Детство Эвана прошло в пригороде Кельна, в маленьком городке Брюль с небольшим населением, от чего город казался уютным, а люди, живущие в нем, дружелюбными. Но в сезон Брюль становился шумным из-за большого количества туристов, желающих посмотреть на дворец Аугустусбург и охотничий замок, возведенные в восемнадцатом веке.

Детские воспоминания считаются трепетными и милыми, но Эван невольно морщился и вздрагивал, когда в памяти возникали эпизоды из детства.

Он был единственным ребенком в семье, но все равно часто оставался один со своими чувствами, без поддержки, похвалы, защиты и заботы, ему не хватало любви родителей, они были очень увлечены друг другом. И не то чтобы между ними была безумная любовь, наоборот, в доме постоянно гремели крики и брань отца Эвана из-за его ревности к матери. Супруги из сладостных объятий, признаний в любви погружались в разочарование друг другом, нарастало напряжение из-за ребенка, к которому муж ревновал свою жену. Все шло по кругу. Агрессия скапливалась и превращалась со стороны мужчины в акт насилия в виде оскорблений, унижений, он выгонял жену с ребенком на улицу и винил ее в том, что они сами его до этого довели. А затем все отрицалось, до извинений старший Кениг редко снисходил, но отшутиться, поклясться, что такого больше не повторится, было его обыкновением.

Когда отец выпивал, всегда закатывал скандал. Мама научила Эвана в такие моменты прятаться под кровать, что он и делал, считая это их с мамой тайной. Когда отец уходил или засыпал, напившись, мама приходила, доставала Эвана из-под кровати, укладывала в кровать и, нежно проводя по волосам, произносила: «Не бойся, малыш, все спокойно, пора спать».

Однажды Эван возвращался из школы. Природа благоухала, наступила весна, и город казался красивее прежнего.

Эван шел домой, размахивая портфелем. Солнце на улице светило словно ярче, повсюду можно было встретить улыбающиеся лица прохожих. Из его груди рвался свет, а лицо озарялось улыбкой, ведь дома его наверняка ждут. Мир будто казался добрее прежнего. Его радовало все кругом. Через месяц у него день рождения! Эта мысль не давала ему покоя. День рождения был его любимым днем, ему казалось, что в этот день родители его по-настоящему любят. Не было ни одного дня рождения Эвана, когда бы мама с папой не улыбались ему, мама готовила торт, украшала дом, а в хорошую погоду – и задний двор, и тогда папа разрешал пригласить двух имеющихся у Эвана друзей: мальчика Конора и девочку Люсель.

С Люсель Эван подружился в возрасте шести лет, когда они оказались одноклассниками в школе. Вот уже три года они ходили туда вместе, запускали в пруду кораблики и смешили друг друга детскими историями. А недавно Люсель пошла в художественный класс, после чего Эван стал получать от нее рисунки – как он бежит за бабочкой, играет с мячом. Последние такие рисунки Эван принял, скрипя зубами. Рисунки были неудачными, бумага – слишком шероховатой и неприятной на ощупь. Люсель вот уже несколько недель на него особенно смотрела, какой-то блеск был виден в ее взгляде. Конор тоже это замечал, когда они гуляли вместе. Однажды, проводив Люсель домой, они направлялись в сторону своих улиц, и Конор произнес:

– Ты знаешь, Эв, мне кажется, Люсель влюблена в тебя.

Эван остановился. Он ощутил, как внутри появилось сильное раздражение, и тихо проговорил:

– Глупая девчонка! – и, не услышав, что ответил Конор, продолжил идти.

Единственная его любовь – это мама, и так будет всегда, всю жизнь! И даже отец не сможет ослабить эту привязанность! Ведь он не упускал возможности пожурить его: «Вечно за мамкиной юбкой» или «Господи, почему на свет сразу же не появилась девчонка?» А иногда, читая воскресную газету, замечая, как Эван пристально наблюдает за мамой, как та собирается на ярмарку за свежими продуктами, резко бросал: «Может, пойдешь с мамочкой, поможешь выбрать яйца, у тебя хорошо получится!» Эван не отвечал отцу и в душе даже не злился на него. Скорее, он не обращал на него внимания и рос счастливым своею любовью к маме. К доброй, такой же тихой, терпящей нападки отца.

Только в худшие моменты он злился на отца, когда тот кричал на маму или когда из спальни родителей Эван слышал резкие хлопки, и уже на утро, глядя на мамино лицо, понимал, что папа ее бил.

Часто Эвану приходилось видеть, как отец, приходящий домой пьяным поздно вечером, приставал к маме. Сначала просто с расспросами: «Где ты была, кто приходил к нам в дом?!» и другими грязными словами, на которые та старалась успокоить его, покладисто отвечая на вопросы, оскорбляющие и намекающие на ее порочность. Но тот задирался сильнее, на просьбы не кричать, чтобы не разбудить Эвана, он, наоборот, больше заводился, и тогда мама начинала тихо рыдать от безысходности, одолевающей ее в такие моменты. Но ни ее слезы, ни появление испуганного Эвана на кухне не усмиряли пыл отца. Видя Эвана, боясь, что отец может тронуть его, мама начинала молить сквозь слезы: «Эван, прошу тебя, иди в постель, уходи в свою комнату».

И тогда, замечая, как она заботится об Эване, отец впадал в ярость, бил ее со страшным лицом, на котором проступало жуткое исступление. Эван бежал в комнату, к заветному убежищу под кроватью, или закрывал лицо руками и прижимался к стене. Даже так он видел и слышал, как отец называл маму грязными словами, а иногда задирал платье и расстегивал свои брюки, не обращая внимания на то, где находится Эван в этот момент.

Когда отец бывал на работе, мама любила Эвана больше всех на свете. Была внимательна, играла с ним, читала книжки. Эван не был трусом: он не давал себя в обиду в школе, заступался за Люсель. Но отцу он ничего сказать не мог, поэтому, когда наблюдал ужасные вещи в доме, залезал под кровать и плакал.

Мальчик очень сильно был зависим от внимания мамы и всячески его завоевывал, то помогая ей на кухне, по дому, то, наоборот, что-то роняя или изображая, что он падает или больно ударяется, отчего громко начинал реветь. Он часами наблюдал за ней. Она ходила по дому, убиралась, поливала цветы, протирала окна. У нее была копна густых светлых волос, завивающихся на концах и спадающих на плечи и грудь легкими локонами. Небесно-голубые глаза и белоснежная улыбка завораживали. Мама была стройной, с пышной грудью. Когда она куда-то собиралась, то часто не закрывала дверь в спальню. Тогда Эван не упускал возможности пройти мимо, наблюдая за ней, и видел, как мама, подняв ногу на кровать, слегка наклонившись вперед, прогибая спину, натягивала на ногу чулок. В такие моменты Эван боготворил мать, восхищался ею – такой красивой, грациозной не может быть больше никто.

Он уже подходил к дому, когда заметил вдалеке перебегающего дорогу человека. Он сразу же узнал отца, хотя было уже шесть вечера и город заполнялся вечерней дымкой. По походке и поднятому воротнику это точно был папа. «Как хорошо, что его не будет в этот вечер дома, скорее, пошел к своему приятелю в бар и вернется уже за полночь, а я смогу поговорить с мамой, наверняка она сейчас на кухне в своем фартуке и что-нибудь готовит», – подумал Эван. Он просиял и быстрее побежал домой.

Он открыл входную дверь. Его встретила необычная тишина, как будто мамы тоже не было дома. Но отблеск света на лестнице перед ним, исходящий со стороны ванной второго этажа, убеждал его, что мама дома и, скорее всего, именно там. Эван судорожно вздохнул. По телу прошла дрожь. Тишина давила. Сердце застучало у самого горла. Не в состоянии произнести ни звука, он начал медленно подниматься. Скрип, на который раньше он не обращал внимания, на этот раз звучал особенно мерзко и звонко в кромешной тишине. Поднявшись на все ступеньки, он оказался лицом к стене. Слева от него располагалась спальня родителей. Справа – общая ванная, дверь в которую была открыта и откуда бил яркий свет.

Нужно всего лишь повернуть голову направо. Почему же так тихо и неуютно? Холод пронял его. Он услышал, как капля упала на кафельный пол. Он знал этот звук. В детстве, моясь в ванне, он мечтал, что мама придет к нему с полотенцем, укутает и отнесет в кровать. Никто не приходил, а он никогда не вытирался сам, поэтому, вылезая из ванны, он слышал звук множества капель, падающих с него на пол.

Услышав знакомый звук, он резко повернул голову вправо. Мама Эвана висела на крюке от люстры за перевязанные веревкой руки, ее тело обмякло, голова смотрела вниз, груди были поджаты руками друг к другу и по-прежнему имели идеальную форму. Она была абсолютно голой, ее прекрасное тело испещрили раны. Их было много – на животе, бедрах, руках. Порезы были резкими, не рваными, сильными, из них уже перестала течь кровь. Она вся собралась на полу. Алая, словно зеркальное полотно, она отражала маму.

