Латиф Сафарович приходил в себя медленно, словно выныривал из вязкой трясины на поверхность. Первым вернулось ощущение непослушного тела, налитого свинцовой усталостью. Затем — слух: где-то рядом тихо, но отчётливо звучали голоса. Он лежал на чём-то мягком, укрытый тёплым одеялом, и воздух вокруг был сухим и прогретым, совсем не похожим на промозглую сырость проклятых болот.

Он с трудом разлепил веки и увидел перед собой незнакомую комнату: сводчатый потолок, стены, обитые тёмным деревом, тяжёлые шторы, за которыми угадывался серый декабрьский день, несколько артефактных светильников, дававших мягкий, приглушённый свет. Всё было добротным, но чужим. Последним, что он помнил, было кровавое болото, бывшая резиденция ханов Казани, и собственный голос, взывающий к Первородной Тьме. Выходило, что терял сознание он там, в проклятых землях, а пришёл в себя уже здесь.

А затем он увидел её. Семейное чудовище, преподавшее роду самый действенный и кровавый урок. Та, чьё имя в роду произносили только в самых крайних случаях. Сахиба-ханум выглядела чуть старше Алисы, его внучки. Латиф Сафарович решил, что он явно умер, ибо при любых других вариантах встретиться с аваторой Тьмы, погибшей пятьсот лет назад, у него не было возможности. Сердце, впрочем, билось ровно, и это биение отчего-то раздражало, мешая принять успокоительную мысль о собственной кончине.

Он слышал тихий разговор. Сахиба-ханум беседовала с кем-то, и этим кем-то, судя по голосу, была Алиса. Сквозь шум в ушах и слабость до него долетали вырванные из контекста фразы, но даже так можно было сделать определённые выводы.

— Но они же предатели, таким нет веры. Почему в Стамбуле вы не щадили, а здесь не спешите пройтись гребёнкой, вычистив всю гниль внутри собственной крови?

— Алиса, я и в Стамбуле уничтожала не всех подряд. Я, карающая длань, а не дура. Если пустить в расход всех, кто когда-нибудь лгал, предавал и интриговал, — людей в этом мире не останется. Нам даже Тадж не понадобится, мы сами уничтожим друг друга. Безгрешных нет. А в преддверии сама знаешь чего даже эти предатели есть не что иное, как ресурс. И, обложив их клятвами со всех сторон, поставив в стойло служения роду, я буду живым пугалом и напоминанием, что нихера у них не выйдет. А потом ещё и обучать их возьмусь, ибо чем сильнее совокупная мощь рода, тем больше шансов у нас выжить. В Стамбуле я уничтожала лишь отравленную ветвь, но отравленную не политическими интригами и предательствами, а отравленную в разуме. Тех, кто наслаждается кровью и болью, тех, у кого нормальные чувства извращены и которым в адекватном обществе места нет и быть не должно. Таких я и здесь уничтожу, даже будь они самыми тихими и благочестивыми с виду. Но сперва я дождусь пробуждения Латифа и обговорю с ним свои действия, ибо глава рода — он.

— А если он их пожалеет? Они же его сыновья.

— И сыновья, и внуки, и правнуки. Но ты, девонька, путаешь тенеманта с кем-то добрым и пушистым. Это для тебя сейчас Латиф — добрый дедушка, решивший едва ли не пожертвовать своей жизнью ради твоего спасения. А так-то, чтобы род тенемантов три десятка лет в узде удерживать, нужно быть не меньшей змеёй, а то и большей в собственном серпентарии. Так что не идеализируй Латифа, но и на быстро летящие головы с плеч дядьёв тоже не рассчитывай. Повторюсь: они — ресурс. Урок усвоил не только Латиф, урок усвоила ещё и я за пять веков. Ресурс, даже если он мне лично не нравится и вызывает желание убить, нужно беречь. Ибо, уничтожив всё мужское население рода в Казани за предательство, я собственную страну поставила на порог уничтожения. Ханство потеряло независимость потому, что я лично ослабила его, решив, что мне дано право карать и мстить. И вот во что всё это вылилось. Так что, Алисонька, не делай моих ошибок. Мстить за обиду, нанесённую тебе, можно и нужно, но мстить, закрывая глаза на ситуацию вокруг, и идти по трупам с мыслями «после меня хоть трава не расти» — нельзя.

