Преодолев полпути на автобусе, они сидели в душной привокзальной домушке на почти заброшенной и забытой всеми станции в двухстах милях от Мюнхена. На улице невыносимо пекло, убогое здание являлось единственным местом, куда можно было спрятаться от наступившего раннего зноя. В помещении стояла духота, воздуха не хватало, Адриана сидела с опущенными ресницами, почти касающимися нижних век, и часто зевала. Все здание кишело мухами, они садились Эвану и Адриане на ноги, плечи, руки, запутывались в ее волосах. Она почти не реагировала, долгая дорога по жаре утомила ее до изнеможения. Эван, напротив, вздрагивал.

– Божьи твари, – фыркал он.

Прошел час. Совершенно обезумев от нарастающего раздражения, он вскочил и направился к окну. Убегать от мух на улицу и выходить под палящее солнце он не собирался, но резкий рывок от подъема и устремления к окну ненадолго избавил от назойливых насекомых.

Поднявшаяся пыль закружилась в воздухе. У окна луч яркого солнца ударил Эвану в лицо, глаза заслезились, в носу защекотало, резко захотелось чихнуть. Непроизвольно вдохнув, Эван заметил залетевшую в рот муху.

– Поганые мухи! – закричал он, отплевываясь, разгоняя воздух вокруг себя.

– Эван, поезд, – вытянувшись и приобретя былую стать, произнесла Адриана.

К перрону и вправду не спеша подходил поезд.

***

Обретя друг друга снова, Адриана и Эван ощущали себя выбравшимися на сушу после долгого погружения. Бешеное хватание воздуха выражалось в молниеносном принятии решений, а потребность друг в друге была похожа на спасение после кораблекрушения. Но это было что-то абсолютно иное, прежнего обожания уже не наблюдалось. Это было больше похоже на то, будто двух людей выбросили на необитаемом острове, а единственное условие выбраться живыми – это держаться друг друга.

Эван ходил на учебу, ей же заняться было абсолютно нечем. Зная, что ее ищут, Эван постоянно твердил о безопасности и о том, что они должны быть очень аккуратны. Они редко выходили на улицу, а если и выходили, то либо слишком рано, когда людей еще было немного, либо уже очень поздно, когда все разбредались по домам.

Адриана спрашивала:

– Эван, почему мы всегда скрываемся, мы уже взрослые люди. Неужели нельзя не прятаться, а позвонить родителям и сказать, где мы, чтобы они не беспокоились?!

Эвана злили эти вопросы.

– Адриана, ты не понимаешь, что тебя заберут в психушку, а меня посадят?! – начинал кричать он.

И Адриана тут же замолкала.

Их жизнь напоминала разрушенный карточный домик. Адриана стала для Эвана огромной проблемой. Она очень изменилась. Ее подавленность превратилась в кротость и смиренность. Она замкнулась и стала уходить в себя. Эвана злило, что она постоянно молчала. Она все время о чем-то думала, а о чем именно, делиться не хотела. Эван старался делать вид, что не замечает этого. Адриана тоже ощущала на себе изменения, произошедшие в Эване, весьма отчетливо, но виду старалась не подавать. Они начали вместе жить, вроде бы новое место, столько всего нужно обсудить, а разговор никак не клеился. Эван был чересчур сосредоточен, на подкорке ума он постоянно что-то держал, а к Адриане относился посредственно. Их разлука оказалась слишком долгой для каждого из них.

В очередной день дома Адриана сильно заскучала. Из того, чем бы она могла заняться, в ее распоряжении были готовка, уборка, просмотр фильмов. При желании она могла почитать, увлечься географией, историей, культурой разных народов. Но это все изрядно наскучило, и ей захотелось порисовать. Она и не надеялась в квартире Эвана найти что-то стоящее для рисования и полезла в ящики с вещами, чтобы просто поискать для себя лист бумаги и карандаш. Но каково было ее приятное удивление, когда она нашла альбомы, карандаши, ластики и, главное, что надолго заняло ее и вызвало большой восторг, – это рисунки.

