А вот и бонус за 1000-е сердечко! Всем приятного чтения! Вы ЛУЧШИЕ!

* * *

За императором Австро-Венгрии закрылась дверь кабинета. Провожать его Али не стал. Однако, стоило тяжёлой створке из морёного дуба мягко, но неумолимо отделить его от гостя, в кабинете повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают угли в камине и как за окном, под порывами ветра, постукивает о стекло голая ветка жасмина. Звук этот, монотонный и раздражающий, словно отсчитывал секунды, оставшиеся до того момента, когда можно будет наконец дать волю чувствам.

Унижение было давно забытым чувством из коллекции когда-либо испытываемых Али, но приятным оно от этого не стало. Сильнейшего некроманта Российской империи только что щёлкнули по носу и прогнули.

Он продолжал сидеть в кресле, сжав пальцами подлокотники так, что побелели костяшки, и смотрел на закрытую дверь, за которой уже стихали шаги императора. Гнев клокотал где-то под рёбрами, но наружу не вырывался. Лишь желваки на скулах заходили ходуном да в глубине зрачков полыхнула и угасла болотная зелень. Признавать свои ошибки не хотелось, но и переложить всю ответственность на кого-то не выходило. Али сам просчитался: надеялся увидеть малолетнего сопляка, испуганного от обретения новой силы, не знающего, как с ней обращаться, а получил человека с гораздо большим кругом возможностей и недосягаемым положением.

В какой-то мере Франц-Фердинанд был прав: сдохни Селим на Орциусе в кремлёвском лазарете, австро-венгерский император выплатил бы виру, и ситуацию бы замяли, за малым не обвинив самого Селима в причинении вреда по неосторожности и малообразованности. Когда вопрос касался людей разного статуса, всегда правым оказывал тот, кто сильнее. А судя по тому, что Орциуса принялись принимать с распростёртыми объятиями в Кремле, с вероятностью в девяносто девять процентов Андрей Алексеевич настоятельно рекомендовал бы замять дело. Так что Керимова справедливо ткнули носом в разницу положений.

Но при этом некромант прекрасно отдавал себе отчёт: вся ситуация произошла исключительно по инициативе князя Угарова и под его контролем.

Если императору Али предъявить ничего не мог, то выскочка Угаров начал его безмерно раздражать. Взгляд некроманта упал на недописанное письмо, лежавшее на краю стола, и он, не читая, скомкал черновик, отшвырнул в камин, где бумага вспыхнула и сгорела, на мгновение озарив комнату. Одно дело — иметь отношения с Елизаветой Ольгердовной, признанным архимагом, пусть с пассивным навыком, не раз спасавшим людей на поле боя и водившим своих химер в атаку; эти отношения уже были проверены временем, как хорошее вино. И совсем другое — чувствовать себя уязвлённым по причине самоуправства восемнадцатилетнего мальчишки, который вдруг возомнил, что ему всё сойдёт с рук.

Али задумался. Он поднялся, подошёл к окну, отдёрнул тяжёлую штору, впуская в кабинет бледный декабрьский свет, и уставился на заснеженные дорожки кладбища невидящим взором.

А ведь совершенно не факт, что дело в мальчишке. Глава рода Керимовых принялся вспоминать все случаи встреч с князем Угаровым: уж больно несвойственным было его поведение для юнца, едва вступившего в половую зрелость. Этот был чертовски хитёр, легко втирался в доверие, обладал поразительными дипломатическими и переговорными талантами, а также феноменальной полезностью для императора, выполняя некие его тайные поручения. Да и от других представителей дворянства Керимов наслушался немало восторженных отзывов о князе.

В конце концов, Угаров — не золотая пектораль, чтобы всем нравиться, а ведь даже Светловы заткнулись после смерти Игната Сергеевича, заморозив противостояние с Угаровыми. Всё это наталкивало на мысль, что внутри князя Угарова живёт некто иной — хитрый и опытный.

Вспомнил Али и как Юрий стоял в подвале на допросе отца Франца-Фердинанда среди оживших пентаграмм. Во взгляде юнца страха не было. Так смотрят те, кто уже не раз заглядывал в бездну и знает, что бездна тоже смотрит в ответ.

Что там говорила княгиня о слиянии внука с горгом ради лечения… А был ли горг? Или использовали кого-то другого, подселив в мальчишку? Угаровы — химерологи, мало ли насколько глубоко они продвинулись в своём деле. Да и просто по незнанию и неосторожности призвать можно такое в тело внука, что дальше уже и вариантов откатить всё назад не оставалось. Уж ему ли не знать, как это бывает?

Притушив собственные гнев, обиду и злость на Угарова, Али Керимов сел писать приглашение на встречу. Он выводил ровные, чёткие строки, и скрип артефактного пера по бумаге был единственным звуком в кабинете. В некоторых вопросах старое воспитание брало верх даже над уязвлённым самолюбием. Этим случаем была честь и верность империи. Основной задачей некромантов была работа с покойниками и уничтожение одержимых тварей, срывавшихся с катушек и начинавших устраивать кровавые вакханалии. Если подобная тварь взрастилась прямо у трона в теле князя Угарова, оставлять её в непосредственной близости к императору было равносильно предательству.

