Эван. Октябрь 2018 года.

Уйдя ночью из больницы, Эван направился на вокзал. Он просидел в зале ожидания напротив касс почти до утра. Он не сомкнул глаз, так зорко и пристально наблюдал за каждым отправляющимся, подходящим к кассе. Он слушал, что говорят, когда покупают билеты, какие документы предъявляют. С каждой секундой его энтузиазм падал. Но это не приводило его к мысли, что побег был напрасным и следует возвратиться, пока никто не обнаружил его пропажу. Наоборот, он жадно думал, как ему раздобыть билет без документов.

Идеи не приходили на ум, его охватила паника. Он вышел на улицу, чтобы подышать воздухом. Стоять на крыльце вокзала опасно, лучше не привлекать внимания. Он пошел направо и обогнул переднюю часть вокзала. Его привлекло, что достаточное количество людей, приходящих на площадь вокзала и подходящих к нему, шли не внутрь, а за здание и толпились сбоку, недалеко от того места, куда пришел Эван. Он стал присматриваться. В толпе стоял человек, у которого люди что-то обменивали на деньги. Проследив за указаниями его рук, Эван понял, что он продает билеты и направляет их к автобусам, располагавшимся в видимой дальности от вокзала. Это шанс! У мужчины были билеты абсолютно на все направления, и документы никто не спрашивал. Через час Эван уже встречал рассвет солнца, лучи которого ложились по верхам сменяющихся перед глазами деревьев, проглядывали то сквозь ветки, то расстилались по полям, и тут же исчезали за чащей, становясь все ярче и ярче, били ему в лицо. Он уже не обращал внимания на сменяющуюся постоянно картинку, он долго смотрел в одну точку, пока не встретился взглядом со своим отражением. Он смотрел на себя. Что же есть его жизнь? Вот он в автобусе, его ждет длинная дорога, но куда он едет? Вникуда.

Эван еще не знал, что его ждет, не знал, увидит ли Адриану. Хотеть чего-то очень сильно не значит, что это случится. Так происходит только с везучими людьми. А что в жизни Эвана можно назвать везением? Почти ничего. Наверное, только знакомство с Адрианой. Их встреча привела как будто к соединению в единого человека из двух по-своему неполноценных половинок . У каждого что-то случилось в жизни, что разрушило часть. Будто ты лишился половины тела и живешь с одной рукой, ногой, половиной сердца и половиной головы. И судьба ничего не может сделать с тобой, лишь поместить тебя в психиатрическую больницу. И тут встречается такой же человек, и что-то их тянет друг к другу. И это не история о любви, где Бог создал две половинки, разбросал их по свету и они должны друг друга найти, вот и нашли. Нет. Они притянулись своей неполноценностью. Это грустно звучит, осознавать это больно и неприятно, но это так. Вся их жизнь построена на неполноценности и отчаянии, и это необратимый процесс. Такие люди обречены, им не стать счастливыми, они не полюбят никогда по-настоящему, и никто не сочтет, что они заслуживают их любви. Они встречают таких же обездоленных, опустошенных, несчастливых людей, находятся с ними и в какой-то момент начинают понимать и отпускают от себя этого человека. Потому что они одинаковые. Никто не может ничего дать другому, и взять тоже не может. Это фатально. Но пока, в полной уверенности, что он любит Адриану и делает это для них двоих, в надежде спастись, обрести счастье, и в то же время совершенно отчаявшись от неизвестности, Эван направился в Мюнхен.

Дорога от Берлина до Мюнхена составляла 585 км и занимала на автобусе около десяти часов. Эван первые два часа смотрел в окно, а затем, надев кепку, а сверху капюшон, заснул крепким сном. Он проснулся от визга тормозов, и вначале ему стало страшно – спросонья он подумал, что их остановили для проверки документов или его уже начали искать и вышли на след. Но это оказалась обычная остановка на заправке. Он снова заснул. Ему снилась Адриана, ее волосы, развевающиеся на ветру, ее губы, она ему что-то шептала, идя перед ним так близко, что он хотел схватить ее, прижать к себе, но каждый раз рука разбивала невидимые клубы воздуха. Он видел, что ее губы шевелятся, она то улыбалась, то сводила брови домиком. «Что ты хочешь сказать, Адриана?» Она же была то веселой, то задумчивой, то грустной. Легким градиентом менялись эмоции на ее лице. Он выкрикнул ее имя, но она стала удаляться от него. Впереди был туман, он летел прямо на Адриану. Она почти скрылась в нем, как перед глазами стеной пошел дождь. Эван открыл глаза, по крыше автобуса и по стеклам били и стекали крупные капли дождя. «Прибыли!» – раздалось со стороны водителя. В Мюнхене была ужасная погода.