Оцепеневший Эван сделал шаг вперед. Может, ему мерещится? Разве это возможно? Он не понимал, что это правда, не верил, что это его мама. Эван тихо произнес дрожащим голосом: «Мама?», продолжая делать шаги. И тут же запах свежей крови ударил ему в ноздри так, что ему пришлось зажать рот и нос, чтобы сбить приступ рвоты. Он огляделся, рядом с мамой ничего не было, он сбежал вниз по лестнице, схватил кухонный нож. Вернувшись наверх, он снова вошел в ванную, испортил мамино отражение на полу и встал испачканными в крови ботинками на край ванны. Эван вытянул руки вверх к крюку, схватил веревку и резкими движениями начал резать ее ножом. Почувствовав, как скользят ботинки, Эван посмотрел вниз и увидел в оставшейся луже крови сосредоточенный взгляд матери, направленный ровно на него. Ее тело слегка раскачивалось. Его проняло холодом. Что происходит? Почему мама раскачивается?.. Он выбежал из ванной с невероятной скоростью. Прежде белоснежные обои, чистые деревянные ступени, перила – все вокруг покрылось кровью. Его обувь, одежда, руки и даже лицо отливали красным. Распахнув дверь, через которую он вошел в дом, он почувствовал на себе тепло весеннего ветерка. Он увидел ту самую улицу, по которой полчаса назад бежал, радостно торопясь домой. Эван закричал, он услышал звук собственного крика словно со стороны. Крик души, рев сердца.

***

Эван очнулся в светлой комнате. От яркого света глаза едва открывались. В ту же минуту, как ему удалось это сделать, в комнату вошла женщина, одетая в белую рубашку, заправленную в темные брюки. Она подошла к койке, на которой лежал Эван, и со спокойным выражением лица произнесла:

– Здравствуй, Эван, – она внимательно его рассматривала.

Эван смог широко открыть глаза. В голове была странная тупая пустота – мыслей совсем не было, взгляд устремлялся в одну точку.

– Эван, ты помнишь, что с тобой произошло? – произнесла женщина бархатным голосом.

Ему казалось, что он напряг каждую клеточку нутра, чтобы хоть что-то пришло ему на ум, но от этого толку не было никакого, наоборот, левую сторону головы пронзила резкая боль, от которой он снова сильно зажмурился. Женщина подождала еще минуту, прежде чем продолжить:

– Эван, не бойся, врачи предупредили, что память вернется нескоро. Я здесь, чтобы рассказать тебе, что с тобой случилось, и помочь разобраться в ситуации.

Он расслабил глаза, перестал их так сильно жмурить, но не открыл полностью. «Где я? Где мои родители? Что случилось? Почему так болит голова?» Его глаза забегали. Какой-то аппарат рядом стал подавать звуковой сигнал. В комнату торопливо входили люди, много людей, все в белых халатах. И вдруг все вокруг – стены, свет, люди, все, что было до этого светлым, стало покрываться алой пеленой.

***

– Ваши расспросы только повредят моему сыну. Вы представляете, что он пережил? – настойчиво говорил мужчина и, не дав времени на ответ, продолжил, уже с большим напором: – Вы же были на месте преступления, видели, что произошло, – раздражение мужчины перешло в размахивание руками перед лицом надоевшей ему женщины, – видели тело моей жены, я тоже все это видел и до сих пор не могу спать, а что же чувствует он? – смотрел мужчина с презрением на женщину, – ему скоро исполняется всего десять, и неизвестно, оправится ли он к этому времени!

Шмидт терпеливо выслушала тираду. Когда мужчина замолчал, она на всякий случай сделала паузу, но он ничего не собирался добавлять. Значит, можно отвечать. Набрав побольше воздуха, она начала быстро говорить, потому что мужчина явно был из тех людей, которые без труда перебивают собеседников:

– Я все понимаю, мистер Кениг, но мальчика обнаружила соседка из дома напротив, когда он, выйдя из своего дома, побрел по улице, оставляя за собой кровавые следы. Его руки тоже были запачканы, и он кричал одну единственную фразу: «Я убил свою маму. Я убийца».

Заметив на лице мужчины насмешку, она скрестила руки на груди, обороняясь от него ментально.

– Мистер Кениг, – сказала она, – как вам, полагаю, известно, я являюсь представителем Югендамта, и, в отличие от ювенальной юстиции, которая тоже заинтересовалась этим делом, я хочу защитить вашего сына и следить за тем, чтобы в ходе расспросов полиции его права не нарушались. А также я хочу оказывать психологическую поддержку вашему ребенку…

– Мисс, – все-таки перебил ее Кениг, – если нам понадобится защита, мы обратимся за помощью к адвокату. А психологическую помощь, позвольте, я буду оказывать своему сыну сам, – он хотел было развернуться, но разве она может дать ему так просто уйти?

Шмидт воскликнула:

– Мистер Кениг! У вашего ребенка сильнейшее нервное потрясение, он уже длительное время находится в состоянии шока, врачи делают все возможное. Но его положение очень серьезное, детская психика может не выдержать, и он может получить психологическую травму, которая отразится на всей его жизни, – миролюбивым голосом произнесла она.

Кениг, сделав большой вдох, а затем выдох, сделав шеей один круг и опустив плечи, сдержав бросающееся в глаза раздражение, накопившееся от диалога, смягчил интонацию, но с гневным выражением лица ничего поделать так и не смог, и заключил:

– Мисс Шмидт! Я очень вам признателен, но я так же являюсь неким представителем своего ребенка, и позвольте мне, пока Эван не в состоянии справляться сам, решать за него, что ему необходимо.

Отец Эвана развернулся и пошел прочь.

***

Эван пришел в себя на следующее утро. Врач осмотрел его и под натиском дежуривших круглосуточно в больнице полицейских составил заключение, где обозначил состояние мальчика удовлетворительно-стабильным. Органы начали свою работу.

Эван провел в больнице три месяца, и это было продолжением кошмара, который он пережил в ванной своего дома. Его постоянно допрашивали, все время разные люди – полицейские, врачи, какие-то незнакомцы, отец. Вопросы повторялись множество раз. Каждый день ему причиняли боль – вставляли нож в одну и ту же рану на груди. Она не успевала ни зажить, ни перестать кровоточить, а новый посетитель приходил и своими вопросами снова ударом вонзал ему острие между ребер, разбрызгивая кровь. Все спрашивали о маме, а он от своей боли едва дышал. Эван пытался рассказать все, что он помнил, но он и сам удивлялся, как какие-то детали в его памяти со временем расплываются. С каждым вопросом он помнил меньше и меньше, путался в воспоминаниях, кровавая ванна и веревка на крюке… «Откуда взялся нож? У него был нож? А кто перерезал веревку? Как он оказался на этом крюке?» – крутилось у Эвана в голове, и он не знал, где искать ответы и почему вопросы задают ему. Ему снились жуткие кошмары, по ночам его бросало в жар, он мог закричать, заплакать. Ему снилась мама. Она то кричала, то звала его на помощь, иногда ему снилось, будто он наблюдает за ней, а она собирается в своей спальне, как вдруг кто-то врывается в дом и начинает стрелять. Всегда все сны были кошмарами. После пробуждения первые десять секунд перед глазами стояла кровавая пелена.

Эвана настораживало, но в то же время и радовало поведение отца. Он был всегда рядом, иногда даже оставался с ним на ночь, присутствовал на допросах, часто садился рядом и держал за руку. Эвана это очень удивляло, ведь раньше папа никогда не был таким, но зато он чувствовал заботу. Отец разговаривал с сыном, поддерживал его, заботился о том, чтобы к Эвану как можно реже приходили люди, помимо врачей, одобрял поведение мальчика. Столько внимания он не получал, даже когда была жива мама.

Однажды, когда Эван уже полностью пришел в себя и находился в больнице только потому, что отец продолжал заниматься поиском нового для них с сыном жилья, к Эвану в палату зашла Шмидт.

Она редко заходила к мальчику. Ей не удавалось это сделать из-за подозрительно сильного нежелания отца видеть ее в палате. Ранее ей лишь урывками удавалось беседовать с Эваном. Несмотря на небольшой материал, который ей удалось собрать, она составила увесистый отчет по этому делу, в отношении портрета семьи, состояния Эвана в полной семье, смерти матери, портрет отца мальчика и состояния Эвана на данный момент, в ходе реабилитации. Шмидт уже несколько лет работала в Югендамте и знала, как отличить счастливого ребенка от запуганного и несчастного, знала, что такие трагедии в благополучных семьях обычно не случаются и это не совпадение. Она с самой первой встречи с отцом Эвана, видя его нежелание в оказании помощи ребенку людьми со стороны, понимала, что семья непростая, любви отца к ребенку нет, и по тому, как Кениг-старший общался с ней, сделала вывод о деспотичности и неуравновешенности этого человека и с каждым днем подкрепляла свое мнение, а также и материалы к делу по нему.