Как ни странно, Латиф был полностью согласен с Сахибой-ханум. Из услышанного становилось понятно: кто-то из его сыновей предал его, едва не поспособствовав смерти мурзы. Положа руку на сердце, Латиф даже догадывался, кто это мог быть. Кандидатов имелось трое: Халиль, Рустам и Месхи, старшие наследники, которые считали, что отец уж больно зажился на этом свете, балансируя на грани безумия при постепенном слиянии с Тьмой. Им хотелось власти, статуса, почитания. Но только если Латиф в своё время участвовал в свержении отца по причине сумасшествия, дабы тот не натворил дел и род не попал в опалу, то его сыновья просто решили воспользоваться подвернувшимся случаем. Меру и степень их вины ещё предстояло определить. Если уж Сахиба-ханум проверила на извращение весь род Баязедов, то уж как-нибудь свою кровь, думалось Латифу, она тоже сможет проверить. А имея в руках подобный инструмент, а заодно и кладезь знаний и умений, было бы глупо впадать в крайности, жалея сыновей из отцовской любви. Сорняки нужно было выдёргивать с корнем, пока те не начали разрастаться. Иногда демонстративное уничтожение пары предателей проще компенсировать обучением остальных для восполнения силового ресурса, чем потом разгребать последствия.

— А вот это правильный ход мыслей, — неожиданно повернула лицо к нему и похвалила Сахиба-ханум.

Мысли она что ли читает? Хотя, если эта женщина умудрилась пережить смерть пятьсот лет назад, слившись с Тьмой, то уж чтение мыслей ей, наверняка, раз плюнуть.

Чтобы расставить все точки над «i», Латиф решил сразу высказать собственное непреложное отношение к происходящему:

— Я с удовольствием прислушаюсь к вашему мнению, Сахиба-ханум, и разделяю его полностью в части рационального использования даже предателей в роду. Но, как бы то ни было, выносить приговор и карать я буду собственной рукой. Довольно крови за вами.

Сахиба-ханум уважительно кивнула, соглашаясь с его условием. В её тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

* * *

Франц-Фердинанд в сопровождении охраны прибыл в резиденцию Керимовых ближе к полудню. Декабрьское солнце, пробиваясь сквозь низкие облака, окрашивало заснеженные лужайки в серебро, и тени от голых деревьев ложились на подъездную аллею длинными полосами. Резиденция Керимовых, выстроенная на окраине старинного столичного кладбища в сдержанном, почти аскетичном стиле, походила на крепость: высокие каменные стены, узкие окна, тяжёлая кованая ограда с вензелями в виде черепов и лавровых ветвей. У парадного крыльца, курившегося лёгким паром, уже ждали.

На пороге усадьбы его встречал сам глава дома, Али Керимов. Франц-Фердинанд едва удержался от того, чтобы не присвистнуть: мужчина был вылитый некромант — седой, поджарый, с цепким взглядом, в тёмном кафтане, расшитом серебряной нитью, и с таким обилием перстней на пальцах, что казалось, они заменяли ему боевые кастеты. Сила от него чувствовалась немалая. Орциус понял это не разумом даже, а телом: волосы на затылке зашевелились, а по спине пробежал холодок. Керимов смотрел на него, будто уже мысленно снял с него шкуру и прикидывал, кому продать её подороже. Но при этом вежливо улыбался, расточая положенные этикетом приветствия.

— Ваше Императорское Величество, рад приветствовать вас в моём доме. Как вы себя чувствуете? Предлагаю пройти в кабинет. Не обсуждать же важные вопросы на пороге, в самом деле.

Франц-Фердинанд согласился, и они отправились в кабинет. Внутри у Орциуса не проходило ощущение, будто на него взирает готовая к броску кобра.

