День оставил после себя послевкусие лёгкости и веселья. Давно я не был просто собой — курсантом-первокурсником восемнадцати лет, а не князем, ответственным за спасение этого мира и всего человечества. Я смеялся, дурачился, подкалывал друзей и получал от этого неподдельное удовольствие. За саму возможность передышки я был безмерно благодарен Петру и Павлу: ведь даже на несколько часов сбросить с плеч груз ответственности было бесценно.

После горячих источников мы переместились сразу в особняк к Петру. Уже давным-давно стемнело, и ребята, вымотанные предыдущим марш-броском и сегодняшним активным днём, отправились отдыхать. Нам же с Эсрай предстояло определить точное местоположение тюрьмы Уинен и попытаться переместить её со дна чаши Байкала в моё собственное Ничто. Честно говоря, я слабо представлял, что супруга собирается делать, но тем интереснее было за ней наблюдать.

Эсрай могла быть наивна в вопросах отношений, но в части владения своей силой она оставалась одной из сильнейших магически одарённых существ из тех, кого я знал. Ведь она имела другую природу, в отличие от нас и даже демонов.

Мы добрались на химерах до пятачка, вздыбленного ледяными иглами, и начали наматывать вокруг него круги. Эсрай выискивала что-то, я же просто не мешал. Когда над нами разошлись облака и на небе засияла почти полная луна, заливая своим серебряным светом пространство и делая озеро похожим на владения Снежной Королевы, Эсрай наконец вскрикнула: «Нашла!» Как ни странно, сместилась она не в центр пятачка, а ближе к глубинному краю окружности. А после я заметил, как у супруги менялась плотность тела.

Я уже знал, что в минуту опасности Эсрай вполне была способна придать коже чрезвычайную плотность, а возможно, даже и более высокую, чем у серебра, превращая себя в застывший саркофаг и замедляя все процессы жизнедеятельности. Но противоположного процесса я ещё не видел. Сейчас супруга больше напоминала энергетический сгусток, плавно растекающийся по лунному лучу, смешивающийся с ним и за счёт этого беспрепятственно проходящий сквозь прозрачный ледяной барьер, сковавший поверхность Байкала.

— Не теряй меня, я скоро! — донёсся до меня эхом серебристых колокольчиков голос супруги, прежде чем та окончательно ушла под лёд.

Луна же, будто чувствуя необходимость, увеличила яркость на тон. Как это произошло, мне сложно представить: вот только что всю округу заливал бледный серебряный свет, а в следующий момент яркость возросла, и я смог различить даже подлёдные пузырьки воздуха, застывшие внутри торосов.

Я успокоил крылогрива, потерявшего свою всадницу и не понимавшего, куда она запропастилась, и принялся кружить над пятачком, размышляя над тем, что скоро по человеческим меркам и по альбионским могут быть совершенно разными величинами. Если духи могли жить тысячелетиями, то их «скоро» и несколько лет могло означать, тогда как у людей…

Последняя мысль оборвалась, ведь всё моё внимание переключилось на погоду. Я вглядывался в ночное небо и костерил на чем свет стоит легион снежных туч, со всех сторон обступивших луну.

Хватило всего лишь пары минут, чтобы тучи окончательно затянули диск луны, и луч, по которому Эсрай пробиралась в глубину озера, рассеялся. Минуты неумолимо отсчитывались. А облака всё не заканчивались. Прикинув, что я могу сделать, я попытался в воздухе сотворить аналог лунного столба, по которому Эсрай опускалась в глубину, словно по канату. Но моя яркость ни в какое сравнение не шла с яркостью природного светила. Судя по всему, ясная погода закончилась, и небо решило отыграться у магического шторма природным снежным бураном.

Я выругался и открыл портал обратно в усадьбу Усольцевых. Пришлось ещё пять минут потратить на то, чтобы отыскать спальню Петра, растормошить его и попросить:

— Петь, срочно нужна твоя линза.

— А? Что? Куда? — пытался проснуться и начать думать связно Пётр, протирая глаза кулаками.

— Линза, Петя, нужна твоя линза. Нужно увеличить яркость светового столба, ибо моих иллюзорных способностей на это не хватает.