Али отложил перо, промокнул написанное и, не выдержав, добавил в конце несколько строк от себя, дабы князь обязательно отреагировал и приехал.

Чем дальше размышлял Али, тем больше ему казалось, что тварь, сидящая внутри Угарова, не просто действует ему на благо, но ещё и активно влияет на императора. И не только на него, раз уж его собственный наследник и младший сын активно пляшут под дудку юного князя. И если уж на то пошло, против самих Угаровых у Керимова не было нареканий. Претензии у него были именно к той сущности, которая поселилась внутри Юрия. И вот с ней-то он и хотел свести счёты.

Пока же по щелчку пальцев в кабинете главы рода материализовалось две фигуры: костяной ворон получил в клюв приглашение и отправился в городскую резиденцию Угаровых, а Имельда, местная неупокоенная душа, выслушав приказ, поплыла сквозь стены сообщать Селиму о предстоящей поездке и сжатых сроках на сборы.

* * *

День, начавшийся со спокойного любования Байкалом, неожиданно превратился в один из самых ярких и безрассудных за последние недели. Впрочем, иначе и быть не могло, стоило нам сойтись одной компанией. Выкатившись из-за стола на мороз, мы взбодрились. Усталость схлынула, уступив место лёгкому, мальчишескому азарту. В воздухе пахло снегом и хвоей, лёд под ногами звенел, а вокруг, насколько хватало глаз, простирался величественный Байкал, прозрачный и живой даже под зимним панцирем.

Пётр выдал нам особые коньки с удлинёнными носами для открытого льда, позволявшие безопасно проходить неровности и трещины. Себе он отточил их так, что они пели при каждом шаге. Катание началось, и очень скоро выяснилось: если для Усольцева лёд — родная стихия, а Паша держался в своём агрессивном, напористом стиле, будто собирался кого-нибудь впечатать плечом в торос, то я… я, судя по всему, на коньках не стоял ни в одной из жизней.

Мои попытки держать равновесие больше напоминали цирковое представление. Я то заваливался назад, то клевал носом вперёд, то, отчаянно взмахнув руками, уходил в такой занос, что из-под лезвий летела ледяная крошка. Падения мои отличались артистизмом и разнообразием: казалось, я задался целью удивить даже выросшего на Байкале Петра. Эсрай, наблюдавшая за этим с берега, рассмеялась и крикнула:

— Это в тебе раджпутская кровь сопротивляется льду! Если есть какой-нибудь вид спорта, связанный с песком, — вероятно, ты в нём должен быть прекрасен!

В конце концов моим максимумом стало проехать, держась за руки супруги, метров десять-пятнадцать без падения. Нет, Эсрай вполне могла поднять меня и на весу провести хоть над всем Байкалом, но это было ниже моего достоинства. Потому, сдавшись, я наблюдал за катанием с пригорка. Эсрай держалась на коньках уверенно, периодически помогая себе почти невидимыми крыльями. Паша рассекал по льду, как ледокол, снося всё на своём пути. А Пётр… Пётр был в своей стихии. Он не просто порхал по льду, он умудрялся в прыжке выполнять тройные обороты, приземляться на одну ногу и даже выкручивать сальто на коньках, что для меня было сродни чуду. На него залюбовались даже Эсрай с Павлом.

Когда Пётр, разрумяненный и счастливый, подъехал к нам, он предложил согреться. Вариантов было два: местная баня или горячие источники под Байкальском. Павел засомневался, что лететь к источникам далеко, но я уже прикинул маршрут. Решили не повторять марш-бросок, а добраться на химерах, сократив путь порталами. Шли караваном: сначала находили ориентир, затем я открывал зеркало портала, и мы прыжками, за четыре-пять перемещений, оказались у противоположной стороны озера.

— Куда дальше? — поинтересовался я у нашего местного штурмана.

— Левее, — Пётр указал направление рукой, — там земля парит. Сперва я даже не понял, что это такое, решив, что облака низко опустились к земле, чего при морозной погоде быть попросту не могло. Но Усольцев лукаво улыбался, и вскоре мы увидели каскад из четырёх бассейнов, спускавшихся с разлома к льдам Байкала. В верхней купели вода бурлила, выдавая кипяток; ниже, изливаясь по ледяным террасам, она постепенно остывала. Пахло слегка подгнившими водорослями, паром и мокрым камнем.

— Мы ничего не нарушим, вломившись на чужие земли? — уточнил я у Петра.

— Нет, это наши земли, — ответил тот.

Я не удержался и спросил, почему бы не устроить здесь термальную лечебницу — прибыль для рода была бы значительной.

Пётр мигом погрустнел:

— Мать предлагала это ещё деду, но тот видел призвание рода исключительно в военной службе на благо Отечества и запретил превращать семейное имя в имя дельцов.

— Служить Отечеству можно по-разному, — возразил я уже давно умершему деду друга. — В том числе и оздоравливая его подданных. А если добавить к этому программу протезирования ветеранов, которую мы скоро начнём, то горячие источники вполне могли бы стать центром восстановления после тяжёлых ранений.