Рисунки были очень мрачные, выполнены карандашом. Черно-белые, в некоторых местах растертый черный виделся глухим серым. Тематика была на всех примерно одна. Заброшенные замки с башнями и побитыми стеклами в окнах, во дворе кладбище, кресты. На крестах таблички с непонятными надписями. Силуэты людей, смазанные, будто привидения, а вовсе и не люди. Идея была одна, но каждый рисунок отличался деталями: где-то появлялась река, силуэты передвигались по периметру листа, вблизи замка возникали то рядом, то поодаль другие здания. То это была заброшенная конюшня, то сарай. Вокруг замка не было ничего облагорожено, вместо ожидаемых вымощенных тропинок землю застилало грязное сено. На одном из рисунков виднелось детское платье, лежавшее на сене, под разбитым стеклом, будто выброшенное из окна. Что бы ни было изображено, от всех рисунков исходил холод, и не чувствовалось даже и намека на то, что в изображенном замке, конюшне или сарае есть место для чего-то живого, будь то человек, лошадь или травинка. Настроения были заложены крайне мрачные, но то ли Адриана была рада видеть что-то новое перед собой, то ли ей действительно понравились рисунки и ее не пугали их смыслы, но она была в восторге. Она обращала внимание на мельчайшие детали, тончайшие линии, и в ее голове не могло даже уложиться, с каким усердием и терпением Эван их рисовал! Рисунки словно, если найти им порядок, продолжали друг друга и были частями одной истории.

– «Все это как-то связано, где-то есть закономерность», – думала она.

Увлекшись рассматриванием рисунков, Адриана не заметила звука скользнувшего в замочную скважину ключа. В квартиру вошел Эван и в свойственной ему манере очень тихо опустил на пол пакет с продуктами, разулся и повесил на крючок верхнюю одежду. Зайдя за порог комнаты, он увидел Адриану, которая сидела на полу и держала в руках рисунки. К лицу подступил жар, руки Эвана сжались в кулаки.

– Адриана, откуда ты взяла их!? – ринувшись к ней и схватив за плечи, он затряс ее так, будто в ней и вовсе не было никакого веса.

Адриана, оцепенев от страха, уперлась взглядом в обезумевшего Эвана. От ее взгляда ему стало не по себе, и он развернулся и бросился на кухню.

– Я… я… просто хотела… – дрожащим голосом залепетала Адриана, но тут же замолчала, увидев размыто, глазами, наполненными слезами, что Эван снова приближался к ней, уже с пакетом в руках.

– Замолчи, Адриана, замолчи! – второй раз более утвердительно произнес он, наклонившись к ее лицу. – Быстро собирай все в пакет. Не желаю ничего слушать! – приказывая, сказал Эван и сам пошел в коридор, с шумом надел ботинки.

Адриана не глядя сгребала рисунки с пола в пакет, она дрожала, как лист, боясь его очередного появления перед собой, из глаз лились слезы, а сам взгляд она не сводила с косяка стены между комнатой и коридором, за которым, обуваясь, скрывался от ее взгляда Эван.

Собрав все, она хотела было встать, но в ногах разлилась несносная слабость. Встав с колен, она было направилась к мусорному ящику, как вдруг почувствовала глухой удар по голове и протяжное «Дай сюда», эхом разносящееся по воздуху.

Она завалилась набок. Адриана видела входную дверь и обувь Эвана, в глазах начало двоиться, тупой удар сменился острой болью в области затылка, звуки шагов, голоса, все как-то смешалось, пол перестал быть жестким, она куда-то проваливалась, но пошевелиться не получалось. Все силы кончились, тело обмякло. Дверь захлопнулась с другой стороны, и в голове Адрианы отозвалась резкой волной боль, от которой захотелось вскрикнуть, но глубокий вдох, сделанный ей, также обернулся нестерпимой резью в голове, и в воздухе раздался лишь тихий беспомощный стон.

Когда она открыла глаза, в комнате уже было темно, она, видимо, заснула. Первое, что она почувствовала, – головную боль. Приподнявшись на руки, при этом боль значительно усилилась, она огляделась по сторонам. Везде выключен свет, окна зашторены. Они так делали с Эваном на ночь. Значит, уже ночь.

– «А где Эван?» – спросила она про себя.

Посмотрев на кровать, стоящую от нее в двух метрах, она увидела его там спящим. Она медленно встала и, словно провинившийся ребенок, пошла к кровати. Осторожно сев на край, она посмотрела на лицо Эвана. Было похоже, что он спит. Она начала укладываться, отвернувшись от него, на самый край постели, как почувствовала какое-то движение, такое незначительное, будто шевельнулся воздух. Эван не спал. Он положил тяжелую руку ей на талию и одним движением придвинул к себе. Адриана не испытала никакого страха, даже наоборот, ей стало спокойнее. Они прижались друг к другу, и она не успела закрыть глаза, как тут же все ее мысли унес сон.

