Содержание империи обходилось метрополии на удивление дешево – менее 1% валового внутреннего продукта Франции. Бóльшая часть этих средств шла на армию, хотя основные расходы на военную и колониальную администрацию несло само колонизированное население через различные налоги и поборы. В африканских колониях Франции колонизация, по сути, стала «бременем черного человека».

Значительную часть колониальных войск на самом деле составляли местные рекруты. После создания в 1831 г. Иностранного легиона в 1830–1840-х гг. были сформированы североафриканские части зуавов (пехота) и спаги (легкая кавалерия, на фото – окрестности Фюрна в Бельгии, 1914), а в 1857 г. – сенегальские стрелки, набиравшиеся по всей Западной Африке. Эти формирования воевали во всех уголках империи и участвовали в обеих мировых войнах

Большинство приобретенных в конце XIX в. колоний не считались пригодными для массового заселения европейцами. Для них государство разработало систему, напоминавшую протекторат: горстка французских чиновников управляла многомиллионными обществами, где большинство жителей за всю жизнь так и не видели ни одного француза или француженки. Как и в Алжире, колониальная администрация защищала гражданские и политические права привилегированного меньшинства, обладавшего статусом граждан. С 1887 г. подавляющее большинство колониальных подданных подпадало под действие туземных кодексов, созданных по алжирскому образцу.

Медицина и империя

Институт Пастера, центр медицинских исследований в Париже, был основан в 1888 г. и назван в честь великого ученого. Он открыл филиалы в колониях: в Кохинхине (1891), Северной Африке (1894), на Мадагаскаре (1898), а позднее – в Дакаре и Гваделупе (оба в 1924 г.). Медицинское обслуживание обнажало двойные стандарты французской империи. Институты в основном занимались профилактикой болезней среди европейских колонизаторов, а не решением более масштабных проблем здравоохранения колонизированного населения.

Ограничивая права граждан в колониях, Республика придерживалась либеральной политики в отношении интеграции иностранцев в самой метрополии. Закон о натурализации 1851 г. был усилен в 1889 г.: теперь полные гражданские права получали дети иммигрантов, родившиеся во Франции. Основными бенефициарами стали европейцы – итальянцы, испанцы, бельгийцы и швейцарцы. Такой гостеприимный подход объяснялся тревожным снижением рождаемости во Франции. Особенно беспокоило это на фоне стремительного роста населения в других индустриальных державах. С 1871 по 1911 г. население Франции увеличилось менее чем на 10%, тогда как у ее главного соперника Германии – на угрожающие 60%.

Относительно либеральная иммиграционная политика столкнулась с серьезным вызовом в 1880-х гг., когда начали прибывать евреи-ашкенази, спасавшиеся от антисемитских погромов в России и Восточной Европе. К 1914 г. во Франции обосновалось около 100 000 таких беженцев, значительная часть – в Париже. Именно тогда в истории современной Франции иммиграция впервые стала восприниматься как «проблема».

Для Республики ключевым был вопрос интеграции. Смогут ли иммигранты стать добровольными и активными членами национального сообщества в понимании Ренана? Лакмусовой бумажкой теперь служило не место рождения или бюрократические формальности, а поведение. Многие еврейские переселенцы, готовые интегрироваться во французское общество, стремились при этом сохранить язык идиш и свою культуру. Ситуацию осложняло псевдонаучное расовое профилирование, относившее ашкенази к «низшей расе». Под угрозой оказался и принцип секуляризма. Антиклерикальные республиканцы считали глубокую религиозность препятствием для истинного патриотизма – в чем уже убедились на собственном опыте многие католики и мусульмане.

Правая популистская пресса разжигала страсти. Стенания об иммиграции перемежались обвинениями в том, что республика попала в кабалу к еврейским дельцам и банкирам. Эта антикапиталистическая, антисемитская риторика находила отклик у многих рабочих, видевших в иммигрантах конкурентов на рынке труда. Правый фланг прежде контролировали реакционные католические семьи аристократов и землевладельцев. Теперь же он начал привлекать массы. Правые организации вроде «Аксьон франсез» пристрастились к уличным потасовкам. К рубежу веков правые силы возродились и приобрели популистский характер, эксплуатируя антисемитские и ксенофобские штампы.

Альфред Дрейфус (1859–1935), еврей из Эльзаса, вступил во французскую армию после того, как его родина отошла к Германии в результате Франко-прусской войны. Он стойко перенес сфабрикованное обвинение, в том числе и заключение в тюремной колонии на острове Дьявола в Гвиане (на фото – 1898 г.). Скромный и непритязательный, в 1914 г. он добровольцем вернулся в армию в возрасте 55 лет и участвовал в битве при Вердене в 1916 г.

Антисемитизм стал болевой точкой французской политики в связи с так называемым делом Дрейфуса 1894–1906 гг. – судебной расправой реакционного военного истеблишмента над еврейским офицером Альфредом Дрейфусом, ложно обвиненным в шпионаже в пользу Германии. Справедливость восторжествовала лишь после того, как в 1898 г. писатель Эмиль Золя выступил со знаменитым страстным обличением преследователей Дрейфуса в статье «Я обвиняю», опубликованной в газете «Орор», редактором которой был радикальный политик Жорж Клемансо.

Дело дрейфусаров возглавила Лига прав человека – новая общественная организация, добившаяся помилования Дрейфуса и его восстановления в армии. Но этот эпизод вошел в мировую историю как вечный символ несправедливости. Он также стал поворотным моментом в истории Франции, когда риторика прав человека вновь заняла центральное место в республиканской идеологии.