За разговорами мы выбрали среднюю по температуре купель. Ребята остались в коротких шортах, я последовал их примеру, а Эсрай окунулась в плотной холщовой рубахе, прикрывавшей бёдра. Выглядела она, впрочем, не менее соблазнительно, чем без неё, и я в очередной раз порадовался, что ткань не просвечивает. Надо отдать должное Петру и Павлу, те отвели взгляды, когда Эсрай входила в воду, и дальше над поверхностью виднелась только её голова.

Мы сидели в горячей воде, болтали ни о чём, перекидывались шуточками, но скоро нега надоела. Всё началось с Петра, который вспомнил сказку про Конька-Горбунка и описанные там ванны для омоложения: холодная, кипяток и молочная. Оказалось, местные источники почти в точности повторяли эту схему.

— Кипяток, я вижу, — Павел показал подбородком на верхнюю купель. — Холодная тоже внизу, с чуть подбирающимся ледком. А что молоком считалось?

— Здесь летом реакция происходит в соседней ванне: то ли известняк разрушается, то ли ещё что — цвет получается похожим на молоко. Что же касается эффекта омоложения, он, правда, налицо. Дед у меня даже после того, как попал в инвалидное кресло, в купелях не брезговал ополоснуться, потому и прожил долго, не давая крови застояться. Может, повторим?

Павел недоверчиво взглянул на верхнюю купель, а после неожиданно для меня сказал:

— Без проблем. Только ты первый, Петь.

Я едва не расхохотался: надо же, наш оборотень перед чем-то спасовал. Эсрай вопросительно вздёрнула бровь, взглянув на меня, и я ответил ей задорной мальчишеской улыбкой. Она сразу предупредила, что пасует и лучше понаблюдает со стороны.

Мы выбрались и потопали по снегу и льду за Петром. Тот, наслаждаясь нашими недоверчивыми взглядами, поднял палец и произнёс:

— Рассказываю и показываю единственный раз. Вся штука вот в чём: в первой купели окунаемся ближе к перехлёсту на второй ярус, ныряем и выбираемся в жёлоб. По нему слетаем, словно на салазках, в ледяную купель. Жёлоб выходит к непосредственному краю перелива из третьей купели в последнюю, чтоб уж совсем не окочуриться и голой задницей в лёд не впечататься.

— А в нашу купель тоже какой-то хитрый способ добраться есть? — не вытерпел Паша.

— Есть, конечно. Ноги называются, — рассмеялся Пётр и тут же, солдатиком, прижав руки к телу, прыгнул с бортика в кипяток. Бурлящая вода вместе с паром скрыли его на мгновение. После чего Пётр выскочил алого цвета, словно варёный рак, забрался на небольшой ледяной жёлоб, оттолкнулся и прыгнул вперёд ногами, с заливистым хохотом летя вниз. Из ледяной купели он выпрыгнул сразу же, выдав тираду из непечатных выражений, и побежал что есть силы к нашему среднему бассейну. Окунувшись туда, он расплылся в блаженной улыбке.

Мы с Павлом переглянулись. Отступать было некуда. С громким ором мы сиганули сперва в бассейн с горячей водой, оттуда выбрались и по очереди рыбками нырнули, пересчитав задницами наросты льда в жёлобе, хоть и явно слегка подровненные магией Усольцева. А после ледяная вода напрочь выбила из лёгких дух, а из разума — любые адекватные мысли. Лишь вынырнув на поверхность, наши две глотки выдали забористую ругань, после чего мы ломанулись в купель к Петру. Оказавшись рядом, мы хохотали, как умалишённые.

Эсрай взирала на нас с улыбкой. Когда мы немного отсмеялись, я не выдержал:

— О чём думаешь? Уж больно взгляд у тебя красноречивый.

— Думаю о том, почему весь мир вас не понимает.

— Это кого «нас»? — не понял я сперва.

— Русских людей, населяющих Российскую Империю. У нас ведь как: чем спокойнее, предсказуемее, обыденнее и надёжней живём — тем счастливее. А у вас не так. У вас с надёжностью, привычностью, обыденностью приходит скука. Вы теряете вкус к жизни, а обретаете его лишь тогда, когда раскачиваете себя, словно маятник, до экстремумов, до шокового состояния: сначала очень плохо, затем очень хорошо. Всё ваше развитие — это прыжки из огня да в полымя. Из купели с кипятком в купель с ледяной водой, а после в молоко, до состояния стагнации, когда всем будет хорошо и спокойно. И пока вновь не начнётся цикл, в котором потомкам нужно будет прыгать сперва в кипяток, потом в лёд. А остальным вас просто не понять. Вы мыслите по-другому. Вы живёте на грани, когда лёгкие захлёбываются от восторга, когда кровь кипит в жилах, когда вы практически воспаряете, не имея крыльев. Только такую жизнь вы считаете прожитой, а серую, скучную, обыденную — за жизнь не считаете.

— Может, ты и права. Но мы такие, какие есть.

Я обнял супругу и, повернувшись к ребятам, подмигнул:

— Ну что, на ещё один круг?