«Ничего, — думал он про себя. — У меня тоже когти и клюв имеются. Повоюем».

Коридоры, по которым они шли, были сумрачны и прохладны, и эхо шагов гулко отдавалось от каменных стен. В кабинете некромант предложил кофе или чай, но Франц-Фердинанд взмахом руки отказался.

— Благодарю. Я уже позавтракал. — Орциус свободно уселся в предложенное кресло, опёршись локтем на один из подлокотников и чуть подавшись вперёд. — В своём приглашении вы сказали, что имеются опасения для состояния моего здоровья после перестройки организма и системы энергоканалов. О какой опасности идёт речь, герр Керимов?

Русский некромант прищурился, явно не ожидая, что Орциус перейдёт к сути вопроса столь быстро, опуская куртуазные выверты.

— Если позволите, я бы сперва проверил ваше состояние здоровья, прежде чем начать говорить предметно.

Он чуть шевельнул пальцем. Франц-Фердинанд, с холодной улыбкой, ответил всего два слова:

— Не позволю. — И, выдержав паузу, добавил: — Поймите меня правильно, я в чужой стране вижу вас второй раз в жизни, с учётом пребывания на коронации у Андрея Алексеевича. И меньше всего мне хотелось бы, чтобы в моей ауре и организме копался незнакомый мне некромант.

— Что не помешало вам воспользоваться услугами моего сына и нашим родовым накопителем, — оскалился Керимов, и в его глазах полыхнула болотная зелень. — Не находите, что ваше нынешнее состояние здоровья, и даже тот факт, что мы с вами сейчас мило беседуем, — результат вмешательства нашего рода? А любое вмешательство подобного толка имеет цену.

— Ну почему же, нахожу, — откинулся Франц-Фердинанд в кресле и, чуть склонив голову набок, скопировал привычку своего покровителя. — Всё в этом мире имеет цену. Но если мне не изменяет память, цена при вмешательстве вашего сына не была обозначена. Обозначать её постфактум несколько самонадеянно. Более того, сам факт моего визита к вам есть акт доброй воли, а никак не стояние на задних лапках перед вами с демонстрацией готовности выполнить любые ваши требования.

— То есть вы отказываетесь признавать долг жизни, — проскрежетал Керимов, и пальцы его сомкнулись в замок, будто он удерживал себя, чтобы не выцарапать глаза императору.

— Герр Керимов, если уж называть своими именами произошедшее вчера в вашей резиденции, то речь идёт скорее о долге смерти. И нет, шанса обвинить меня в бесчестности у вас не будет: долг жизни я признаю. Но признаю я его за Селимом Керимовым, вашим сыном. Ибо искренне считаю, что поступки, подобные его, должны быть вознаграждены в полной мере. Но цену его поступку будете назначать не вы, а он сам.

— Я глава рода и его отец. Я полностью несу ответственность за действия любого из членов моего рода. Вести переговоры о вире Селим не уполномочен. Это моя, и только моя, прерогатива. Как и определение цены. Вы едва не убили моего сына. Вы опустошили наш родовой накопитель. А теперь хотите отделаться малой кровью, дав возможность юному и благородному мальчишке выставить цену? Не выйдет, Ваше Императорское Величество.