— Сейчас! — наконец встряхнулся Пётр, при этом на моих глазах, сложив ладони лодочкой, сконденсировал в них горсть воды, тут же умылся и вытерся краем одеяла. — Я готов!

— Оденься, — посоветовал я Петру. — На улице холодно.

Тот лишь криво улыбнулся:

— Всё равно не поможет. Чтобы линза сработала, мне надо вообще распластаться на ледяном покрове: связь со стихией должна быть максимальной. Может, когда-нибудь это изменится, но пока только так. Так что смысла нет.

Я открыл портал примерно в то место, где Эсрай ушла под лёд. Крылогрив, оставленный на всякий случай наматывать круги над вздыбившимся пятачком, нервничал и клекотал, переживая за всадницу.

— Куда должен быть луч направлен? — деловито уточнял Петя задачу.

— Под лёд, — указал я пальцем нам под ноги.

— А зачем? — пытался понять Павел смысл наших действий.

— Потому что где-то там Эсрай. И, чтобы выбраться наружу, ей нужен свет.

Пётр протяжно выругался, быстро скидывая с себя холщовую рубашку и штаны. Он улёгся на лёд голым телом, раскинув руки и ноги на манер морской звезды.

— Делай, — скомандовал он.

Я поднялся в небо и создал слабый аналог того светового столба, по которому Эсрай пробиралась вглубь, при этом наблюдая, как магический фон вокруг Петра начинает искрить маленькими разрядами. Они хаотично вспыхивали и гасли, постепенно упорядочиваясь, то стягиваясь к телу Петра, то расходясь во все стороны. Мне это почему-то напомнило биение сердца: сперва притягивающее кровь, после выталкивающее. В какой момент вокруг Петра организовалась линза, я так и не понял, но, направив луч света прямо ему в грудь, из тончайшего светового столба подо льдом вспыхнуло, будто маленькое солнце, освещая разом весь пятачок с торосами.

Но что-то подсказывало мне, что этого был мало.

— Петь, ты можешь примерно определить глубину проникновения света?

Он молчал секунд пять, а после ответил:

— Метров двести, не больше.

— Как добить глубже?

На сей раз Пётр молчал дольше, и уверенности в его голосе при ответе стало ещё меньше:

— Цвет светового столба поменять, чтобы вода уменьшила поглощение света и на глубине тоже как линза работала… Попробуй сине-зелёный луч дать, как цвет морской волны.

Выбора у меня особого не было. Я помнил, что Эсрай спускалась по лунному лучу, но у меня в предках духа Луны не затесалось, потому приходилось работать с чем Хаос послал.

Я сменил окраску луча, отстранённо отмечая, как яркая вспышка света у поверхности преобразовалась во всё утончающийся луч сине-зелёного цвета, вокруг которого бурлили пузырьки воздуха.

Но поддержание непрерывности луча было не единственной моей задачей. Я пытался в магическом спектре отыскать хотя бы искру силы супруги под водой. Вглядывался пристально, до рези в глазах, и моя внимательность была вознаграждена метрах в пятистах от берега. Где-то на середине между Петром и скальным берегом Байкала вспыхнула искра магии супруги и вновь начала затухать.

— Петя, на девять часов от тебя, условная середина между тобой и берегом! Смещай линзу туда, она там!

Пётр, даже спросонья, быстро отреагировал на мои команды, мигом перемещая линзу в сторону берега.

— Корректируй с воздуха, мне не видно! Это и так предел! — прохрипел Усольцев, и ориентируясь на мои команды смог расположить линзу примерно в той точке, где я заметил супругу.

Свет стал ярче, а ещё спустя пару мгновений послышался треск льда, брызнувшего в разные стороны, как после взрыва, а после на ходу уплотняясь из энергетического сгустка в альбионское тело, на берег выползла практически потухшая в магичеком спектре Эсрай. Я тут же рванулся к супруге, обнимая её и закидывая на себя, чтобы до конца вынуть её из ледяной трещины. Мало ли, вдруг льды сомкнутся.

— Что случилось? Как тебе помочь?