Адриане снился сон. Ей снилось кладбище, по которому она шла по узкой дороге вдоль кварталов с могилами. Ясность дня сменяла надвигающаяся мрачность, и гул ворон заставлял ее нервничать. Какое-то мелькание появилось сбоку, перед глазами, она постоянно оборачивалась, присутствие кого-то или чего-то рядом, чего она не видит, вызывало неконтролируемую панику. Вдруг вдалеке, слева от кладбища, она услышала стук колес поезда, сначала частый, несущий поезд вперед и сопровождающийся шумом, затем резкий гудок, неприятное визжание, за которым слышно было общий шум, а потом стук утих – поезд останавливался. Ее единственный шанс покинуть это ужасное место, заставляющее стыть в жилах кровь! Она интуитивно пошла на еще слышимый шум, где-то там за небольшим пролеском должен стоять поезд. Ей пришлось идти по одному из кварталов. Она шла, выбирая невидимую тропинку из проходов, обрамляющих оградки. Проходы становились уже. Андриана торопилась. Наконец начал виднеться поезд, но ей становилось все сложнее идти. Ее худенькие тоненькие ноги утопали в чем-то вязком. Сначала только стопы с пальцами, затем вся ступня. Переставлять ноги и идти стоило титанических усилий. Она помогала себе, ухватываясь за пики на оградках. От бессилия по лицу Адрианы покатились слезы, от кожи и головы шла испарина, она была вся мокрая. Когда уже щиколотки и лодыжки были погружены в трясину, снова раздался резкий гудок. Поезд вот-вот начнет отходить! Она совершила резкий рывок всем, таким уже ненавистным, тяжелым телом, но ничего не вышло. Кроме ног, ее еще что-то остановило, будто кто-то схватил ее за подол платья и потащил назад, и она лишь с досадой упала на руки вперед и тут же погрузилась по локоть в пучину. Послышался нарастающий стук колес. Тело Адрианы обмякло, она не могла больше бороться, она кинула взгляд за плечо, подол ее платья зацепился за пику на ограде. Она обессиленно опустила голову. Противная густая масса зеленого цвета, с отливом охры пузырилась и поглощала ее. Под слоем этой массы ее кто-то схватил за руку и потянул туда, вниз.

– «Я сейчас захлебнусь», – пронеслось в мыслях.

– Нет, не надо. Пустите меня, пустите! – пыталась кричать она, но сама себя она не слышала, будто была уже под водой.

Она открыла глаза, наполненные слезами, над ней склонился Эван.

– Успокойся, Адриана, это всего лишь сон, – успокаивающе сказал он.

За плотно задвинутыми шторами стучал дождь.

***

Оставаясь дома одна, Адриана часто находила странные для нее вещи. Письма на имя Джона Рихтера. Она нашла фотоаппарат, хотя знала, что Эван не любил фотографироваться. Как-то она обнаружила целую коробку мужских вещей, хотя знала, что Эван такого не надел бы, рисунки, про которые он ничего не знал. Чем больше она находила вещей, тем больше вопросов она задавала.

Адриана стала очень беспокойной, Эван смотрел на нее и понимал, что ему было бы на руку, если бы ее воля была подавленной. У него были небольшие запасы лекарств еще со времен, когда его пичкали ими в больнице. И он начал их крошить и добавлять Адриане то в чай, то в горячую еду. Адриана становилась сонной, малоактивной. Эвану было спокойнее, но он понимал, что она слишком много думает и задает ему слишком много вопросов. Сидя за столом, он замечал, как она наблюдает за ним, смотрит, не сводя глаз. Вначале Эван хотел признаться ей во всем, но позже передумал. Они жили вместе, но каждый был сам по себе, холодное одиночество и боль царили в воздухе. Ком, образовавшийся между ними, принял слишком большую форму, перетекающую в неприязнь. Эвана раздражало буквально все, на мозг давили непрекращающиеся новостные репортажи об исчезновении Адрианы, транслируемые в супермаркетах и пекарнях, куда Эван ходил каждое утро за свежим хлебом. Они перестали говорить за обедом, выходить вместе на прогулки, стали спать под разными одеялами, старались не встречаться взглядами и избегать совместных бытовых дел.

Адриана часто возвращалась мысленно в свою семью, вспоминала жизнь до больницы, до Эриха Вебера, и думала, что не такая уж и плохая жизнь у нее была. Она ловила себя на мысли, что за столько лет, после того как родители определили ее в больницу, она чувствует, что скучает по ним, по своему дому, по своей комнате. И как ей хочется вернуться туда!

