В четыре утра для высокого собрания в столовой накрыли не то поздний ужин, не то ранний завтрак. Именитые гости не спешили разбредаться по комнатам — уж больно много вопросов волновало умы правителей и причастных к созданию оплотов магов. Они делились на группки, задавая вопросы то Исдракену, то поочерёдно решая собственные вопросы с Андреем Алексеевичем. Такие кулуарные переговоры с Пожарскими имела и Гроза Кавказа, и Исдракен. У Михримах-султан в паре с Митрием Сафаровичем тоже состоялся короткий разговор с императором.
Елизавета Ольгердовна же на правах хозяйки вместе с супругой Юрия сейчас всё больше следила за тем, чтобы всем гостям было комфортно. Тенишевы разделились: ночью пришёл в себя Латиф Сафарович, и беседовать с ним отправилась Сахиба-ханум. В то время как Франц-Фердинанд нашёл время пообщаться с Алисой, сдержанно улыбаясь ей. Лишнего себе он не позволял, но в то же время Елизавета Ольгердовна, глядя на взгляд Орциуса, вспоминала, что примерно таким же взглядом терпеливого ожидания, надежды и спокойного принятия взирал на неё супруг, дожидаясь, пока Елизавета сама придёт к тем чувствам, которые он уже успел в себе пробудить. Он не торопил Лизу, не осаждал, он просто был рядом. И, вспоминая этот взгляд, княгиня Угарова была практически уверена, что рано или поздно Алиса сдастся.
«Лучше бы рано, чем поздно, — мелькнула у неё крамольная мысль, — жизнь у нас и так коротка, а уж с учётом оставшихся десяти-пятнадцати лет хоть сколько-то счастья девоньке перепадёт».
О появлении удивительной процессии в особняке Елизавете Ольгердовне доложили химеры. Её вездесущие паучки, стоящие на страже безопасности особняка и из тёмных углов наблюдающие за всем происходящим, сообщили, что в холле появился внук вместе с девицей, завёрнутой в одеяло, а вслед за ним из портала появилась пятёрка костяных гончих. Те спокойно следовали за Юрой, не отступая ни на шаг, будто взяв его в охранный ордер.
Извинившись, Елизавета Ольгердовна направилась в холл, дабы разобраться, что происходит, заодно мысленно прикидывая, что, возможно, придётся звонить рано утром Керимовым, дабы те в случае чего подсобили с лечением, если погонщица ранена. Всё-таки погонщики по своей магической структуре ближе были к некромантам из-за работы с магией смерти, поэтому местные целители вполне могли скорее навредить девочке, чем спасти её. Но стоило Елизавете Ольгердовне подойти к внуку, о чём-то тихо разговаривающему с дворецким, как она едва ли не споткнулась на ровном месте, рассмотрев лицо гостьи.
— Настя? — не поверила она своим глазам.
Внук же, уставший, с залёгшими под глазами тенями, который день или ночь носившийся в пределах империи и не только, с видимым облегчением произнёс, увидев бабушку:
— Елизавета Ольгердовна, принимайте пополнение в семью.
Как бы ни было княгине Угаровой плохо после наложения благословения, всё-таки события в роду не проходили мимо неё. К алтарю Настю водила именно Елизавета Ольгердовна, принимая в род. Это уже дальнейшая ситуация после смерти сына и появления Эльзы оказались словно в тумане. Она ещё помнила, как отдавала распоряжение о размещении Насти в пансионате для душевнобольных, а её дочки — в родовом интернате. Из-под опеки отца вырывать ребёнка не стали, но посещение им в интернате девочки строго регламентировалось.
Всю подоплёку произошедшего в своё время Юра ей рассказал. Не стал он утаивать того, что разделался с отчимом Эльзы и планировал вылечить Анастасию, как только это не повлечёт за собой последствий со стороны закона и преследований со стороны ордена. Видимо, этот момент настал. А ещё княгиня представила, как обрадуется внучка, старающаяся минимум раз в неделю ездить к матери в пансионат и поддерживать с ней общение, хоть и одностороннее.
— Неси её на третий этаж, в свободные покои рядом с Эльзой, — с усталой улыбкой порекомендовала княгиня. — Я скоро к вам поднимусь.
Сама же княгиня направилась в служебное крыло, намереваясь отдать распоряжения на кухне и направить парочку горничных. Но, дойдя до входа в царство Алевтины, княгиня остолбенела. В тени и чуть в стороне от входа на кухню расположился Хильмерик, о чём-то мило беседующий с Сахибой-Ханум.