Та разлепила посиневшие, потрескавшиеся губы, но так ничего не ответив, потеряла сознание.

Я выругался, схватил жену в охапку и перенёсся порталом ко всё ещё лежащему на льду, не шевелящемуся Петру. Увидел, что тот попросту примёрз и разглядывает низкое небо с равнодушным спокойствием.

— Петя, ты живой?

— Живой, — хмыкнул тот. — Только примёрз самую малость. Как теперь отодраться, не оставив часть шкуры здесь, плохо представляю.

— Вот так, — тихо произнёс я, открывая горизонтально зеркало портала буквально в нескольких сантиметрах под Петей, с точкой выхода посреди их столовой. Глыба льда с примёрзшим к ней Петром с грохотом упала на мраморные плиты пола. А следом и мы с Эсрай оказались в тепле, пройдя сквозь портал.

В тепле усадьбы лёд начал стремительно таять, и уже спустя пару минут Петя, забыв о собственных злоключениях, взирал на Эсрай. Скулы у той заострились, а на теле стали видны подобия порезов, будто кто-то или что-то едва ли не рассекло её жерновами. Что было ещё страшнее, так это наличие разрезов в структуре энергоканалов.

Я пытался быстро сообразить, чем помочь супруге, и на ум приходило всего два варианта, один из которых мог осуществить я, другой — если повезёт — Пётр.

— Петь, серебро в доме есть? Я всё возмещу.

Тот задумался, после кивнул:

— Сейчас принесу.

И пока Пётр выгребал из ящиков деревянных резных комодов всё имеющееся у Усольцевых серебро, включая ложки, вилки, всевозможные кубки, подносы, чаши, я решил проверить свой способ, уже однажды опробованный на умирающих Инари и Леонтьеве, находившихся в плену у Светлова.

Я попытался плеснуть на жену благословением магии Рассвета, но то ли полночь ослабила магию, то ли природа супруги, отличная от человеческой, сыграла со мной злую шутку, но ожидаемого действия, где на Эсрай затянутся раны и она, бодрая и свежая, очнётся, не произошло. И тогда я запел, вспоминая недавний гимн на всенощной литургии, повторяемый за Альбом. Кажется, орденцы пели не просто так, а помогая концентрировать силу в определённом эгрегоре для выполнения нужных им задач.

Спустя пять минут вокруг Эсрай лежали груды серебряной посуды, а я саднящим горлом надрывался, проливая сквозь пение конструкт восстановления из арсенала магии Рассвета. Всё вместе сработало: серебро на наших глазах плавилось, растекаясь ручейками и, словно живыми змеями, вливалось в тело Эсрай, постепенно залатывая раны. Я же по большей части работал с энергетической структурой и там, где виднелись разрывы, восстанавливал их с помощью пения. Получалось, признаться, плохо, но хотя бы как-то получалось, и на том я был благодарен.

Спустя полчаса от столового серебра Усольцевых не осталось и следа, зато Эсрай стала выглядеть не бледной копией себя, а просто уснувшей и чрезмерно растратившей свой энергетический ресурс магичкой.

— Петь, клянусь, верну всё, — тихо пробормотал я, удерживая супругу на руках и осознавая, что это могло быть фамильное серебро рода, собиравшееся не одну сотню лет, и как просто Усольцев с ним расстался.

— Не обижай меня, Угаров, а? — тихо отозвался Петя. — Вы вообще-то мои проблемы приехали решать. И пока единственные во всей империи, у кого это получается, и кто максимально приблизился к разгадке. Так что, выбирая между нормальной жизнью и столовым серебром, я выберу жизнь. А что стряслось-то?

— Если бы я знал, Петя. Если бы я знал.

Я создал несколько шуб и плотнее обернул в них супругу, ведь по температуре тела она не сильно отличалась от льдов Байкала, из-под которых мы её едва вытянули.

— Смысла нет лежать на мокром полу в столовой, — видимо, переняв от Павла привычку к рациональности проговорил Пётр. — Поднимись в ваши покои. Я могу прислать кого-то из слуг, чтобы понаблюдали за Эсрай, пока ты поспишь. Всё, что могли, мы сделали. Может, вам просто нужно отдохнуть и выспаться. Утро вечера мудренее.