Эван лежал на больничной койке.

– Бедный малыш! – с сожалением, зайдя в палату и увидев Эвана, произнесла Шмидт.

Эван поднял на нее большие зеленые глаза, и ее сердце защемило от боли. Как же помочь этому ребенку? По ее рукам будто бегал ток, они рвались прижать мальчика к себе, укрыть от зла, блуждающего вокруг везде, баюкать и окутать теплом и любовью.

– Эван, дорогой, здравствуй, врачи сказали, что ты сегодня едешь домой, в новый дом со своим папой, ты рад? Как ты себя чувствуешь? – мягко, садясь на кровать, спросила она.

– Мисс Шмидт, я так рад вас видеть, я буду скучать по вам! – немного помедлив, добавил: – Да, сегодня папа заберет меня, – тон мальчика сменился с радостного на робкий, тихий и немного грустный, в глазах появилась печаль.

Шмидт была добра к мальчику и приносила ему сладкое и свежие выпуски подростковых журналов, в отличие от отца, который зачастую являлся с пустыми руками.

– Ты рад, что вы будете жить в новом месте? – заинтересовалась женщина, погладив мальчика по волосам, придвинувшись к нему.

– Конечно, рад, – совсем не радостно ответил Эван и смущенно уставился на свои маленькие руки, стал рассматривать их, нахмурив брови. Его черные густые ресницы трепетали, Эван часто моргал.

Шмидт сцепила руки, снова рвущиеся обнять мальчика.

– Эван, скажи, ты любишь папу? Он так же добр к тебе, как и я? – с нежностью в голосе пыталась разговорить его женщина, испытывающая к нему такой безмерный трепет и так остро чувствующая его боль.

– Да, – сухо ответил он, все еще не поднимая головы.

Шмидт кивнула. Эван не больно хочет идти на контакт, но у нее оставались к нему вопросы, и она должна их задать.

– А он, Эван, любит тебя? – спросила чуть торопливо Шмидт, боясь упустить момент того, как они стали чуть ближе с ним.

– Да, – ответ был неуверенным. Мельком Эван поднял голову, посмотрев на Шмидт. Их взгляды встретились, с глаз мальчика скатились скопившиеся слезы, щекочущие ресницы, словно бусинки, не задержавшись на лице, упали вниз и затерялись в белье.

– Ну что ты, что ты, мой хороший, – сердце Шмидт снова встрепенулось.

Она обняла Эвана обеими руками. Шмидт видела, какой мальчик трогательный, чувствовала, что это все от матери, и ей становилось горестно при мысли, что будет дальше с ним. Она сдержала влагу в глазах, отведя взгляд вбок, перевела дух и продолжила:

– Это хорошо. Мы всегда будем рядом с тобой в самых сложных для тебя ситуациях. Я положу в твой рюкзачок свою визитку. Если ты захочешь поболтать, звони мне в любое время, особенно если что-то забеспокоит тебя. Договорились, малыш? – заверила она ребенка.

– Да, мисс Шмидт, – Эван приободрился, будто почувствовав заботу о себе.

– Зови меня просто Норма, – произнесла она, положив руку на теплую ладонь Эвана.

Она медленно поднялась с кровати и подошла к столу, находящемуся напротив кровати, положила в рюкзак карточку и направилась к выходу.

– Мисс Шмидт… точнее… Норма, – торопливо поправился Эван, – у вас когда-нибудь было такое, что вам казалось, будто вы что-то видели или не видели?

Она взволнованно остановилась. Шмидт раньше пыталась развить с Эваном подобные темы, услышать от него что-то, какую-то зацепку, помочь вспомнить то, что, возможно, он мог забыть со дня трагедии, но мальчик был слишком замкнут. А тут он сам задал ей вопрос, который наводил на мысли. Она медленно повернулась к нему, будто к зверьку, которого страшно спугнуть.

– Почему ты спрашиваешь это? – мягко сказала Шмидт. – Что ты имеешь в виду?

– Потому что, – Эван перешел на шепот, его и без того большие глаза стали еще шире, в них появился страх. Брови приподнялись и немного свелись. – Я видел своего отца в тот день возле дома, когда шел из школы.

Эван резко замолчал, его взгляд остановился. Наступила мертвая тишина. Глаза Эвана расширились и заблестели, наполнившись слезами, и Шмидт развернулась на сто восемьдесят градусов, буквально на одной ноге.

Перед ней стоял отец Эвана, его лицо было не таким, как прежде, оно уже не излучало уверенность, а наводило страх, исказившись гневом.

– Мисс Шмидт! – рявкнул он, – вы опять здесь, мы вроде с вами уже разговаривали, и я вам говорил, что не хочу вас здесь видеть! Мне придется обратиться за помощью к своему адвокату. Посмотрите на Эвана, – рукой он указал в сторону ребенка, – он плачет! – он подошел быстрым шагом к женщине и, уставившись на нее, сказал: – Вы пытаетесь вынюхать то, чего нет, сводя с ума ребенка. Оставьте нас в покое, Шмидт! – процедил он сквозь зубы.

Шмидт не слушала всего, что он ей говорил. Она повернулась к Эвану и сказала:

– Эван, ничего не бойся, мы скоро увидимся с тобой.

Она обошла Кенига, презрительно окинув его взглядом, и вышла из палаты.

Она бежала по коридору к телефонной будке, с нее слетел белый халат, накинутый на плечи. Сердце громыхало в груди, как барабан, по которому нещадно стучит шаман, напуганный бурей. Эван! Эван… который сейчас останется наедине с этим ублюдком, поедет с ним в незнакомый дом. Кому звонить, кого звать на помощь?.. Есть всего один вариант. Она позвонила начальнику своего отдела.

– Мистер Мюллер, простите, что поздно беспокою, это Шмидт! – запыхаясь, выпалила она.

– Что у тебя, Шмидт? – серьезным размеренным тоном, как обычно, ответил он.

– Дело очень срочное, – она задыхалась от волнения, ее сердце колошматилось. – Эвана Кенига сегодня выписывают из больницы, я зашла к нему, чтобы попрощаться, мы с ним поговорили, и, как только я собралась уходить, перед самым моим уходом он сказал мне, что видел своего отца возле дома, перед тем как обнаружил мертвую мать. И в тот момент в палату зашел его отец, – на одном дыхании, торопясь, доложила она, проглатывая некоторые окончания слов.

– Шмидт, ты уверена, что правильно поняла то, что тебе хотел сказать парень? – удивленно, но не очень заинтересованно уточнил начальник.

– Конечно! Я и раньше замечала, что мальчик что-то знает, но не говорит, потому что он запуган, все это имеется в моем отчете, он решил сказать мне это, потому что боится, – с полной уверенностью того, что она обладает всей информацией, заявила Норма.

– Стоп, Шмидт, несколько месяцев команда полицейских работала над этим делом, и версия, в которой отец попадал под подозрение, отработана, они не нашли на него ни одной зацепки. Из отчетов следует, что мальчик ни разу не говорил, что он видел отца в тот вечер, не жаловался на отца, что тот обижал его самого или его мать, – основательно и размеренно, но с легкой ноткой раздраженности стоял на своем начальник. – Ты слишком взволнована, я понимаю, дело серьезное… – Мюллер постарался не раздражаться, успокоить свою впечатлительную сотрудницу, но та его прервала:

– Он напуган! – воскликнула она. – Всегда был напуган, а сейчас – особенно, – Норма теряла самообладание, переходя на крик. – Послушайте, я не уверена, вошел Кениг после того, как Эван сказал мне, что видел его, или до. Но он видел, что мальчик испугался, увидев его. И если даже он не слышал, что именно сообщил мне Эван, то он может или догадаться, или заставить Эвана рассказать все ему, – она нервно топталась на одном месте, теребя пальцами свою сумку, голос ее дрожал.

– Норма, я понимаю тебя, ты переживаешь за мальчишку, но мы не полиция, и ему всего десять лет, он мог все это придумать, чтобы привлечь твое внимание к себе…

Шмидт перебила Мюллера:

– Но я знаю, что это все правда! Я ждала этого, когда Эван даст нам понять, что все не так просто! – завопила она, ударяя при этом по панели, на которую был подвешен телефон.

– Иногда мы слышим то, что хотим слышать. Дописывай свой отчет, и я жду завтра его на столе, – начальнику совсем не понравилась манера, в которой Шмидт позволила себе говорить с ним, и он не собирался из-за ее домыслов взваливать на себя ответственность. – Передашь мне отчет, и дело закрыто, – послышался строгий тон в телефоне. И тут же – звук брошенной трубки.