Химеролог стоял, сцепив руки в замок за спиной, на расстоянии чуть больше полуметра, внимательно слушая аватару, кивая и с вежливой улыбкой что-то ей отвечая. Казалось бы, он не проявлял никаких поползновений в сторону тенемантки, но в душе Елизаветы Ольгердовны подняло голову иррациональное чувство, уже давным-давно ею испытываемое. Имя ему было — ревность. А всё потому, что тенемантка, воспитанная полтысячелетия назад в более строгих традициях, даже находясь на почтительном расстоянии, включила обаяние и харизму на максимум. Уж такие моменты женщина могла считать с одного взгляда: те же духи с феромонами, мягко обволакивающие пространство вокруг, приглушённый тон голоса с сексуальной хрипотцой, обещающий неземные наслаждения и невероятные тайны своему партнёпу, призывный блеск в глазах.
«Вот, значит, как она с Латифом общается», — ощетинилась внутренне Елизавета Ольгердовна, но показывать эмоции посчитала ниже своего достоинства. В конце концов, что связывало её с Кхимару? Дружба, профессиональный интерес, забота о внуке, общая тайна, мелкие знаки внимания, которые они оказывали друг другу осторожно, да парочка нежных жестов, которые демон позволил себе в адрес Елизаветы Ольгердовны когда-то, думая, что она спит. По сути, никаких авансов княгиня ему не давала.
Дав себе мысленную оплеуху, Елизавета ледяным айсбергом проплыла мимо парочки, сделав вид, что вовсе не замечает их, стоящих в тени. Сейчас в приоритете была семья: нужно было позаботиться о Настеньке. А личное, личное она оставит на потом.
Если первый и второй этажи гудели, словно растревоженный улей, из-за обилия гостей, то этаж с княжескими личными покоями был тих и пустынен. Натёртые до блеска полы тускло мерцали в свете редких артефактных светильников, и каждый мой шаг отдавался в тишине негромким, одиноким эхом. Сам я уже забыл, когда нормально ночевал в собственной спальне. Потянувшись через связь к химерам, свернувшимся кольцами у неё в качестве браслетов, я понял, что Эльза даже не пошевелилась за последние часы: слишком устала после тренировки с Ночиной. Являясь кем-то вроде эмоционального дуала для едва инициировавшейся тенемантки, она время сопровождала Ульяну на тренировке к Тенишевым. Но поскольку Тьма была для неё непривычной и чуждой стихией, даже эмоциональные отпечатки от тренировок давались ей весьма тяжело. Я не представлял, что было бы, если бы дуальная связь продолжала действовать в полную силу. Потому я не решился будить сестру и радовать ту возвращением матери, решив, что лучше отложить это до утра, дав возможность обеим магичкам отдохнуть.
Сам же отнёс Анастасию Николаевну в соседние покои. Пройдя насквозь небольшой будуар, я вошёл в просторную спальню с высокими окнами, задёрнутыми плотными шторами, с кроватью под балдахином и камином, в котором уже уютно потрескивали дрова. Я опустил женщину на постель и, поправив подушки, отступил на шаг. Буквально следом за мной в спальню вошла пятёрка гончих, и спустя пару минут просочилась пара горничных, которые замерли на входе, дабы не привлекать внимание костяных зверюг. Я видел, как дрожат у них руки: ещё бы, не каждый маг нормально переживал такое соседство. Что уж говорить о простецах. Поняв, что так девушки не смогут выполнять свои обязанности, я сурово пригрозил пальцем гончим:
— Девочки, не пугайте горничных. Они пришли, чтобы позаботиться о вашей хозяйке. Оставьте им доступ к кровати, чтобы они могли переодеть и позаботиться об Анастасии Николаевне.
Ещё из воспоминаний матери Эльзы я понял, что костяные гончие — на удивление разумные создания, беспрекословно слушающиеся и защищающие свою хозяйку, но при этом способные на адекватное поведение. Услышав мою просьбу, они увеличили радиус кольца вокруг постели, оставив в нём приличного размера зазор для того, чтобы горничные могли позаботиться об их хозяйке. Двигались они при этом с той же текучей, почти кошачьей грацией, что завораживала и пугала одновременно. Я уж хотел было покинуть спальню до того, как девушки начнут переодевать Анастасию Николаевну, но услышал тихий писк:
— Ваше сиятельство… А кормить-то собачек чем? — взяла на себя смелость задать вопрос одна из горничных.