— Не нужно слуг, — покачал я головой. — Я сам посторожу.

Взяв супругу на руки, я отправился на второй этаж по широкой резной деревянной лестнице.

* * *

Тоскана, палаццо Питти,

резиденция герцога Лотарингии

Декабрьские сумерки опустились на Флоренцию быстро и бесшумно, затянув небо над Арно тяжелыми сизыми тучами. В кабинете Франца-Стефана, герцога Лотарингского и по совместительству иерарха ордена в Тоскане, было тепло и тихо: в камине, сложенном из серого тосканского камня, потрескивали дрова, отбрасывая на стены, обитые тёмно-красным шёлком, пляшущие отблески пламени. Воздух был пропитан едва уловимым запахом лимонного масла, которым слуги натирали мебель. За высокими окнами, выходившими в сад, чернели голые кипарисы, и ветер гнал по мраморным плитам террасы редкие капли начинающегося дождя. Герцог сидел за массивным столом орехового дерева и в который раз перечитывал письмо от Триарха Секундуса, полученное утром.

Триарх просил отобрать десятку перспективных братьев из числа верных и преданных делу Ордена людей и троих, которые, по мнению Франца-Стефана, заслужили продвижение по внутренней церковной иерархии на ступень иерарха. Причина была очевидна: Австро-Венгрия быстро теряла сильнейших своих иерархов и боевые соединения из-за налётов русских.

После неудачного призыва ледяного элементаля и убийства брата Астерия структура Ордена в Австро-Венгрии стала трещать по швам. Брат Бризе оказался тем ещё злопамятным сукиным сыном и мстил всему крылу Ордена, выбивая сильнейших его представителей одного за другим.

Закономерным было, что Орден уже готовил симметричный по силе и сокрушительности ответ, дабы смести не только русских орденцев, но и вдруг взявшегося им помогать исподволь юного феникса. Однако же, боевая операция и кадровые вопросы шли рука об руку. Освобождавшиеся места в иерархии нужно было заполнять. Встал вопрос: кем?

У иерарха Тосканы имелась папка с личными делами своих братьев, в которой числился десяток имён наиболее талантливых, верных, перспективных. Фаворитом среди этого десятка всегда был брат Секстус, его личный поверенный, умудрявшийся выполнять поручения любой сложности — разве что, кроме последнего, в Каракумах. Даже вспылив и приказав брату Секстусу сгинуть с глаз долой, Франц-Стефан продолжал исподволь наблюдать, как себя поведёт его слуга. Тот же выполнял собственные обязанности с тем же рвением, что и до того, чем вызывал молчаливое удовлетворение своего патрона.

Несомненно, брат Секстус, как никто иной, заслуживал продвижения и развития. Но иерарху Тосканы не хотелось терять подобный результативный инструмент. И если с позиции одного из руководителей в структуре Ордена он должен был отбирать лучших из лучших, то как аристократ и человек при власти не желал делиться собственными активами. Ведь переведи брата Секстуса на ступень выше — и выполнять поручения герцога он уже не сможет. А что уж греха таить, сам герцог, благодаря исполнительности брата Секстуса, неплохо продвинулся по церковной лестнице.

Поэтому, ещё раз взглянув на личное дело собственного поверенного, иерарх решил схитрить. Он взял папку с личным делом брата Секстуса, вынул оттуда реальное досье всех успешных деяний своего поверенного и заменил его на менее результативный аналог, где отображена была от силы треть реального послужного списка. Полюбовавшись на дело рук своих, Франс-Стефан аккуратно переложил папку с первого места на последнее, десятое, продвинув к вершине других братьев. Так вроде бы и рекомендации Ордена Патриарха выполнил, и себя не лишил инструмента. Герцог откинулся на спинку кресла, удовлетворённо побарабанил пальцами по столешнице и потянулся к серебряному колокольчику, чтобы вызвать секретаря.

