны он не имел, но представлял себе, что́ она, верней всего, в это время вытворяет. Он с удовольствием думал о том, что существо, созданное по его замыслу, распространяет свое влияние все дальше и дальше. В газете он прочел, что в то лето, когда Альрауна была в Больтенгагене, лошади из конюшни старого графа Роденберга брали один приз за другим. Далее он узнал, что мадемуазель де Винтелен получила весьма нежданное наследство, давшее возможность закрыть пансион: новых учениц она больше не принимала и решила только довести до конца образование тех, кто уже есть. И то и другое он приписал присутствию Альрауны и был почти убежден, что она принесла богатство и в другие дома, где жила: и в монастырь в Нанси, и Макферсонам в Эдинбурге, и дому де Бонвиль на бульваре Осман в Париже: так трижды искупила она все свои злодеяния. Он считал, что все эти люди должны быть благодарны его ребенку; его не покидало чувство, словно созданное им существо щедро разбрасывает розы на жизненном пути тех людей, кому улыбнулось встретиться с ним. Он засмеялся, когда ему пришло в голову, что розы эти – не без острых шипов, способных весьма болезненно ранить.

Он как-то спросил фройляйн Беккер:

– Скажите, а как дела у вашей матушки?

– Спасибо за интерес, ваше превосходительство, – ответила та. – Матушке, право слово, не на что жаловаться. В последнее время ее сырная лавка имеет успех.

Тайный советник только заметил: «Вот видите!» – и отдал распоряжение, чтобы с этого дня сыр покупался исключительно у фрау Беккер на Мюнстерштрассе: и рокфор, и эмменталь, и выдержанный голландский.