Вопрос был хороший, наверное, даже правильный. Вот только ответа у меня на него не было. Как-то я всё больше думал, что костяным гончим в питании нет нужды. Обернувшись, я хотел задать вопрос самой старой из гончих, но той почему-то в покоях не оказалось, что меня немало удивило: я был готов поклясться, что ещё мгновение назад она стояла у изголовья. Потому пришлось обернуться к ближайшей из костяных созданий и поинтересоваться:
— Вам есть что-то нужно?
Получив отрицательное покачивание головой с оскалом, вероятно, означавшее отказ, но выглядящее уж больно живописно, я успокоил горничных и вышел в коридор в раздумьях: где искать гончую и стоит ли вообще это делать. Среди вариантов дальнейшего времяпрепровождения были возврат в высокое собрание или же здоровый сон длительностью три-пять часов, тут уже как повезёт. Ведь поутру нас ждал ещё обратный уход на Байкал. В любом случае я надеялся, что бабушка предупредит домочадцев о появлении у нас на территории пяти монструозных костяных тварей, имеющих в холке рост под полтора метра.
Однако же, размышляя, я заметил, что дверь в покои Эльзы оказалась приоткрыта, при том, что я точно помню, что при подъёме дверь была плотно затворена. Я сделал несколько шагов и вошёл внутрь небольшой гостиной, являвшейся заодно кабинетом для Эльзы и предшествовавшей спальне княжны. На столе сестры царил привычный лёгкий беспорядок: раскрытые конспекты, стопка книг по лекарскому делу, недопитый отвар в остывшей кружке. Дверь в спальню также оказалась открыта. Уже непонятно, более заинтригованный ситуацией либо же предчувствовавший приближение неприятностей, я заглянул в спальню к сестре и замер, боясь нарушить идиллическую картину.
Самая старая из гончих, которая в своё время и бросилась на защиту Эльзы от отчима, сейчас осторожно, клыками подцепила край сползшего одеяла и натягивала на спящую Эльзу, дабы той не было холодно. В этом движении было столько заботы, столько тихой, инстинктивной нежности, будто гончая заботилась о собственном детёныше. Поправив постель, гончая одним стремительным прыжком оказалась на кровати и разлеглась рядом с Эльзой, прижавшись к ней. На одно мгновение я перестал видеть перед собой костяную тварь, а увидел огромное создание, которое вот также с рождения заботливо ошивалось возле колыбельки Эльзы, следя за ней, словно нянька, и сейчас испытывающее чувства не менее сильные, чем в отношении хозяйки. Эльзе же, похоже, стало жарко от накинутого одеяла, и она, ворочаясь всем телом, пыталась скинуть его обратно. В процессе она шарила руками по постели вокруг, пока не наткнулась на шипастую голову гончей. Та ткнулась к ней в раскрытую ладонь и издала звук, который в нормальной жизни я бы скорее приписал кошке, чем костяной гончей.
Сестра же во сне фыркнула:
— Мерси, ты опять за своё. Жарко же. Лучше бы окно приоткрыла.
Гончая послушно спрыгнула с постели и, встав на задние лапы, толкнула одну из створок окна. В комнату ворвался свежий, морозный декабрьский воздух, наполняя лёгкие сладостью. На лице Эльзы расцвела улыбка, а спустя несколько секунд сестра, словно ошпаренная, подскочила на постели. Вокруг неё клубилось сразу несколько сил: целительская, проклятий и энергомантия, защищая свою хозяйку. Гончая же развернулась всем телом к сестре и удивлённо склонила голову набок, будто разглядывая нечто новое перед собой, а потом, я клянусь, гончая чихнула.
Секунду ничего не происходило, а после Эльза, залившись слезами, бросилась обнимать гончую матери, попеременно то смеясь, то плача:
— Мерси, Мерси, миленькая! — гладила она свою няньку. — Спасибо тебе, что хоть во сне приходишь. Но можно я тебя попрошу? Ходи лучше так во сне к маме, может быть, тогда ей станет легче.
Гончая тёрлась о свою повзрослевшую маленькую хозяйку лбом и поскуливала, не стесняясь проявлять чувства.
Мне пришлось вмешаться и слегка нарушить момент:
— Они уже вернулись, Эль, и вывели Анастасию Николаевну из дебрей её разума к свету.