* * *

Я не спал всю ночь, сидя на жёстком стуле с высокой резной спинкой, придвинутом вплотную к нашей кровати. В комнате, выделенной нам в особняке Усольцевых, было тепло и тихо: за окном занимался серый декабрьский рассвет, и морозные узоры на стёклах казались нацарапанными чьей-то невидимой рукой. В печи, сложенной из глазурованных изразцов, ещё теплились угли, и по комнате разливалось сухое, почти домашнее тепло. Пахло смолистой хвоей, от которой у меня, кажется, начала кружится голова.

— Спать надо больше! — пожурил меня Войд. — И голова кругом идти не будет.

— В следующей жизни отосплюсь, — устало ответил я.

— Если будешь так жить, следующая жизнь наступит раньше, чем начнётся вторжение Таджа! — продолжал укорять меня мой астральный подселенец.

— С чего это ты вдруг стал таким заботливым? — поддразнил я Войда и тут же сам ответил: — Ах да, сохранность моего тела есть заодно и гарантия твоей жизни. Пардон, забыл!

— Тьфу на тебя, окаянный! Я к нему со всем сердцем, а он… — делано ударился в трагизм Войд, но тут же вновь стал серьёзным: — Зазноба твоя в себя приходит!

Ресницы Эсрай дрогнули раз, другой, как у человека перед пробуждением. Я же ещё раз проверил её состояние, особенно по части энергетических каналов, срощенных магией Рассвета. Грубовато получилось, что ни говори, но в имеющихся ограниченных средствах и ресурсах это было лучшее, на что я был способен.

Когда супруга открыла свои фиалковые глаза и взглянула ими на меня, то сперва даже не поняла, где находится. Пара долгих секунд ушла на то, чтобы взгляд сфокусировался на моём лице; затем она несколько раз моргнула, зажмурилась, и в следующее мгновение глаза её широко распахнулись. Далее последовала тирада на альбионском, из которой я понял лишь отдельные загибы — настолько сочными и цветастыми они были. А уж кому и чего она желала в подробностях, даже переспрашивать не стал.

— Объяснишь, что случилось вчера?

— Объясню, куда же я денусь, — хмыкнула супруга. Она попыталась подняться на руках, сев на кровати, но тут же рухнула обратно, бессильно уронив голову на подушку. — Да что ж за состояние такое? Будто меня палками били. Хотя, судя по тому, что я ощутила на себе, мои предположения недалеки от истины.

Эсрай принялась рассказывать. Оказалось, что, когда она по лунному лучу спускалась всё глубже, то где-то на середине пути уже почувствовала присутствие Уинен. А потому ускорилась, имея в виду нестабильную погоду и возможность того, что луну скроет за облаками. Именно скорость сыграла с ней злую шутку. В спешке она умудрилась пересечь незримую черту, с момента пересечения которой тюрьма Уинен стала работать, словно ловушка или магнит для неё.

— Уж не знаю, кто строил это место, но оно явно отличается от моей тюрьмы. А возможно, просто было рассчитано как приманка для других альбионцев, которые попробуют освободить свою королеву. Меня-то освобождать пришёл ты, а альбионской крови в тебе нет ни капли. Может, поэтому на тебя такая функция не сработала. Я же просчиталась. Меня, словно невольницу на рынке, пытались спеленать щупальцами и чуть ли не переселить в камеру к Уинен. Отбивалась я, как могла, и даже, кажется, успела пересечь порог воздействия, после которого атаки тюрьмы стали ослабевать. Но тут, как назло, луч начал истончаться, дребезжать, погружая меня во мрак и отрезая дорогу обратно на поверхность.

Она перевела дыхание, прикрыв глаза. Я подал ей стакан с водой, и она, сделав несколько маленьких глотков, продолжила:

— В нормальном, здоровом состоянии удерживать изменённую форму, хоть в серебряном саркофаге, хоть в энергетическом сгустке, я могу достаточно долго. Но после того, как мне пришлось потратиться на отражение атаки тюрьмы, силёнок у меня осталось прискорбно мало. А потом ещё и луч пропал окончательно. Там, на глубине, тьма стоит кромешная. Я пыталась определить направление, точно понимая, что вниз мне нельзя. Но интуитивно выбираться наружу без света, сам понимаешь, это всё равно что бродить слепому по лабиринту, руками ощупывая стены. Времени на это должно было уйти неприлично много.