Выйдя из автобуса, Эван оказался на площади железнодорожного вокзала в самом центре города. Он спланировал все свои передвижения, записал названия улиц и даже для себя сделал небольшую зарисовку города, но подготовиться перед выходом из автобуса, куда ему следует идти, он не успел, поэтому быстрым шагом, желая покинуть пределы вокзала, направился в случайном направлении. Пройдя несколько метров, потеряв из виду вокзал, он увидел Мариенплац, или второе название – площадь святой Марии. В центре площади располагалась колонна Девы Марии. Эван смотрел на эту площадь в интернете, когда делал зарисовку города, но, увиденная в реальности, она впечатляла куда больше. Статуя занимала свое место с 1638 года и символизировала благодарность покровительнице Мюнхена за то, что шведы-протестанты, занявшие Мюнхен в годы Тридцатилетней войны, не сожгли и не разрушили город. Большое количество деталей, убранств наряда святой Марии, ее лицо, величественность задерживали взгляд.

В восхищение Эвана ввело и созерцание колоссального здания Новой Ратуши, представляющего собой мрачный, черненый, будто не единожды горевший комплекс из кирпича и камня с башней. Фасад здания, богато украшенный фигурами баварских герцогов, королей и святых, был создан в неоготическом стиле с его доведенной до максимума остротой готических линий и осторожным включением деталей других стилей. Справа от Новой Ратуши располагалась Старая Ратуша. У Эвана все перемешалось в голове. Старая Ратуша, в отличие от Новой, была выполнена в светлых тонах.

Оторвавшись от великолепных архитектурных комплексов, Эван обернулся. Недалеко от площади располагались две красивые церкви в стилях барокко и рококо: церкви святого Духа и Святого Петра, с колокольней на церкви Святого Петра высотой в 50 метров. Торжественный вид фасадов приковывал к себе не привыкшего ко всему праздному молодого человека. Внутри Эван ощущал восторг, подъем радостных чувств, но эмоции на его лице больше выражали недоумение, вызванное одновременно и очарованием от увиденного, и опаску от причастности к происходящему вокруг.

К площади в большом количестве, группами и по отдельности, стекались люди. Вся площадь заполнилась людьми, устремившими взгляды на башню Новой Ратуши. Начали бить колокола, Эван обернулся, большая стрелка часов показывала двенадцать. Представление началось. Он скрылся в толпе.

Спустившись в метро, он оказался на одноименной станции с площадью Мариенплац. Он подошел к карте, расположенной на платформе. Зная, куда ему необходимо добраться, он мысленно построил маршрут. Раздался гул прибывающего электропоезда, и Эван бросился к нему, прокручивая в голове – три станции по S1, затем переход по розовой ветви на станцию Остбахнхоф и с нее на четвертой остановке выходить – на станции Нойперлах Центрум.

Поднявшись из метро, Эван попал в мюнхенский район Нойперлах. Убогий, скучный район с дешевой недвижимостью. На первый взгляд чистый, но на самом деле – мир бедняков-социальщиков и иностранцев-изгоев турецкого происхождения, которые кучкуются здесь и образовывают гетто, живущее собственной жизнью. Это был как будто не сам Мюнхен, а паразит, прицепившийся к нему и не желающий отпускать. Вдохнув свежего воздуха, после запаха пропитанных деревянных шпал, источающих душок токсичных веществ, предотвращающих гниение древесины, Эван почувствовал тонкий аромат какой-то выпечки или сахарной пудры, которой посыпают сдобу. Перед собой он увидел большой закупочный центр «ПЕП», увешанный вывесками разных магазинов – продукты, обувь, одежда, техника, – все что угодно.

Пожалуй, стоит прогуляться по кварталу, чтобы осмотреться. Эвана будто застали врасплох – среди прохожих было очень много мигрантов, именно мигрантов, а не туристов, это бросалось в глаза. Нетипичные для Мюнхена дома, вдалеке виднелись целые кварталы из таких построек: девяти- и шестнадцатиэтажные застройки, мастодонты из бетона, закрывающие горизонт. Очень много помоек. Сломанные рекламные щиты, брошенные закупочные тележки, стены домов, обвитые плющом. Эван шел по улице и разглядывал на стенах многочисленные граффити.

– «Может, это и лучше, чем голые серые бетонные стены», – подумал он.