Эльза сперва обернулась в мою сторону и разглядывала меня будто чужеродный элемент, которого не может быть в её сне. Медленно смысл мною сказанного до неё доходил.
— Они все здесь, вся пятёрка твоей матери. И сама мама в соседних покоях.
Глаза у сестры недоверчиво распахнулись. Она гладила гончую рядом с собой и пыталась осмыслить то, что я ей сказал, принять эту новую для неё реальность, где она оказалась не одна, где рядом оказались близкие, и её самый родной человек вернулся из тех мест, откуда обычно не возвращаются. Честно, я ожидал и криков радости, и, возможно, истерики и рыданий со стороны сестры после пережитого шока. Ведь шокировать могут не только плохие вести, но и хорошие. Но сестра будто на мгновение превратилась в маленькую девочку. Ноги её подкосились, она бессильно опустилась на пол и обняла свои колени руками, закрывшись от всего мира. Она беззвучно заплакала, даже плечи не тряслись, лишь слёзы двумя дорожками стекали из глаз, выпуская наружу всю ту боль, с которой она жила всё это время.
Ничего не говоря, я просто подхватил сестру на руки, та и не сопротивлялась, и отнёс в постель к матери, дабы им обеим стало легче. Две худенькие фигурки на огромной постели не заняли даже четверти пространства. Я дал знак горничным уйти. Взглянув на вопросительные взгляды гончих, я кивком разрешил им забраться на постель и защищать своих хозяек. Как по мне, это было лучшее средство лечения.
Покидая покои Анастасии Николаевны, я уже собирался отправляться к себе, когда химеры-браслеты бабушки передали сигнал тревоги из коридора с первого этажа вблизи кухни. Кокон Тьмы за мгновение обездвижил княгиню. Я почувствовал это так отчётливо, словно сам повторно оказался внутри чужой магии. Разбираться, что не поделили две магички, я не стал, тут же открывая портал за спину ханше. Уже создавая благословение Рассвета, чтобы приголубить Сахибу-ханум, я услышал вопрос, который мгновенно поменял все мои намерения.
«Какие отношения вас связывают с Хильмериком Трихёвдатом?» — донеслось до меня, и я едва не выругался в голос.
Я не суицидник влезать в такие разговоры между двумя женщинами. Потому, опустив конструкт в аккурат на кокон и тем самым разрушив его и освободив бабушку, я тут же захлопнул портал.
Елизавета Ольгердовна выходила из кухни и уговаривал себя даже не смотреть в ту сторону, где до того стояли Кхимару и Сахиба-ханум. Но как бы она ни старалась, всё её внимание рвалось именно туда, к тёмному углу под лестницей, где ещё десять минут назад происходило нечто, отчего у княгини до сих пор неприятно саднило под ложечкой. Ей хотелось не думать об этом, хотелось равнодушно пройти мимо, но взгляд сам, против воли, скользнул в сторону. Тьма была пуста. Парочка, столь спокойно беседовавшая ещё десять минут назад, уже ушла.
Княгиня Угарова криво ухмыльнулась. Ухмылка вышла горькой, с лёгким привкусом досады. Она уже хотела было отправиться проведать Настю в её покоях, когда химеры на запястьях, подаренные Юрием, внезапно встали в боевую стойку и защёлкали хелицерами во тьму. В полумраке коридора рука Елизаветы тотчас опустилась на скипетр, с которым она не расставалась даже дома, и замерла. Дыхание её стало ровным, спокойным, как перед боем. Она вгляделась в темноту, где колыхались тени, и почувствовала, как воздух вокруг начал стремительно сгущаться. Из тьмы перед ней формировалась знакомая фигура аватары из рода Тенишевых.
«Вот только тебя мне сейчас и не хватало», — отстранённо подумала княгиня. Однако же натянула вежливую улыбку, убрав руку со скипетра с отработанной за десятилетия дипломатией, которая позволяла ей сохранять лицо даже перед самыми неприятными собеседниками.
— Сахиба-ханум, чем могу вам помочь? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, почти любезно.