— Герр Керимов, давайте начистоту, — произнёс Франц-Фердинанд, и в его голосе проявилась безмерная усталость, будто ему приходилось объяснять нерадивому слуге прописные истины. — Ваш сын мне помог, не рассчитав собственных сил. Чтобы он не погиб, оперативно сработал князь Угаров. Здесь перед вами я нахожусь и трачу своё время, вместо того чтобы возвращаться к себе в империю, лишь из уважения к поступку Селима и из уважения к просьбе князя посетить вас и обсудить условия. Но если уж на то пошло: вчера, без определения цены моего спасения, на добровольных началах я мог бы даже трахнуть вашу внучку, и, по сути, ничего бы мне не было. Глядя на вас, подозреваю, что я выплатил бы финансовую виру даже погибни Селим вчера при попытке моего спасения. Наша сегодняшняя беседа — всего лишь отчаянная попытка выжать максимум из сложившейся ситуации. История не знает сослагательных наклонений. Подозреваю, будь вы вчера на месте Селима, вы бы стребовали с моей сестры некий документ, подписанный кровью и магическим оттиском, чтобы позже предъявить его мне в качестве долговой расписки. Но, поскольку вчера в качестве спасителя выступал ваш сын, повторюсь: расплачиваться я буду исключительно с ним. И раз уж вы столь настоятельно утверждаете, что Селим не может принимать подобные решения, то смею напомнить вам, что лично с ним мой покровитель рода расплатился, подняв ему ранг едва ли не вдвое. Сейчас же расплатиться с вашим сыном хочу я. А потому моё предложение следующее: в качестве консультанта и наставника на ближайшие три месяца я приглашаю Селима в Вену заняться азами моего обучения стихии смерти. В Австро-Венгрии он получит титул и наследственное владение, что автоматически сделает его аристократом моей империи. Если за время моего обучения у него сложатся тёплые отношения с моей сестрой, эрцгерцогиней Ульрикой Катариной, то я готов рассмотреть возможность их брака.

— А если я откажу? — нахмурился Керимов.

— Вы, герр Керимов, вольны делать всё что угодно. Это моё последнее предложение. И, кажется, вы забываетесь, что со вчерашнего дня ваш сын, получив магистерский статус по законам Российской Империи, стал волен принимать подобные решения без вашего разрешения.

Сильнейший русский некромант сверлил Орциуса взглядом. И во взгляде этом сквозила досада: достопочтимый некромант несколько просчитался в подготовке этой встречи, рассчитывая прогнуть юного неопытного мага смерти, а столкнувшись лбами с императором.

— Почему именно Селим? Он далеко не сильнейший из моих отпрысков, в том числе и по части образования. Не думали, что я хочу уберечь репутацию рода? Ведь если он ошибётся, а я знаю своего сына-раздолбая, то ваша Вена превратится в скопище живых мертвецов, которые придётся зачищать окрестным империям. Вы сейчас полны силой, которую не осознаёте и не можете контролировать, и вместо того, чтобы взять себе достойного наставника, выбираете юность и смазливую мордашку. Как будто собачонку для сестры, а не человека, на знаниях которого будет зиждиться ваша сила и умение в дальнейшем.

— Во-первых, герр Керимов, вы просто потрясающего мнения о собственном сыне, — покачал головой Франц-Фердинанд. — А, во-вторых, не обольщайтесь: во всём мире вы не единственная некромантская семья. В вашем случае я отдаю преференцию Керимовым исключительно из-за бескорыстного поступка вашего сына. Так что жду Селима сегодня к двум часам пополудни на столичном воздушном поле. Очень надеюсь, что вы не отправили его в какую-нибудь тьмутаракань, чтобы он не мешался при проведении нашей встречи. Засим спешу откланяться. Рад был встрече и знакомству. Вы целиком и полностью оправдали мои ожидания, герр Керимов, попытавшись выжать из имеющихся у вас карт максимум. Я надеюсь, что внутренние противоречия не помешают вам увидеть выгоду от озвученного мною предложения. Поверьте, оно далеко не так плохо, как вам кажется на первый взгляд: земли, титул, влияние, статус, перспектива брака.

Последние слова Орциус говорил, уже направляясь на выход из кабинета. Али неохотно вставал с кресла, и император это заметил:

— Не стоит меня провожать. Я найду выход сам.

Некромант натянул на лицо вежливую улыбку, не став реагировать на последние реплики императора Австро-Венгрии.

— Что же, Ваше Императорское Величество, не смею вас задерживать.