Она не спала всю ночь, а утром, опустошенная, с чувством полной ничтожности, переступила порог пустого кабинета начальника и положила папку на стол.

Весь день в голове звучал голос мальчика, каждый раз он говорил ей что-то новое. Но на самом деле звонков не было. Несколько раз она хватала трубку, начинала набирать его номер и резко бросала телефон. Нельзя, нельзя вызывать подозрения отца и навлекать на бедного Эвана беду!

***

Выйдя из больницы и оказавшись на свежем воздухе, Эван замедлился. Голова закружилась. В ногах будто не было сил, какая-то зябкость просквозила во всем теле, от чего он съежился. Он захотел скорее оказаться снова в кровати.

За пределами больницы он чувствовал себя менее уверенно. Отец шел рядом, неся его вещи, а свободной рукой держал его за плечо. Но Эвана это больше сковывало, чем оберегало. Они сели в такси и стали отъезжать от здания, которое в последнее время было местом спокойствия. Местом, в котором о нем заботились и переживали. Здесь он улыбался чаще, чем за все десять лет жизни с мамой и папой.

И все равно дом для него был именно тот, где они жили втроем. И сейчас он ехал именно в тот дом, он представлял свою родную лужайку, светило яркое солнце, именно такое, какое бывало, когда они с мамой проводили вместе время на лужайке. Вот он слышит позади себя мамин звонкий смех, и сам, расплывшись в улыбке, поворачивается на любимый тембр, видит порог ванной, дверь закрыта, но из дверной щели, прямо по полу, к его ногам течет, закручиваясь в потоки, тягучая вязкая алая кровь. И больше ни солнца, ни смеха. Эван кричит.

– Эван, Эван! – грубый голос звал его все громче. – Эван!

Эван протер глаза, по спине и лбу текли капли пота, по щекам – жгучие слезинки.

– Извини, пап, я заснул.

– Я уже понял это, потерпи чуть-чуть, скоро уже приедем, вон там мы будем с тобой жить, – и он показал пальцем на дом, к которому они подъезжали.

Водитель сбавил скорость.

Так у Эвана началась новая жизнь. Еще страшнее и ужаснее прежней.

После смерти жены дом пришлось продать по двум причинам: первая – по советам психологов, с целью уберечь сына от потрясений, вторая – из-за потребности в деньгах.

Смерть жены полиция признала убийством с целью ограбления. А точнее сказать, следствие посчитало, что грабители проникли в дом (их количество так и не было установлено), так как свет в окнах не горел. Затем они обнаружили жену в ванной комнате, зверски изрезали и подвесили на крюк от люстры. Момент того, как они скрылись из дома и появился Эван, не находил логической связи. Весомый свидетель по делу был лишь один – это соседка, обнаружившая перепачканного кровью Эвана на улице. В общем, из-за ограбления Кениг-старший остался в бедственном положении, и даже на похороны жены не было денег. Естественно, по второй причине он выставил дом на продажу. Сделка состоялась очень быстро, так как цену Кениг обозначил самостоятельно – не тратить же последние деньги на оценщиков?! Да, цена была смешная, но деньги нужны сейчас, а потом он как-нибудь выкрутится…

Вырученные от продажи дома деньги Кениг промотал на карточные игры, оставшись при этом еще и должным. На скромные похороны жены, без отпевания и прочих изысков, новый костюм, оформление страховки, которой не было у мальчишки ранее, когда он попал в госпиталь, Кениг занял у неравнодушных, уже бывших, соседей. Кениг не имел возможности выпивать целыми днями, как ему этого хотелось, потому что днем ему приходилось навещать сына, а там заодно общаться с полицейскими, противной мисс Шмидт и два раза даже с прессой. С журналистами он делал это с удовольствием. Когда все «официальные» мероприятия заканчивались, он отправлялся в бар, к своему другу, который, кстати, и подтвердил алиби для Кенига в день убийства, сказав, что они вместе до самой ночи выпивали в его баре, и даже после того, как все посетители уже ушли.

На радость Кенига, за время того, как сын находился в клинике, ему назначили пособие по потере супруги благодаря той самой мисс Шмидт. Естественно, что она поспособствовала в этом вопросе только ради Эвана, разузнав, что Кениг перестал ходить на работу. При жизни супруга Кенига зарабатывала не хуже мужа, а иногда и больше него. Утром, проводив сына в школу, она шла на почту, где забирала почтовые отправления, которые затем разносила по домам, эта работа занимала не так много времени, но и была не слишком хорошо оплачиваемой. На разнос почты уходило полдня, остальные полдня были свободны. Она всегда торопилась домой, Кенигу не нужно было повода для вспышек ревности, и он всегда следил за тем, задерживается ли она. Поэтому вторая работа была на дому, она брала заказы у женщин, желающих хорошо и изысканно выглядеть, так как хорошо умела шить и вязать. Заказов было много. Женщины, у которых хорошо зарабатывали мужья, никогда не жалели на себя денег.

Кениг получил деньги сразу же за три месяца пребывания Эвана в больнице, и только благодаря им смог снять квартиру в квартале для малоимущих. Ну что же, хоть какая-то польза от мальчишки. Квартира была очень скромной: одна комната, маленькая кухня, кладовая, прихожей не было, при входе в квартиру сразу же попадаешь в комнату. В комнате были диван и разборное кресло, которое Кениг перенес в кладовую, куда определил жить сына. Кресло поместилось по ширине, но в разборном виде дверь уже не закрывалась.

В первые же дни Эван понял, что такого отношения от отца, как было во время его пребывания в больнице, больше никогда не будет. Он узнавал того жестокого, грубого человека, с которым прожил все девять, а точнее, уже десять лет, ведь пока он был в больнице, ему исполнилось десять, и этот день рождения отличался тем, что его просто не было. Папа не выделил даже словом этот день, а Эван сам не решился напомнить о нем.

Эван снова пошел в школу. Он ловил на себе взгляды людей, а бывало даже, замечал, как не только дети, но и взрослые бурно перешептывались, увидев его. Эван перестал общаться с Люсель и Конором. Отец не давал ему на школьные обеды, поэтому он все чаще и чаще оставался голодным. Дом весь был завален бутылками из-под пива, вечернего ужина Эван не заставал. Денег оставалось все меньше, и стало не хватать на таблетки, которые были выписаны Эвану для продолжения лечения. И ему начали сниться кошмары. Он просыпался весь мокрый, снимал свою единственную пижаму, вешал ее на спинку кресла и ложился обратно голым, молясь о том, чтобы быстрее заснуть.

Одна ночь запомнилась ему больше других. Ему снилась мама, потом Люсель, она позвонила в дверь их с папой квартиры и, когда Эван открыл, протянула ему свой рисунок. Он был сложен вдвое, Эван развернул его и увидел себя рядом с окровавленным телом мамы, а в руке у него был нож. «Я убил ее», – тихо, утвердительно произнес он. «Да, это ты», – ответила Люсель маминым голосом. Эван не кричал, он молча проснулся и, открыв глаза, почувствовал обжигающие слезинки на щеках.

Эван давно перестал кричать, у него больше не было сил. Он научился жить с этим ужасом. Тихо встав, почти не моргая, отчужденно глядя под ноги, он побрел на кухню – в горле пересохло. Завернув на кухню, он увидел свет тусклой лампы. Эван притаился и спрятался обратно за угол. За столом сидел отец, склонившись. Он явно был нетрезв, по щекам бежали слезы, рука держала прозрачный стакан, стоявший на столе, в другой руке он держал какую-то карточку. Кажется, фотографию. Отец что-то говорил, Эван не разбирал слов, язык отца сильно заплетался.

Эван раньше никогда не видел отца плачущим, он часто видел, как плакала мама, видел свои слезы, но только не отца. Скорее всего, на фото мама… Отец в расстроенных чувствах… Внутри Эвана зарождался импульс. Он может подойти к нему, сесть на колени, ведь за столько времени после трагедии они ни разу не поговорили о случившемся, папа ни разу не сказал Эвану: «Ты ни в чем не виноват», не погладил по голове. А ведь Эвану столько пришлось пережить, и он мечтал, чтобы единственный теперь уже близкий человек позаботился и утешил его.

Эван сделал неуверенный шаг, потом еще один и еще, перед тем как отец заметил его и поднял голову. Их глаза встретились. Эвану захотелось улыбнуться папе, совсем слегка, уголками губ, хотя в последнее время считал, что он больше никогда не улыбнется. Сейчас улыбка нужна, чтобы папа понял его настрой и поддержку. Но Эвана пронзил такой холод, он увидел такой хищный взгляд, будто никаких слез-то и не было, будто это часть нового кошмара. Эван вздрогнул. Его парализовало от страха. Отец вскочил и процедил:

– Что, насмехаешься надо мной, сосунок?