В мгновение ока княгиню опутали щупальца Тьмы, сплетая ту в кокон. Тьма забивала дыхание, туманила разум и бесцеремонно копалась в сознании и страхах княгини. Неуловимые щупы просачивались под кожу, выискивая то, что Елизавета Ольгердовна годами прятала даже от самой себя. Тенемантка вглядывалась в Елизавету, абсолютно ничего не стесняясь, будто бы пытаясь забраться в самые сокровенные уголки её души. Трёхсекундной игры в гляделки хватило для того, чтобы бывшая ханша заговорила без обиняков:
— Княгиня, мы с вами, как много пережившие женщины, вполне можем быть откровенны друг с другом, отбросив в сторону куртуазность и этикет. А потому спрошу прямо. Какие отношения вас связывают с Хильмериком Трихёвдатом? Является ли он вашим другом сердца? Любовником? Женихом?
Елизавета Ольгердовна даже не успела толком осмыслить происходящее, как за спиной тенемантки открылся портал, из которого появился Юрий. Глаза внука были сужены от злости, а в руке, наливаясь розоватым светом, уже вибрировал заготовленный конструкт. Княгиня едва не скрипнула зубами от досады: никому не хотелось демонстрировать свою слабость, уж тем более в контексте личной силы и личных отношений. Но внук, услышав окончание вопроса, поступил мудро: одним точным движением разрушил конструкт аватары, развеяв кокон Тьмы, и тут же исчез, не вмешиваясь в личный разговор двух магичек.
Одни боги знают, как хотелось Елизавете Ольгердовне припечатать скипетром тенемантку промеж глаз, но она сдержалась. Сдержалась, потому что взгляд Сахибы-ханум, лишённый и тени насмешки, остановил её порыв. Та явно заметила реакцию хозяйки дома на беседу с другим гостем особняка, а потому сразу же решила поговорить откровенно, задав вопросы по существу.
Официально между магами никакой связи не было, и предъявить какие-либо претензии тенемантке Елизавета Ольгердовна попросту не могла, ведь не имела никаких прав на это. Пришлось признать, тщательно подбирая слова:
— Нас не связывают ни одни отношения из вами перечисленных.
Но и признать, что отношений как таковых нет вообще, княгиня не смогла себя заставить, выбрав наиболее безопасную формулировку. И тут же пожалела об этом.
Ответ последовал довольно неожиданный:
— Ну и дура!
Елизавета Ольгердовна со своей холодностью и сдержанностью даже пару раз моргнула, переваривая ответ и думая, не почудилось ли ей. После деда ни один смертный или маг не позволял себе разговаривать с ней в подобном тоне. И вот теперь её, как нерадивую девчонку, отчитывала пятисотлетняя ханша из болот.
— Что, простите?
— Дура, говорю. Ладно ещё Алиска, той и двадцати лет отроду нет, пришлось глаза раскрывать на Франца-Фердинанда, испытывая его привязанность. Но ты-то сотню разменяла и не рассмотреть чувства в мужике, с которым живёшь под одной крышей? Хотя, конечно, мужиком его можно назвать с натяжкой, — тут же со смешком поправила сама себя тенемантка.
Княгиня попыталась было возразить Тенишевой на её откровения, но ханша махнула рукой:
— Прибереги воспоминания о верности погибшему супругу для кого-нибудь другого. У меня ситуация не краше твоей, я тоже и мужа, и сына потеряла. Но верность ты и я своим мужьям хранили сполна: ты почти век, а я все пять. Задумайся, в конце концов, для кого ты живёшь: для других или для себя? Если для других, так и ходи рыбой отмороженной, мучая себя и его. А если для себя, так, скинув половину возраста стараниями внучка, поживи хоть оставшиеся лет десять-пятнадцать в любви и заботе. А то ходит тут, как королева снежная, бедный змеище не знает, как к ней подступиться. И ведь ломалась бы ты просто, ему бы проще было. А тут ведь зазноба искренне траур по погибшему мужу хранит. На такое у адекватного мужика и наплевать-то не получится, ибо за это, в том числе, он тебя ещё и уважает. Так что ты подумай хорошенько. Ладно, я пять веков в одиночной камере просидела. Ты-то на кой-хер себя почти семьдесят лет на одиночество обрекла? И ладно бы раньше кандидатов нормальных не было. Сейчас другое время, и ситуация не та. И уж кто-кто, а он тебя поймёт лучше остальных. Он тоже терял и тоже одиночеством маялся между тварей своих. Если уж вы нашли друг друга и совпали мозаикой, то глупо отказываться от счастья. И как тенемантка скажу тебе: существо, в состоянии выдержать четверть часа Полог искушения от аватары Тьмы, стоит того, чтобы рассмотреть его в качестве спутника жизни.