* * *

Отправляясь из столицы утром, я слегка не учёл разницу во времени между столицей и Байкалом. Дело перевалило за полдень, когда зеркало портала наконец раскрылось в нужном месте на берегу озера. Мы вышли прямо на заснеженный склон, и первое, что ударило в лицо, — это звенящий, сухой мороз, от которого вмиг защипало в носу, а дыхание вырвалось густым паром. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось белоснежное безмолвие, и лишь впереди, на возвышении, темнел силуэт усадьбы.

Родовое гнездо Усольцевых было добротным трёхэтажным особняком в русском стиле, где первый этаж выстроили из камня, а два последующих из дерева. Когда-то за домом ухаживали и явно создавали с любовью: резные наличники, коньки, крытые галереи между корпусами, и даже небольшой сад был разбит при усадьбе. Но сейчас всё обветшало без должного ухода, внимания и заботы. Нет, слуги, конечно, поддерживали всё в меру возможностей в порядке, но жизни в доме не было. Так бывает, когда старые особняки из родовых усадеб превращаются в место для отдыха сперва на выходных, а после посещаются в лучшем случае пару раз в год. Оттуда быстро выветривается семейное тепло, остаются лишь стены, когда-то помнившие веселье, детский смех да семейные посиделки. Почему-то пришла на ум мысль, что с учётом моих возможностей нам необходимо чаще бывать в Химерово, чтобы наш родовой замок не стал похож на усадьбу Усольцевых или, не приведи боги, на остатки замка Утгардов.

Обернувшись к супруге, я попросил:

— Напомни мне как-нибудь свозить тебя в родовую усадьбу, в Химерово. Она не такая воздушная и изящная, как дворец в Кореизе, скорее уж мрачная и монументальная, но по-своему хороша.

Эсрай если и удивилась моей просьбе, то не подала виду:

— Хорошо, дорогой.

Мы стояли и любовались окружающим пейзажем. Сегодня погода на Байкале радовала: метель, наведённая Уинен, улеглась, и сейчас в голубом ясном небе сияло золотом зимнее солнце, отчего снега вокруг серебрились и слепили глаза. Ледяная поверхность Байкала действительно напоминала зеркало, и при этом была настолько прозрачной, что сквозь неё можно было разглядеть микротрещинки и замёрзшие пузырьки воздуха глубоко внизу. С этой точки, под слепящим солнцем, я даже не смог рассмотреть, где находится место со вздыбленными торосами, куда нас первоначально вывел портал в прошлый раз.

— Мы сразу на поиск? — поинтересовалась супруга. — Или пойдём с ребятами поздороваемся?..

— Поздороваемся, конечно. Нечего шастать по чужим землям, не обозначив собственное присутствие, — улыбнулся я.

Оседлав химер, мы пролетели небольшое расстояние до особняка и приземлились у самого крыльца. Занавески на окнах шевельнулись, будто кто-то разглядывал нас, не желая оставаться видимым, а после даже сквозь стены я услышал детский крик:

— Пётр Игоревич! Пётр Игоревич! Там ваши гости приехали, которых вы с утра дожидаетесь!

Мы с Эсрай переглянулись и рассмеялись.

— Оригинальная версия оповещения, — заметила она.

— И зверюги с ними страшные! А девица красивенная, ажно сверкает, глаза сияют, с солнышком соревнуются! — продолжал докладывать обстановку удаляющийся детский голосок.

Меньше чем через минуту входная дверь отворилась, и на крыльцо вышли разрумяненные Пётр с Павлом, одетые исключительно в холщовые тренировочные костюмы и мягкую кожаную обувь.

— А мы уже вас заждались! — на правах хозяина спускался ко мне Пётр. — Простите, обнимать не буду: мы только с тренировки. Сейчас приведём себя в порядок — и можно садиться за стол. Пообедайте сперва с дороги-то, а после уж отправимся на место.

Отказываться мы не стали, тем более я видел, что Петру было приятно принимать гостей в отчем доме.