Эван не успел ничего ответить, как отец подскочил к нему, схватил за горло обеими руками так, что его ноги оторвались от пола.

– Я задушу тебя этими руками, и ты больше никогда не увидишь белый свет, полетишь к своей шлюхе-матери!

Эван смотрел на него, прямо в глаза. Он не видел глаза отца так близко никогда. У него были достаточно красивые карие глаза, и лишь на радужке виднелся оливковый отблеск. Он не слышал, что говорит отец. В голове возникли такие родные мамины глаза. Слезы потекли по лицу Эвана. Он произнес еле слышно:

– Папа, не надо, пожалуйста, не надо.

Все поплыло. Папино лицо, какой-то крик, кругом крик, потолок. Эван потерял сознание.

***

Он очнулся, когда в квартире начало светать. Эван открыл глаза и рассеянно огляделся. Он сидел на стуле, его руки были связаны за спинкой веревкой, ноги примотаны скотчем к ножкам стула. Кениг сидел перед ним и ждал, когда мальчишка полностью придет в себя.

– Мальчик, ты знаешь, почему ты не похож на меня? Знаешь, почему глаза не мои? Характер не мой? Руки не мои? – сделав ударение на слове «мальчик», спросил Кениг.

Тот очень медленно, не сводя с него глаз, покачал головой.

– Я задал тебе вопрос! – со злостью добавил: – Отвечай, когда с тобой говорят, или мать тебя так ничему и не научила?! – с издевкой рявкнул он.

Эвана затрясло. Что же за забитое безмолвное существо?! Кениг резко вскочил и приблизился. Ярость бурлящей пучиной поднималась в нем.

– Нет, нет, я не знаю, – быстро, испугавшись, проговорил Эван.

– А то, что твоя мать была шлюхой, знаешь?! – Кениг наклонился и уперся лбом в лоб мальчишки, свирепо дыша на него.

Тот поежился. Из глаз снова потекли слезы. Было видно, как он старается, чтобы его голос не дрожал, и ответил:

– Нет.

Кениг подвинул стул, стоящий перед Эваном, еще ближе и сел на него.

– Тогда я тебе сейчас все быстро расскажу. Прежде чем ты, маленький урод, появился на свет, – все слова, оскорбляющие жену и самого Эвана, он говорил с особым ударением, стараясь придать этому большое значение, – мы жили с твоей мамой в Амстердаме. Славный был город. Славная была шлюха, твоя мать, – видя, как слово «шлюха» ранило мальчика, мужчина повторил его снова, ухмыляясь каждый раз над вздрагивающим «сосунком». – Мы познакомились с ней в одном квартале Амстердама, в Квартале красных фонарей. Знаешь, что это такое? Что это за квартал?

– Нет, – сухо, сквозь губы ответил Эван, стараясь не расслаблять рот.

– Что – нет? Отвечай правильно! – рявкнул Кениг. Какого черта этот ублюдок говорит ему «нет»?! Он не выносит слово «нет»! И особенно от паршивца! Ярость волной накрыла его, но мальчишка успел ответить до того, как Кениг выпустил пар наружу.

– Простите, я не знаю, – Эван уже не говорил, он с трудом произносил по слогам, его губы тряслись от рвущегося плача.

– Это квартал, где твоя мама торговала своим телом. И я увидел ее, увидел ее тело, ее волосы, я был молодым и очень глупым, я подошел к ней и сказал, что она будет только моей, я увез ее сюда, мы сбежали с ней вместе, она тоже любила меня, мы поженились. И потом в ее животе появился ты, я любил тебя, ты можешь поверить, что я любил тебя? Гладил тебя, когда ты был в ее животе?! Я любил ее еще больше. Я занимался с ней любовью, как никогда раньше, я цедил свое счастье по капле, упивался, я плакал от радости, когда я был в ней. Вот насколько была сладкой для меня твоя мама. Через месяц меня призвали в армию, но я оказался не годен из-за слабого зрения. Но мне и еще кое-что сказали. Как думаешь, что? – и он сразу же продолжил: – Откуда же тебе знать, у тебя же в штанах ничего нет, ты же у нас девчонка. Вечно за маминой юбкой бегал. Сосунок! – с особенной злобой произнес он. – Мне сказали, что я не могу иметь детей. И не мог. Никогда. В тот день я избил ее, точнее, я бил тебя, когда ты был в ней, – он замолчал. Он продолжал молчать, встал со стула, склонив голову и держа ее на кулаке, который плотно прижал ко рту. Он молчал.

– «Чем же я думал, когда решил жениться на этой подобранной, никому не нужной шлюхе? Как она меня окрутила так? Чем? Вся моя жизнь превратилась в тлен из-за нее», – крутились мысли в голове Кенига, ощущающего себя потерянным, не видящим смысла в своем дальнейшем ничтожном существовании.

Кениг стоял неподвижно минуту, две, и только лишь его глаза бегали из стороны в сторону. Мальчишка с ужасом взирал на него, ждал его действий, боялся. Кениг убрал кулак и начал говорить очень медленно:

– Она долго умоляла оставить тебя, она клялась, что это наш ребенок, и ты родился. Вы оба сломали мою жизнь, я тот, кем вы сделали меня. Женщина, которую я любил, которую я хотел любить, предала меня. Я всю жизнь жил и ждал, что она опять придет с животом и, конечно же, не от меня, – его тон постепенно грубел, становился резче и раздражительнее. – Она всю жизнь изменяла мне. Чертова шлюха, чертова шлюха! – он перешел на крик и, выпалив эти слова, снова замолчал, закрыв себе рот кулаком, частичка его жалела о сказанном. Но ровно минута, и он снова повторил: – Шлюха, шлюха, шлюха! – с каждым разом его голос становился слабее, он повторял это снова и снова, и это превратилось в истошное протягивание, в слезах: – Че-е-ертова шлюха-а-а, – завыл в конце он. Он стоял весь мокрый, по его морщинистому толстокожему лицу текли капли пота, ссутулившись, он наклонился к мальчику ближе. – Да, смотри, я плачу! Как никчемный, – жалостливо усмехнулся он сам над собой. – Радуйся, вот что вы сделали со мной! Пускай и твоя мать смотрит на меня, – он поднял лицо в потолок, сделал глубокий вдох, он буквально наполнил полностью легкие и на выдохе приблизился к Эвану, вплотную прижался носом к его носу. – Ты больше никогда не увидишь меня, Эван! – и с размаху ударил его.

Наступила темнота.

После того как утром, очнувшись, сидя на том же стуле, Эван увидел перед собой повешенного отца, он просидел так примерно часа два. Он просто смотрел на него. У отца было испуганное лицо, глаза вытаращены, но прикрыты, синие губы сжаты, подбородок серый. Эван смотрел молча, боялся, что если закричит, то отец вдруг очнется и опять ударит его. Потом Эван начал тихо плакать, потом его затрясло, всего, тряслись губы, руки, ноги, как будто у него очень высокая температура. Как было с ним, когда он однажды заболел. Тело не слушалось его, судороги становились сильнее и болезненнее. Он закричал, неистово, из него вырывались наружу все ангелы, внутри умирал весь свет и рождалась злость. Он злился на себя за то, что не защитил маму, на мужчину, висевшего перед ним.

– «Мама, мама, мама, – отзывался его же голос эхом внутри него. – Что теперь будет со мной? Я тоже умру? Что будет со мной? Почему все так случилось?» – мысли внутри него были настолько оглушающими, они захватили его, он не мог говорить и слышать, что происходило вокруг, словно кто-то поставил жизнь на паузу.

Обеспокоенные соседи сообщили в полицию, что в соседней квартире не прекращаются крики. Когда приехали полицейские, Эван уже не кричал, он хрипел, голоса не было.

– «Странно, все как будто замерло, – неожиданно для себя в какой-то момент Эван начал внутри себя вести монолог, – я почти ничего не чувствую, ни боли от удара, который ощущал раньше, ни чувства голода, ведь я давно не ел. Ничего. Только страх. Мне страшно».

Он перестал говорить, словно никогда и не умел. Шмидт не узнала Эвана. Она шла к тому мальчику, которого видела несколько месяцев назад, и не обнаружила ничего от того Эвана. Она вспоминала день, когда видела его в последний раз. Она вспоминала, как не дождалась его звонка, и винила, конечно, себя.

Эван смотрел всегда ровно перед собой, и был заметен его нервный тик на правом глазу. Его определили в клинику для душевнобольных Шарите, находящуюся в Берлине.

Первые два года Эван не представлял из себя ничего. Существо, так его можно было назвать, не имеющее ни характера, ни увлечений, ни желаний. Он практически ни с кем не общался и проводил время в своей палате. Если он передвигался по этажу отделения, то опускал голову в пол, старался не встречаться с людьми глазами, шел рядом со стеной, хотел раствориться в пространстве. Он часто молча смотрел в окно, как будто ждал кого-то. Знал ли он, что ждать ему некого? Никто не ручался сказать это наверняка. По ночам, страдая бессонницей, он мог наворачивать круги по отделению, издавая странные звуки, то скуление, то плач, при этом сам он не плакал, мог ползать по полу или просто лечь на него, но его всегда быстро возвращали в палату.