Елизавета Ольгердовна стояла с неестественно прямой спиной и слушала. Возразить было нечего. Возражения были равнозначны лжи самой себе.
На этом короткий разговор с Сахибой-ханум завершился так же неожиданно, как и начался. Та попросту растворилась во Тьме, оставив Елизавету Ольгердовну стоять в смятении посреди пустого коридора, где на стенах ещё дрожали тени, потревоженные её уходом.
Впервые за семьдесят лет княгиня Угарова подумала, что, возможно, ей очень не хватало этого разговора раньше. Не хватало кого-то, кто бы встряхнул её и заставил вспомнить, что она тоже женщина. Не только глава рода, не только архимаг, не только боец. Женщина, которая за сотню лет имела всего несколько лет семейного счастья и сейчас из-за собственных предрассудков отказывается даже от возможности вновь его обрести.
Тряхнув головой, словно сбрасывая наваждение, княгиня направилась на третий этаж проверить Настеньку. По дороге ей в голову пришла весьма здравая мысль: раз уж женщин в роду Угаровых прибыло, то неплохо было обновить им всем гардероб. А себе… себе пора было сменить привычные траурные наряды на что-нибудь более современное.
«Решено! Сегодня же приглашу модисток!» — сказала она себе и ускорила шаг.
Мурад Керимов возвращался под утро на костяной виверне, когда серое декабрьское небо над резиденцией ещё только начинало наливаться тусклым свинцом. Огромная тварь, собранная из костей и некротической энергии, опустилась во внутреннем дворе резиденции с тихим стуком, распугав стаю ворон, поднявшихся с мёртвых деревьев старого столичного кладбища, едва упокоенного к закату сегодняшнего дня. Мурад спешился, похлопал виверну по костяному гребню, и та, издав глухой утробный рокот, отравилась в крытый загон к свои товаркам, оставив после себя лишь запах тлена и сладковатый шлейф магии смерти. Мурад замер на мгновение, запрокинув голову к небу и втянув холодный воздух.
Взгляд невольно отметил, что в кабинете отца горели артефактные светильники, пробиваясь сквозь задёрнутые шторы ровными чуть зеленоватыми отблесками. Али Керимов не спал. И это означало, что у него снова был кто-то из сыновей или доверенных людей, а сам разговор не терпел до утра. Мурад стоял на подъездной дорожке, усыпанной хрустящим снегом, и смотрел на эти окна, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. Он слишком устал и слишком многое перевидел за эту ночь, чтобы отступать. Пора было пообщаться с отцом.
Он поднялся в дом, не снимая дорожного плаща, миновал тёмную анфиладу холодных залов и остановился у двери кабинета. Дверь была плотно закрыта, но изнутри доносились два голоса: отца и, судя по характерной отрывистой манере, брата Гирея. Мурад выдохнул, мысленно досчитал до трёх и постучал.
Ему открыли не сразу. Когда дверь приоткрылась, в щели показался Гирей — высокий, мрачный, с залёгшими под глазами тенями, одетый в неизменный чёрный кафтан. Он окинул Мурада нечитаемым взглядом и отступил, пропуская внутрь. Али Керимов сидел за столом, заваленным бумагами. При появлении старшего сына его рука дёрнулась, комкая и задвигая некий документ в ворох других.
Мурад скривился, уже догадываясь о чем могли секретничать два некроманта. На столе, среди бумаг, стояла наполовину опустошённая бутылка старого вина и два бокала.
— Что здесь происходит? — спросил он прямо, без привычного сыновьего почтения.
Али Керимов поднял на него тяжёлый взгляд и процедил сквозь зубы:
— Ты ничего не перепутал? Требовать ответа с главы рода? Отправляйся к себе. Когда нужно будет, я тебя вызову. В любое удобное для меня время.
Возможно, Мурад бы согласился и подчинился. Сколько раз за свою жизнь он так и делал: молча разворачивался и уходил, оставляя за спиной недосказанность. Но не сейчас. Что-то в этой ночи, в этом торопливом движении отцовской руки, в настороженном лице Гирея заставило его стоять на месте.
— Отец, если ты пытаешься обойти слово Селима и составить с нашей стороны предложение о помолвке с Ульрикой Катариной, вписав женихом Гирея, я выступлю против.