Кухня на Байкале оказалась сытной, вкусной, но при этом разительно отличалась от привычной столичной. Нас угощали наваристой ухой из хариуса, истекавшей янтарным жиром, строганиной из омуля, таявшей на языке, горячими расстегаями с рыбой, пельменями с медвежатиной, маринованными груздями и мочёной брусникой. Всё это подавалось на тяжёлой глиняной посуде, и от каждого блюда исходил такой дух, что устоять было невозможно. Я себя после обеда чувствовал, как разожравшийся тюлень: лениво было не то что двигаться, даже привставать со стула.

— И как я теперь, по-твоему, до Байкала добираться буду? — хохотнул я. — Разве что покатом меня выкатывать.

— Не бойся, — хмыкнул Урусов. — Я тоже первый раз, когда так ел от пуза, не понимал, зачем. А потом оказалось, что нынешние морозы с лёгкостью отправляют в топку калорийность большинства блюд, особенно если, как мы, полтора часа провести на обшаривании окрестностей. Так что стоит выбраться на мороз — сонливость как рукой снимет.

— Тебе лишь бы пожрать, Паша, — рассмеялся Пётр. — Хотя после твоего марш-броска кушать тебе надо и за себя, и за того парня.

— Так я так и делаю, — расхохотался Урусов.

— Ладно, это всё лирика. Место с торосами мы с Петей отыскали, о котором вы говорили. Я даже примерную глубину расположения темницы определил, — вступил в разговор Пётр. — Чуть меньше семисот метров. Уступ есть. Так просто туда не занырнёшь, при всём желании: если верхний слой льда ещё пробить можно, то дальше давление воды сомнёт в лепёшку.

Я обернулся к супруге и задумчиво уточнил:

— Сможешь провести нас к примерной точке выхода, как тогда в Карпатах?

Эсрай сразу что-то прикинула в уме, а после неопределённо покачала рукой:

— Не всё так просто. Там мы выходили на поверхность, а здесь, если ошибусь, могу пробить тоннель в толще воды. И утопимся к демоновой бабушке. — Потом, взглянув на меня, хмыкнула: — С утоплением я, конечно, погорячилась с учетом твоих способностей, но напором сметёт, хотя… А чисто гипотетически открывать порталы на горизонтальной плоскости ты умеешь?

— Умею, — не стал я спорить.

— А какой максимальный диаметр?

Я на мгновение задумался, вспоминая попытку в Дюльбере вытащить супругу с Шанталь, когда пришлось на несколько секунд поменять местами реальность. Тогда это закончилось для меня полным истощением и расширением пятна чешуи на груди, о чём говорить я, разумеется, не стал.

— Квадрат десять на десять метров примерно.

— В принципе, должно хватить. Нужно только точно определиться с точкой местонахождения и вовремя рассчитать место остановки.

Говорить о том, что в прошлый раз подобные фокусы закончились для меня плачевно, я не стал. В конце концов, Эсрай, судя по всему, особо не комплексовала по этому поводу: сама она и вовсе не являлась человеком. Да и воспоминания о ситуации в Дюльбере подсказали мне вариант перестраховки в отношении Уинен: если переместить её тюрьму порталом прямиком в моё собственное Ничто, я убью одни выстрелом двух зайцев: там будет гораздо удобнее работать Шанталь и проще будет добиться повторной клятвы от Владычицы морей. Ибо были у меня подозрения, что данная особа попробует после освобождения отыскать лазейку в клятве, а потому я намеревался заставить её продублировать клятву, на сей раз поклявшись кровью.

— Тогда в путь? Посмотрим, где у нас пленили альбионскую королеву, — предложил я, но Эсрай остановила меня:

— Не стоит. Всё равно туда я смогу пробраться без последствий для здоровья только ночью. А сейчас… должно же быть и у тебя время на отдых. Что там ты, Петя, говорил про местные развлечения?

Глаза Усольцева загорелись неподдельным энтузиазмом.

Я и подавно не стал спорить с супругой: если она говорила, что ночью ей будет проще, то я не видел смысла настаивать. Отдых в нашем случае был столь редким времяпрепровождением, что глупо было бы от него отказываться, тем более в компании людей, которым я доверял.