Когда Эвану исполнилось тринадцать лет, за ним заметили инфантилизм и в то же время неконтролируемую агрессию. Агрессия, как правило, случалась после того, как ему приходилось общаться с людьми. Несколько раз к нему приезжала мисс Шмидт, но Эван отказывался выходить к ней, и вскоре сама мисс Шмидт перестала ездить.

Неизбежное общение с людьми ему приходилось переживать в моменты общей терапии, когда другие пациенты с такими же психическими расстройствами, как и у Эвана, встречались в одном зале. Это была большая светлая комната, в центре которой обитые бархатом стулья образовывали круг, примерно на двадцать персон. В центре круга стоял еще один стул, на который лечащий врач приглашал одного за другим пациентов и задавал вопросы, также пациенту самому предлагалось высказать то, что ему хотелось сказать. Такая терапия проводилась раз в неделю, и Эван на ней всегда был раздраженным, а иногда даже – агрессивным. Лечащему доктору он постоянно твердил, что ему нравятся больше одиночество и абсолютная тишина, а когда его заставляют посещать общую терапию, он испытывает несдерживаемое раздражение. Объясняя это, он впервые заговорил про различные голоса, которые он слышал в голове помимо своего голоса. От образовывавшегося гула его охватывала паника, где-то в гортани начинало стучать, в горле «вставал» ком, он переставал слышать и понимать, что ему говорят, так как звук был такой, будто его полностью с головой погрузили в воду, под водой его уши закладывало и все звуки вокруг начинали искажаться.

Иногда раздражение и агрессию ему удавалось сдерживать или вымещать на себе самом. Он мог сидеть и щипать себя, не привлекая особого внимания, или сильно сжимать кулаки, отведенные за спину, но иногда он не справлялся, и у него начинался настоящий приступ, тогда он мог наброситься на человека, который оказывался поблизости. Он душил его, плевал в лицо, хватал любые предметы и бросал в него, кричал. В таких случаях его останавливали электрошоком или кололи дозу препарата, который мгновенно приводил в порядок психику и причинял физическую боль, которая сковывала движения и не давала возможности навредить кому-либо. Большинство пациентов в клинике вели себя очень спокойно, и угроза получить именно этот препарат пугала их больше всего. После укола пациент попадал в изолятор, там его подвергали воздействию сильнейших психотропных медикаментов, от которых не было ни сил, ни возможности даже встать с кровати.

К четырнадцати у Эвана были диагностированы несколько форм психических расстройств. К ним относились: абулия, бессонница, парамнезия и яркие обрывы в мыслительном процессе, встречающееся при шизофрении.

Изначально Эван был направлен в больницу, где предполагалось его содержание как сироты и наблюдение врачей за его психологическим состоянием. Но за годы нахождения в клинике Эван долгое время был в себе, не выходил на контакт, что вызвало лишь усугубление недуга. После четвертого года приступы у Эвана участились. Это влекло регулярное применение сильных седативных препаратов. Эвану грозил злокачественный нейролептический синдром – при нем психотропные препараты разрушают организм человека. Тогда лечащий врач Эвана решил перевести его в отделение буйных больных. Там запрещалось свободно передвигаться, и большую часть времени пациентов оставляли привязанными к своим койкам, запрещалось общаться между друг другом. По мнению врача, такой режим должен был нормализовать состояние Эвана.

Через два года ему действительно значительно стало лучше. Он стал заводить разговоры, иногда на его лице появлялась улыбка, казалось, он забыл о том кошмаре, который произошел с ним, его матерью и отцом шесть лет назад. Лечащий врач, наблюдая за изменениями Эвана, отметил как-то в карте мальчика: «Готов к общению с людьми. Перевести в спокойное отделение и привлечь к работе в лечебно-трудовой мастерской». Еще через полгода врач добавил к имеющимся записям: «Избавился от абулии и признаков шизофрении, сохраняется бессонница, временами имеет место незатяжная депрессия. В полной мере обрел личность и имеет сформированный характер, изобретателен, находчив, общителен. Не замыкается при упоминании отца и матери».

Эвану стало лучше. Днем он занимался работой, ходил в школу, находящуюся при больнице, часто помогал медсестрам что-то принести, отнести, даже оказывался полезным на кухне. За что его отпускали погулять не только на саму территорию больницы, но и показали место за территорией, в лесу, который окружал здание. Эван ходил к пруду, ему нравилось сидеть около воды, он любил воду, он чувствовал себя возле воды очень спокойно и безмятежно. Он ходил туда и ночью, когда было особенно интересно слушать стук дятла, уханье совы, скрип деревьев, треск сверчков, кваканье лягушек. Так он зачастую переживал очередную бессонную ночь.

В семнадцать лет он впервые обратил внимание на девочку. Он увидел ее в приемном отделении, когда помогал старшей медсестре относить постиранные простыни из прачечной. Он задержал на ней взгляд, заметив огромные голубые глаза, выглядывающие из-под пледа, которым она была укрыта вместе с головой и ногами, поджатыми к себе, сидя на стуле. Рядом стояла женщина в полицейской форме. Кабинет лечащего врача открылся, и оттуда вышли врач и другой полицейский, который произнес: «Адриана, подойди». Девочка нехотя встала. Она оказалась довольно высокой и стройной, ей было лет шестнадцать на вид, приталенная кофта обтягивала ее уже сформировавшуюся грудь, но больше внимание Эвана привлекли ее руки. Оба запястья были перебинтованы, но даже сквозь марлю просочилась кровь. Эван не мог дольше задерживаться, его подгоняла медсестра.

За годы, проведенные в клинике, Эван прочитал много книг, осознал себя как личность, понял, что ему удается неплохо подкупать людей своей миловидностью, особенно женщин, извлек, что может хорошо идти на контакт, и еще лучше ему удавалось входить к людям в доверие.

Эван придумал себе образ, свою суть. Она состояла из доброты и человечности. И все это не просто так. Добиться снисхождения, получать дополнительные привилегии, избегать жестоких наказаний намного выгоднее хотя бы для того, чтобы его план, который никто не замечал за его милой улыбкой, когда-то свершился. И лишь ночь знала Эвана настоящим. Именно поэтому для всех он страдал бессонницей. Это была не болезнь, это было искреннее желание не спать, оставаться в тишине, наедине с собой, со своими мыслями, без постоянной улыбки на лице, а наоборот, с естественным выражением хищника, который только и мечтал о том, что когда-нибудь возмездие свершится. Он думал, придумывал, обдумывал, планировал свою речь, свое поведение, делал все, чтобы его образ сложился.

Настоящий Эван Кениг был вспыльчивым, неуравновешенным, хладнокровным, не забывающим ни обид, ни предательств. Воспоминаниями он жил и строил планы, основываясь на них же. Женщины для него походили на шлюх, причем каждая, каждая из них обязательно предавала кого-то в прошлом, предавала чью-то любовь и верность. В голове Эвана женщины всегда выбирали мужчин, схожих с его отцом. Того самого, который убил мать Эвана, женщину, не замечавшую чистую любовь мальчика и выбравшую Кенига-старшего. Ублюдка, паршивца, настоящего дьявола. Иногда Эван сравнивал себя с ним, он очень злился на себя за это: что образ отца был всегда рядом, но он не мог ничего с этим поделать! В последнюю ночь, проведенную вместе с отцом, когда тот повесился, находясь в бессознательном, беззащитном состоянии, Эван вместе с воздухом смертельно душной кухни вдохнул в себя душу отца. И именно из-за этого он стал тем, кем стал. Да, без сомнений. И ничего не изменить.

Два раза в неделю Эван ходил в церковь Святого Ангеля при больнице, стоял там на коленях целую службу. Он приходил раньше всех и уходил позже. Священник, две его помощницы, а следом все медсестры и, в конечном счете, и главный врач клиники были убеждены – мальчик молит о скорейшем выздоровлении. О чем же на самом деле просила душа Эвана, наполненная своими тайнами, не знал никто.

За хорошее поведение Эвана не только допустили к школе, церкви, работе, но и к компьютерному классу. А эта привилегия доставалась только по-настоящему особенным пациентам, каким Эван и был.