Увидев надпись на стене – «Fuck the police. No justice, peace», – Эван улыбнулся. Крупные объявления о «Центре услуг для престарелых», «Церковном социальном центре Нойперлаха». Зеленые ящики для сбора гуманитарной помощи, одежды, обуви. Полицейские машины, стоящие возле тротуаров, Эван обходил. Стали попадаться офисные здания крупных фирм. По вывескам где-то рядом должен располагаться большой завод Siemens. Здания, жилые дома, улицы, безликие, редко встречающие люди, и снова жилые дома, тротуары, здания и люди – по кругу мелькали перед глазами.

Он открыл ему дверь, одетый в черные джинсы и вытянутую футболку. На лице было заметно некоторое смущение, быстро сменившееся на радость.

– Питер? – улыбаясь и вскинув брови, спросил Джон.

– Да, это я, Джо, – ответил Эван, улыбаясь уголками губ.

Джон оказался именно таким человеком, каким его представлял Эван по переписке. Спокойный, сдержанный, внешне замкнутый, но при этом легко идущий на контакт с уже знакомыми людьми. Иногда задумчивый, иногда веселый, но всегда неизменно добрый. Он искренне радовался, что Эван приехал к нему в гости. Они долго говорили об этом. И наконец-то это случилось!

Джон жил в простой, почти пустой скромной 45-метровой однокомнатной квартире, в ненавистной высотке на шестом этаже. Из приятного в его квартире был небольшой балкон с коваными перилами, хоть и с видом на стену соседнего дома, но, тем не менее, наличие балкона делало квартиру уютной. В квартире не было нормального коридора. На входе слева находились пару крючков для верхней одежды, и сразу далее шла комната. Слева была небольшая кухня. Пространство жилой комнаты занимали диван, письменный стол и пара полок с книгами, в правом углу стояли коробки с неразобранными вещами. Ванная комната была с хорошим ремонтом: небольшая зашторенная ванна занимала скромный угол, а остальную площадь заполняли раковина с зеркалом и унитаз.

***

До сентября оставалось совсем мало времени. Джон готовился к поступлению в институт. Экзамены были сданы еще в июне, в приюте. Сироты сдавали его там, а не в институте, как все абитуриенты, и получали дополнительное количество баллов, недостающих для поступления в выбранный ими университет. Таким образом Джон поступил на учебу в самый престижный университет Баварии – Технический университет Мюнхена. В тот самый, где учились Эрнст фон Сименс – основатель Siemens, Генрих Гиммлер – начальник ГЕСТАПО, и другие, в дальнейшем ставшие знаменитыми, студенты.

Он только переехал в квартиру, доставшуюся ему как сироте при выпуске из приюта. Коробки стояли неразобранными, и еще предстояло много дел: зарегистрироваться по новому месту жительства, разместить на двери, звонке и почтовом ящике бирки с именем, как у соседей. Да и вообще привыкнуть к новому месту. Несмотря на злачный район Мюнхена, Джону здесь нравилось. Чувствовалась атмосфера города-миллионника, но при этом не было суеты и кучности. Ощущались размеренность и дружелюбие хозяев кафе и маленьких магазинчиков.

***

Начало учебы Эвану далось сложно. Несмотря на «заочное обучение», ему все равно пришлось детально познакомиться с тем, как проходило поступление и что этому предшествовало. Что касается университета – он состоял из трех кампусов. Один – в центре, и два – в пригородах. Отделение, на которое попал Эван, располагалось в городе. В университетский комплекс входила также огромная спортивная площадка на базе олимпийского парка, где можно было заниматься различными видами спорта – от йоги до серфинга. На крыше одного здания располагалось кафе с видом на Мюнхен, которое обслуживалось студентами архитектурного факультета. Еще в университете была своя пивоварня, самая старая в мире. Поэтому в университетском кафе можно было заказать даже пиво.

Год пролетел незаметно. Он учился на медицинском факультете по специальности «Лечебное дело». Учеба ему очень нравилась. Он оказался усидчивым, сосредоточенным и легко умел производить впечатление абсолютного спокойствия, а это помогало скрывать истинные чувства. Ношение белого халата его не раздражало, как других. Наоборот, ему нравилось идти в потоке студентов, облаченных в белое, сливаясь с толпой, становясь абсолютно безликим, можно думать о своем, не привлекая внимания.