Али Керимов не пошевелился, но его аура силы мёртвыми объятиями стиснула Мурада, заставляя отступить и подчиниться силе, старшинству и опыту. Свет артефактного светильника падал на лицо некроманта, делая его похожим на череп с пустыми глазницами.
— Пока ещё я глава этого дома. Твой голос как наследника — совещательный, но никак не решающий. И вообще, возможно, стоит пересмотреть порядок наследования. Судя по всему, ты перепутал дипломатию с подкаблучничеством, подпав в зависимость от Угарова, заглядывая тому в рот и выполняя всё, что он требует в любое время дня и ночи. Или скажешь, не так? С чего это вдруг ты в два часа ночи сорвался по звонку князя и улетел на виверне в неизвестном направлении?
Мурад выдержал его взгляд и едва ли не впервые выпустил собственную силу, спокойно размыкая смертельные объятия и освобождая себе пространство для дыхания.
— Отец, пока мы мотаемся по кладбищам и могильникам, ситуация в столице коренным образом изменилась, и Угаров находится в центре этого расклада. Дело здесь не только и не столько в дипломатии. Дело в том, что он, уйдя из камер-юнкеров принца, стал едва ли не его главным советником. Ты сам видел, что происходило на коронации. Из тёмных он ближе к трону, чем кто-либо за последние полсотни лет. И то, что ты называешь подкаблучничеством, есть союзнические отношения в чистом виде по формуле «ты — мне, я — тебе», которые могут принести нашему роду ощутимую пользу. И я сейчас говорю не столько про возможную помолвку с Ульрикой Катариной, её ещё выхлопотать надо. Я сейчас о другом. Куда я сорвался? На уникальный ритуал, который проводил вместе с князем за пределами столицы и в результате которого мать княжны Угаровой, потерявшая рассудок после смерти собственной своры костяных гончих, вдруг пришла в себя в своём уме и в здравии, восстановив связь с некогда погибшими боевыми подругами.
— Как? — отчеканил Али, прищурившись и сверля наследника взглядом, но при этом продолжая усиливать натиск силой. — Ты сам знаешь, сколько мы всего перепробовали. У нас ничего не вышло. Как он это сделал?
— Кто ж тебе расскажет, отец. Такие вещи строго держатся в секрете. Но суть в том, что без нас повторить похожий ритуал он не сможет. А потому я сразу обозначил наш интерес в этом вопросе: восстановление трёх всадников костяных виверн и пятерых погонщиков костяных гончих. И князь обещал помочь. Во всяком случае, хотя бы попытаться. Бесплатно.
— Обещать — не значит жениться, — фыркнул Али. На висках у него выступила испарина, ведь противостояние с наследником не давалось ему так легко, как хотелось.
— А вот здесь ты не прав, отец. Ситуацию с Угаровой Анастасией Николаевной, с их погонщицей, мы обсуждали месяца три назад, если мне не изменяет память. И он не сдался. Он искал вариант, пока не нашёл воплотимый в жизнь. Угаров не любит давать обещаний и старается не давать тех, которые расходятся с делом. А потому хочешь изменить право наследования? Валяй. Вон Гирея ставь. Он твоя точная копия: любит охоту, обожает зачистки и сторонится общества. Но только не удивляйся, что обречешь наш род на медленное угасание и варку в собственном котле. А не нравятся мои методы, вспомни Чёрную сотню. Она в своё время сильна была именно союзом, тёмные и светлые действовали заодно, помогая друг другу в экспериментах и магических изысканиях, подталкивая к развитию, невзирая на статус, ранг и фракцию. Хочешь играть в свои игры? На здоровье. Но мы с Селимом в них участвовать не будем. Род покинет не только он, но и я. Станем основателями младшей ветви, а когда старшая загнётся, не дадим роду исчезнуть.
Мурад не стал дожидаться, пока его отпустят. Он развернулся и вышел из кабинета отца, оставив дверь открытой. В коридоре его шаги прозвучали гулко и одиноко. Гирей что-то тихо произнёс ему вслед, но Мурад не обернулся. Подумал, что необходимо бы пообщаться с Угаровым до того, как отец направит письмо с предложением в адрес Франца-Фердинанда. В этом предложении имя Гирея нужно будет сменить на Селима.
— А если с меня снимут статус наследника, то так тому и быть. Хоть вздохну свободней, появится больше свободного времени. В конце концов, на алтаре смерти жизнь не заканчивается, а только начинается, — проговорил он себе под нос, ступая в предрассветный холод.