Когда ему было шестнадцать, он впервые получил доступ к компьютеру. В компьютере для Эвана все было очень интересным, он проводил за ним все разрешенное время. Он играл в компьютерные игры, те, в которых не было оружия, убийств и предполагалось разгадывание слов, решение сканвордов и головоломок. В общем, это были игры, которые быстро наскучивали. Тогда Эван заинтересовался онлайн-книгами, он даже прочел «Даму с собачкой» Чехова, так как это произведение было в списке одобренных клиникой. Иногда Эван садился за компьютер и, не зная, чем заняться, открывал текстовый редактор и набирал текст. Это всегда был очень искренний, открытый текст: воспоминания из детства, фрагменты из больницы, иногда он писал признательные письма любви к маме и даже к папе. Честные строки, длинные тексты, написанные безумцем. Но никто не мог этого оценить или ужаснуться, так как любые труды в конце удалялись. Порой ему просто нравилось набирать текст, что он научился делать очень быстро, не глядя на клавиатуру. Иногда, когда он бывал в хорошем расположении духа, он представлял, будто пришел в свой офис и за свободной минуткой ему нужно выбрать мебель в его новый роскошный дом. Кстати, этот новый роскошный дом Эван также предварительно спланировал. Он потратил на это больше месяца, он долго изучал тему строительства и интерьерного дизайна, много читал по этому поводу, много работал с картой, изучал рынок. Изучал так, будто и правда выбирал себе место под дом, с такой страстью и серьезностью, с которой не отправляются на рынок недвижимости даже люди, у которых карманы набиты деньгами.

Он нашел себе не просто место под строительство, а уже готовый дом, который ему очень понравился. Поискав в просторах интернета образец договора купли-продажи, он «оформил покупку» этого дома. А затем много, очень много времени у него ушло, чтобы дом обставить по своему вкусу, выбрать не только шкаф и другую мебель, но и полотенца он выбирал отдельно для кухни, ног, тела, лица. Стоит признать, у него был прекрасный вкус, и еще более блестящая память. Ведь все, что он создавал, беспощадно стиралось, но это не мешало ему оставаться логичным и начинать новый день «покупок» именно с того, на чем он остановился вчера. Главное, что картинка была полностью готовой, обрисованной и хранилась в самом надежном месте – в его голове.

Однажды, зайдя на очередной сайт онлайн-покупок с посылом «Все для дома», медленно и скрупулезно пролистывая страницу за страницей, вглядываясь в каждый предмет, он увидел в правом нижнем углу всплывающее окно. В нем возникла надпись: «Я могу вам чем-нибудь помочь?» Эвана заворожило яркое пятно, появившееся на монотонно скучном экране компьютера. Окно выглядело как мини-чат, создающее устойчивую уверенность, что стоит только написать – и тебе сразу же ответят. Эвана это заинтересовало, может, он видел такие окошки и раньше, но просто не обращал внимания! Курсор словно сам встал на строчку «Задать свой вопрос».

– «Привет», – неожиданно быстро набрал Эван.

Он смотрел на окошко и свое одинокое «Привет». Эх, да нет никого на той стороне, это просто программа. Но тело приросло к стулу и не двигалось. Ответа не последовало ни сразу же, ни через десять минут, ни через час. Эван выбрал все, что ему требовалось, и покинул сайт.

Следующие три дня он полностью забыл, что его привычный день был разбавлен несвойственным ему «Приветом» в диалоговом окне. Еще это событие стерлось тем, что на Эвана обрушилось большое количество работы. Через три загруженных дня у него появилось свободное время на компьютерный класс. Перед ним стояла сложная, многослойная задача – выбор портьер и штор. Он кликнул на значок браузера и начал ждать загрузки.

Открыв знакомый сайт, Эван принялся вальяжно гулять по нему, разглядывая и тщательно всматриваясь в каждый из экземпляров, представленных продавцом. Если раньше, когда он только-только придумал себе занятие «обставлять» свой несуществующий дом, это было развлечением, то сейчас этот процесс обрел глубокий смысл, появилась настоящая идея, цель – выбирать все так, чтобы это гармонировало и сочеталось с ранее выбранным. Было уже, от чего отталкиваться, на что ссылаться. И это занятие приносило Эвану настоящее удовольствие. Прошло минут 40 перед тем, как он заметил в правом нижнем углу компьютера свернутое небольшое окно с иконкой «1» красного цвета, обведенной в красный кружок, над висящим значком конверта.

– «Здравствуйте, меня зовут Джон, задайте, пожалуйста, свой вопрос, и я постараюсь на него ответить».

Эван, увидев это сообщение, пробежал по нему глазами раз десять. Неужели с ним кто-то пытается заговорить? Как необычно и непривычно! В душе он оставался Эваном, которому десять лет и которого поместили сюда, где он не желал посещать групповые занятия, индивидуальные занятия с психологом и вообще с кем-либо общаться. Да, спустя несколько лет пребывания в клинике он понял, что для его комфорта необходимо проявлять общительность и не замыкаться, но внутри оставался все тем же социопатом.

– «Джон, здравствуйте, будьте добры, подскажите, пожалуйста, мне нужны шторы в комплекте с портьерами. Я уже выбрал несколько моделей, но в описании к ним не нашел подходящего для себя размера. Можно ли заказать по своим размерам или какие еще у меня есть варианты?»

– «Подскажите, как я могу к Вам обращаться?»

– «Меня зовут Тиби».

– «Очень приятно, Тиби, все зависит от тех моделей, которые вы выбрали. Пришлите, пожалуйста, мне ссылку на них на мой почтовый адрес JohnRichter@web.de-mail.de».

– «Хорошо».

Он задержал глаза на e-mail. Надо же, какой прозрачный почтовый адрес! А что, если… На лице промелькнула улыбка. Для Эвана это всегда означало одно – идея явно нравится тому, другому, живущему внутри него. Он быстро выключил компьютер и отправился выполнять дела, порученные ему старшей сестрой.

Вернулся Эван к компьютеру только глубокой ночью, когда все спали. Он кропотливо просматривал профили людей в глобальном поиске, найденные по запросу «Джон Рихтер».

Социальная сеть Sirius представляла собой простой интерфейс, содержащий строчки, описывающие личные данные человека, род деятельности, небольшую информацию о себе, интересы. Возможность загружать фотографии и чат для обмена личными сообщениями с другими пользователями сети.

Просмотрев около тысячи страниц, Эван уже уставшими глазами спешно пробегался, опускаясь ниже и ниже бегунком, находящимся в правой части интерфейса сайта. То не тот город, то слишком юный или пожилой. Некоторые страницы были просто пустые, похожие на фейки.

Он почти растерял остатки энтузиазма, как вдруг его глаз зацепился за строку «Место работы: BAUR». «Стоп!» – четко, почти отрезвляюще, произнес голос внутри. Он открыл профиль и начал внимательно просматривать страницу.

Имя: Джон

Фамилия: Рихтер

Место рождения: Германия, Мюнхен

Дата рождения: 3 марта 1999

Место работы: BAUR – магазин для дома

Профиль содержал три фотографии, и только одна из них походила на изображение реального человека. На фото был запечатлен парень среднего роста, стоящий на тротуаре, окруженный деревьями, обстановка напоминала парк, солнца не было видно, сумрак разгонял лишь отдаленный свет фонаря, легкий туман витал в воздухе вместе с одиночеством. Худощавый парень, одетый в темные джинсы, довольно узкие, и темное пальто, смотрел на Эвана с монитора своими голубыми глазами, выделяющимися на фоне бледного лица и иссиня-черных волос. Стоял вполоборота, будто он шел и что-то насторожило его в тишине или кто-то окликнул его. На лице ни намека на улыбку, лишь яркие глаза, но взгляд все равно незаинтересованный, потухший. Эван принялся просматривать публикации Джона, друзей. На удивление Эвана, друзей было очень мало – пятнадцать человек. В основном, мужчины. Эван долго всматривался в профиль Джона. Вроде он уже все просмотрел, зацепиться абсолютно не за что, но тут на глаза попалась вкладка «Группы» с отметкой «1». Значит, Джон подписан на новости одной группы. Эван энергично нажал на вкладку. На обновленной странице высветилась группа с названием «Числа повсюду». Группа была достаточно активной, каждый день публиковалась новая запись. Записи были связаны, как и следовало из названия, с числами и математикой. Интересные факты об известных математиках, мировые рекорды, связанные с математикой, примеры решения задач и многое другое. Пролистывая «стену», Эван и сам увлекся некоторыми публикациями, особенно статья, посвященная числу «Пи», его заинтересовала. И как только он обнаружил, что каждая запись имеет отметку Джона о понравившемся, он понял: он нашел то, что искал, – зацепку. У Эвана блеснуло в глазах: «Мне подходит».

Он нажал кнопку: «Зарегистрироваться».