А думал он всегда. Он вспоминал Адриану, воспоминания вызывали нежность в его душе, приятное щекотание по телу, внутри все смягчалось. Ладони становились влажными. Он много думал о том, что, скорее всего, она ненавидит его за исчезновение. Но он знал, что она ждет и по-прежнему любит. Думал, представлял, как бы сильно он обнял ее, увидев. Мечтал, возвращаясь с учебы, застать ее ждущей дома. По ночам она снилась ему, ее взгляд, голос, волосы, талия, все это он видел как наяву. Порой мысли были уже настолько навязчивыми, что он просил: «Адриана, дай мне побыть одному». Будто она сама приходила к нему в мысли.

Также Эван думал о маме. Он вспоминал ее ласковой, доброй, смеющейся. Но что бы он ни вспоминал, какой бы момент из детства ему ни приходил в голову, это заканчивалось пеленой перед глазами темно-вишневого цвета. И в нос ударял запах. После того дня, оказавшегося для Эвана самым страшным, он помнил этот запах и боялся, что никогда не забудет. Такой тяжелый, железистый, он вызывал внутри мучительные ощущения. Как по цепочке, мысли, воспоминания охватывали его. Между пальцев появлялась липкость, приходило чувство тошноты, кишки начинали переворачиваться, будто их полощут в тазу. Отец тоже был в мыслях Эвана. Но это была всегда одна и та же картинка, мимолетная, с которой легко переключиться. Ему виделось, будто он маленьким мальчиком идет по их прежней, ухоженной мамой лужайке. На нем кремовые носочки и бежевые сандалики. Он смотрит под ноги, чтобы не запнуться и не упасть, не испачкать шортики цвета хаки, которые мама надевала на него всегда с белой рубашкой-поло, когда брала его в город и хотела, чтобы Эван хорошо выглядел. Он поднимается по ступенькам на веранду, ведущую к дому. Тщательно обтерев ноги о коврик, обхватив ручку двумя руками, он медленно начинает поворачивать ее, чтобы тихо войти, никому не помешав. И, делая первый шаг на цыпочках за порог дома, слышит скрип пола. Он поднимает испуганно глаза, а перед ним отец, сидящий в кресле. Его лицо заслонено газетой, в руке трубка, ноги скрещены, одна на другой. И тут он опускает газету, сердитые глаза упираются в Эвана, нога, лежащая сверху, начинает качаться в такт большим настенным часам. Тик-так, тик-так. Такой жуткий образ отца, вечно сердитый и недовольный оттого, что ему все мешают, жил у Эвана в голове.

***

Однажды на адрес Джона пришло письмо от его бывшей няни из приюта. Эван читал его, и у него в голове возникло странное чувство. Будто где-то там, вдалеке, по прошествии стольких лет, его любят и помнят. В письме с неподдельной заботой и любовью спрашивалось о том, как проходят учебные дни, не болеет ли он и надевает ли шапку. Письмо сначала долгое время оставалось без ответа, но вскоре ответ был написан:

«Спасибо, со мной все в порядке. Не болею».

***

Эван не обладал большим количеством денег. В его распоряжении была сумма, доставшаяся ему при выписке из больницы. Эти деньги были «святыми», как он назвал их в своей голове, доставшимися ему от неравнодушных людей, жертвующих в адрес того самого девятилетнего Эвана Кенига, пережившего убийство матери и смерть отца. В самом начале суммы были значительные и поступали достаточно часто, но с годами и частота, и размер пожертвований стали уменьшаться, но все же изредка поступали. Счет был открыт благодаря той самой сотруднице Югендамта, которая могла изменить судьбу мальчика, когда это еще было возможно, но лишь повлияла на нее в меньшей степени.

Как сироте Эвану при выписке из больницы полагались немалые льготы в виде получения жилья, поступления в высшее учебное заведение, стипендии, но ему не повезло оказаться в той самой гнилой больнице, в которой для столь незначительного по весомости пациента никакого содействия оказываться и не планировалось, а его самовольный уход в день официальной выписки сочли за счастье. Никаких объяснений и оправданий, сам ушел, ну и скатертью дорога.

– Мы свое дело сделали, – заключил главный врач больницы Шарите на утреннем консилиуме своим подчиненным, сидя в лощеном кабинете и упираясь упитанным брюхом в край стола.

Больнице всегда были важны те, за кем кто-то стоял, а сироты из-за собственной неосведомленности оставались за бортом этой праздной жизни и были вынуждены карабкаться дальше сами. Бесстрашие и чувство безнаказанности руководства было прикрыто людьми, умеющими работать с бумагами, и покровителями из высших слоев, кому такая больница была нужна.