Я слушал её, не перебивая, и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение на самого себя за промедление. За то что не узнал заранее, как она будет проникать на глубину, и не перестраховался, сразу взяв с собой Петра.

Она словно прочитала мои мысли и улыбнулась краешком губ:

— Один раз направление я определила по вспышке. Но она была столь слабая, что практически не дошла до меня. Я чуть откорректировала свой маршрут и попыталась пробиться наверх. Силы таяли, а в нормальное тело было не вернуться, это была бы гарантированная смерть от давления. Но потом сияние, пусть и не лунное, а искусственное, прошило воду тонким лучом, достав до меня. Скорость подъёма увеличилась, но когда я попробовала подлечиться от этого света, у меня ничего не вышло — другая природа. Поэтому просто благодаря ему, как маяку, выбиралась наружу. А потом свет начал гаснуть, и я запаниковала, что останусь одна, так и не выбравшись, меняя одну тюрьму на другую. Я собрала последние силы и ударила чистой энергией перед собой, пробивая ледяной панцирь на пути к свободе. Даже успела увидеть тебя, прежде чем потеряла сознание от истощения и облегчения. Спасибо.

Жена прижалась лбом к моему плечу. И это был гораздо больший жест для меня, чем объятия или поцелуи. Это был жест признания слабости и доверия. Я обнял её и поцеловал в лоб.

— Запомни: что бы ни случилось, я тебя не брошу. И даже если я отступлю на время, это значит, что я собираю ресурсы и перегруппировываю силы, чтобы вытащить тебя из любой задницы. Где бы ты ни оказалась.

Мы посидели в обнимку несколько минут. В комнате стало совсем светло: серый рассвет сменился белёсым дневным светом. Где-то в глубине дома послышались приглушённые шаги, слуги начинали утреннюю суету.

Я же подвёл итог ночной вылазки.

— Тебе теперь приближаться к саркофагу противопоказано, — резюмировал я.

— Верно, — согласилась супруга. — Но, по идее, если мы сразу возьмём с собой Шанталь, на неё защита не должна срабатывать. Только активировать собственные способности в виде щита она должна будет в последний момент, чтобы не вмешиваться в мою магию, когда я буду пробивать ход в толще земли к саркофагу.

Я кивнул, принимая предварительный план, но поставил жёсткое условие:

— Сначала ты восстанавливаешь собственные кондиции, и только потом мы попробуем предпринять вылазку.

— А как же королева?

— Ничего с ней не случится. Тысячу лет сидела в тюрьме, и ещё несколько дней подождёт, — отмахнулся я.

— А ведь я слышала её, слышала её возгласы радостные. Она ведь тоже меня почувствовала. И ведь не предупредила, что есть такая функция у её тюрьмы, — задумчиво пробормотала Эсрай. — Сестрой звала, обещала немыслимые блага за спасение.

— Здесь два варианта, — принялся рассуждать я вслух: — либо она сама не знала, и ты первая альбионка, которая пыталась к ней пробиться, либо рассчитывала, что вам вдвоём в тюрьме будет не так скучно, а я за вами приду.

— Возможно, возможно, — пробормотала супруга. — Но она мне не нравится. Мутная она какая-то.

— Так она же Владычица морей, — у меня вырвался невольный смешок, — какой ей ещё быть? Наверняка ещё и солёная!

Эсрай тихо рассмеялась и откинулась на подушках, начав проваливаться в сон от слабости, а после встрепенулась. Между её бровей пролегла лёгкая морщинка.

— А мне приснилось или меня серебром лечили?

— Не приснилось, — покачал я головой. — Петя всё серебро родовое принёс, чтобы ты смогла восстановить тело.

Эсрай сперва насупилась, а после на лице её заиграла предвкушающая улыбка:

— Передай Пете, что я ему не только фамильное серебро восстановлю в том виде, которое было, но я от себя такой подарок сделаю, что такого ни у кого в Российской империи не будет.