Имя: Питер

Фамилия: Нойманн

Место рождение: Германия, Берлин

Дата рождения: 10 марта 1999

Место работы: -

Эван нашел в интернете, на сайте заводчиков собак, фотографии заводчика с собакой и добавил их себе в профиль, в интересах отметил: «люблю собак». И подписался на группу: «Числа повсюду», поставил отметку «нравится» на некоторые выборочные публикации. И следующие четыре дня он добавлял к себе друзей, его целью было 30 человек. Он добавлял людей, проживающих в Берлине, выискивал людей с фотографиями собак, добавлял просто случайных пользователей. Это было довольно нудно, но он усердно продолжал этим заниматься. Не все принимали его в друзья, поэтому ему пришлось сделать гораздо больше запросов. Последним его новым «другом» стал Джон Рихтер, от которого он несколько дней не получал подтверждение на добавление в «друзья». Эван не имел особого терпения, поэтому его это порядком раздражало. Спустя еще три дня Эвану пришло сообщение от Джона Рихтера: «Привет, Питер. Мы знакомы?», на которое Эван достаточно быстро отправил свой ответ: «Привет, Джон. Еще нет, но хотелось бы познакомиться».

Эван не заходил в их переписку около пяти дней, это были долгие, пустые, одновременно сложные пять дней. Эван прокручивал в голове возможности дальнейшего развития событий. Он придумывал план, заранее планировал свои ходы. Так, он представлял, что может написать ему в дальнейшем Джон, и воображал, как он будет отвечать. Но это еще было не самой сложно задачей. Самое сложное для Эвана было придумать зацепку, ту самую зацепку, на которой сможет выстроится их диалог, и это давалось ему очень тяжело. У него начинались жуткие приступы мигрени, которых он давно не испытывал, но, подобно мазохисту, он продолжал думать, думать и думать. На пятый день Эвана перестал посещать сон, во всем теле чувствовались недомогание и странное предвкушение, какая-то внутренняя спешка.

Дрожь появилась на кончиках пальцев, когда он снова подошел к компьютерному классу. Эван не просто так ломал столько дней голову, да и сам он не считал свои мучения чем-то особенным, даже к состоянию, до которого он довел себя, он относился вполне нормально. Он был таковым, это была его суть, он развивал и пытался пробудить в голове максимальную изощренность. Он видел свою наивысшую цель, и для него не существовало преград.

Эван решил сделать ставку одну против тысячи. Ему запало в голову название группы «Числа повсюду». Он написал сообщение Джону после пяти дней мучений и раздумий и решил: «Либо это мой шанс, либо я чокнутый».

«В школе уже с пятого класса я плохо понимал математику, потом стало проще, родители потратили много денег на репетиторов, и их усердие внесло мне в голову достаточно знаний, чтобы я смог окончить школу на “отлично”. Но в институте начались интегралы, я пытался их понять, прикладывал много усилий, но не понимал. Я понял, что мне дают уравнение и его нужно продифференцировать. Я садился, брал интеграл и получал ответ, затем показывал его учителю, и он говорил: “Неправильно, должно было получиться вот это,” – и писал правильный ответ. Так было всегда, я не нашел правильно ни одного интеграла. Ни одного. С этого момента я начал дифференцировать жизнь. Я думал, что из моего поступка получится одно, но получалось абсолютно другое. И тогда у меня появилась своя теория. Если мне говорили: «Питер, подумай над этим или сделай то», то я принимал и делал так, как хотел, и понимал, добавляя к своему поступку фразу: «Учтите, я продифференцировал». Люди ничего не понимали, иногда даже улыбались и говорили: “Хорошо, Питер!”. Но я-то знал, что я снимаю с себя какую-либо ответственность за свой поступок, даже если он будет неверным. И мне становилось легче».

Эван за мгновение написал это сообщение и не дыша отправил его в незнакомом пока направлении.

Он поставил одну против тысячи и не прогадал. Джон перечитал сообщение три раза, и оно его заинтересовало. Он увидел в нем какой-то вопрос, которого фактически не было, но для себя он его увидел. Он читал между строк. Обладая аналитическим умом, Джон задумался, что бы это могло значить. Но самое главное, о чем он думал, – это о том, что кто-то ждет от него ответ. И ответ последовал совсем быстро.

«Здравствуй, Питер, применяя твою теорию на себя, я могу сказать, что дифференцирую всех окружающих себя людей. И даже больше, я постоянно дифференцирую свои сны, а еще считаю шаги, пройденные за день, а еще считаю количество макарон у себя в тарелке. Зная заранее сколько весит порция по нормативам, я могу судить относительно веса и вида этого веса. Тебе еще не страшно?)».

Эван ликовал. Он ни на что не надеялся, и у него получилось. Маленькая победа, но она не должна его своей сладостью сбить с пути! Поэтому, спрятав улыбку, он тут же принялся набирать сообщение.

Они много общались, делились друг с другом историями из детства, мыслями, переживаниями. Джон своими, Эван – выдуманными от имени Питера Нойманна. Джон был искренне рад появлению первого человека, интересовавшегося им, он больше не чувствовал себя столь одиноким, а Эвану было легко общаться с Джоном, так как он думал холодным умом, это было подобно тетрису: примерно знаешь, как нужно повернуть деталь, чтобы выиграть игру. И тут так же, ему легко удавалось создавать, пусть и искусственные, диалоги, но приносящие пользу, помогающие расположить к себе Джона, узнать о нем как можно больше и продумывать дальше свои ходы.

К той радости от первого ответа Эван вернулся гораздо позже, спустя год, когда в его голове сложились все карты и план был готов. За год общения с Джоном Эвану удалось стать другом этому молодому человеку. Эван поддерживал Джона, и тот переставал чувствовать себя таким одиноким. Джону казалось, что Эван – первый человек, которому он интересен. Их общение происходило непрерывно каждый день. Джон много рассказывал о своем детстве, жизни в приюте. Эван в ответ же придумывал свою историю жизни. И если бы он рассказывал правду, то у них бы общего обнаружилось значительно больше, но он не мог, так как сменил для него полностью личность: от места рождения до имени, и лишь если приходилось описывать свою внешность, говорил так, как есть. То ли считал ее неприметной, то ли не придавал этому значения.

А потом он познакомился с Адрианой, и они влюбились друг в друга.

С ней его объединяло желание выбраться из той паутины, в которой они оказались по своей личной причине, но одинаково путающихся в ней, словно насекомые своими лапками, угодившие в липкие шелковистые нити, но которая также еще крепче связывала их прочными путами. И каждая встреча, неловко брошенный взгляд создавали вибрацию, по которой окружающие в любой момент могли уничтожить каждого из них. Отчего ощущение, будто без помощи другого им обоим не выбраться, никогда не покидало их. Адриана грезила их побегом, Эван же не летал в облаках, а строил стратегический план, и просто так, дабы помечтать, как того хотелось Адриане, никогда не говорил с ней об этом. И лишь однажды ночью, у берега пруда у них состоялся разговор.

– Адриана, ты же знаешь, что когда-нибудь мы выберемся отсюда? – спросил он, водя нежно рукой по ее мягким, словно пух, волосам, когда та лежала на земле, окруженная прутьями высокой травы, положив голову на его бедра.

Сердце ее сжалось, она так ждала, когда они наконец заговорят о будущем, когда все ее грезы превратятся в быль, темнота рассеется и наступит вечный свет.

– Да, дорогой, – поймав на себе взгляд любимого и приподнявшись на локти, она прижалась к нему еще сильнее, вытянулась и коснулась губами его губ.

Это было ощущение полного безмятежного счастья, веры и любви. Когда для нее мгновение задержалось в их поцелуе, пропали, исчезли куда-то все звуки, стихли птицы, сверчки и даже шелест листвы над головой больше не щекотал лицо.

– Адриана, – прервал полет, оторвавшись от ее впившихся губ Эван. – Только мы не сможем убежать с тобой вдвоем, – серьезно заявил он.

Она, нахмурившись, приподнялась, села и уставилась на него недоумевающим взглядом.

– Как? – рассержено возмутилась она.

– Адриана, успокойся, – притянул он ее к себе, обхватив за талию и говоря ей в лицо, едва касаясь носом. – У меня есть друг, его зовут Джон, – говорил он как можно тише. – Он придет за тобой и приведет тебя ко мне.

– Но почему, Эван, почему мы не можем сбежать вместе? – она не могла потушить в себе разгоревшееся возмущение. – Какой еще Джон!

Эван понимал, что ее не прервать, и ругаться с ней он не хотел.

– Услышь меня, Адриана. Его зовут Джон, просто запомни это имя. Он нам поможет, – и, словно переняв на себя ее бурю эмоций и обезумев, он страстно опрокинул ее на землю и впился в шею. Адриану словно накрыло волной, такой теплой, тяжелой, дыхание сдавило, она стала снова мягкой, нежной и торопилась тонуть в этом омуте.

И это было их последнее лето здесь. Они оба попали сюда не от хорошей жизни, оба настрадались, оба когда-то проклинали жизнь, но все это было нужно. Было нужно, чтобы встретиться. Встретиться пусть и здесь, в психушке. Хотя, даже, скорее – в месте для больных душой, а они и были такими, и души их именно болели.