Эван был в своих мыслях. Он хотел жить так, как он привык, ни за что себя не виня. Но была Адриана, которая явно ему очень мешала. Она вызывала у него разные чувства. Ничего не говорила, но он чувствовал то стыд, понимая, что она о чем-то догадывается, то приступ параноидальной мнительности, а в те моменты, когда Эван брал себя в руки, в нем просыпались жестокость и злость.

Однажды вечером, вернувшись домой, Эван заметил, что дома что-то изменилось. Он разулся, отставил обувь и прошел. Пол был чистым, Адриана убралась. На кухне стояла кастрюля, Эван заглянул – суп с фрикадельками и зеленым горошком. В комнате все прибрано, он остановился и на минуту задумался. Ему изменения не нравились, он хотел было подойти к шкафу, как открылась дверь с балкона, за гардиной стояла Адриана. Они встретились взглядами. Это была все та же девушка, с красивыми волосами и милым лицом. Та девушка, из-за которой он вернулся в то место, куда не хотел бы возвращаться больше никогда, чтобы забрать, вытащить ее оттуда и подарить новую жизнь. И вот она стоит перед ним.

– Эван, ты голоден? – серьезно спросила она.

Несколько месяцев молчания дали о себе знать, ее голос сломал стену маленькой коробочки, в которую Эван в своей голове ее поместил для себя.

– Да, – ответил Эван настороженно.

– Тогда давай поедим, – нежно произнесла она.

Эван смотрел на нее волком, он ждал подвоха.

Адриана, зная это, попыталась разрядить обстановку, видно было, что перебарывая себя, но она сказала:

– Вечером можно посмотреть фильм.

Эван подошел к ней, хотел коснуться лица. Поднес руку и заметил, как она перестала дышать, закрыла глаза и вся сжалась. «Значит, я прав, она всего этого не хочет, она боится меня, и у нее есть какой-то план». Его глаза наполнились яростью.

– Открой глаза! – крикнул он, грубо, не ударяя, но достаточно резко приложив руку к ее лицу.

Адриана задрожала.

– Эван, – дрожащим голосом начала лепетать она, – Эван…

Но Эвана уже было не остановить, все то, что копилось у него в последнее время, нашло выход. Он стал расхаживать перед ней, и ее глаза только следили за ним, водя налево-направо и обратно.

– Адриана, что ты делаешь? Зачем хочешь обмануть меня, зачем? – самонадеянно начал он.

Адриана молча достала из кармана джинсов сложенный белый лист и кинула, не двигаясь с места, на стол и стала говорить:

– Эван, я все знаю, я ни в чем тебя не обманываю, я понимаю тебя, но так не может продолжаться, – из ее глаз потекли слезы, ее тон был робким и молящим.

Эван впервые за долгое время испугался. По его спине пробежала испарина. Он посмотрел на лист, тут же на Адриану и снова на лист. Вспышка ярости накрыла его.

– Ты думаешь, если ты все знаешь, то можешь давить на меня, манипулировать? – захлебываясь ненавистью, кричал он. – Я привез тебя сюда! Это не больница, здесь нет людей в белых халатах, тебя не колют, ты не гуляешь по расписанию. Ты живешь. Что тебе еще нужно? – продолжал Эван свой монолог. – Да, мне пришлось убить Джона Рихтера, пришлось, чтобы стать им, чтобы опять же вытащить тебя, чтобы нас не нашли! – восторженно продолжал он, словно в комнате он был один, не боясь ничьей огласки. – Я вытащил тебя, да, пришлось пойти на жертву, но это все было сделано ради тебя! – Эван говорил, говорил, его поглотило возмущение, ощущение неблагодарности, непонимания.

Тут, неожиданно для себя, бегающие глаза Эвана задержались на застывшем взгляде Адрианы. Ее ледяной, неморгающий взгляд, распахнутые длинные ресницы, оцепеневший, вытянутый струной силуэт, – все эти признаки говорили одно: Адриана обо всем, о чем говорил Эван, даже и не догадывалась. Наступило минутное молчание.

– Значит, табличка «Джон Рихтер» на двери, правило не называть на улице имена друг друга – это все не просто потому, что мы сбежали, Эван? Рисунки, из-за которых ты ударил меня? – обвиняюще выкрикивала Андриана. – Эван, ты с ума сошел? Что ты сделал с этим человеком?

Никто из них не знал, о чем каждый думал в эту минуту, кто кого больше презирал и кто боялся больше. Но они смотрели друг на друга, и это было не то прощание, не то прощение, не то презрение, это было ни на что не похоже. И лишь Эван с глубочайшим сожалением в голосе, отведя взгляд в сторону, шевеля губами, произнес:

– Я ошибся.

Он схватил белый лист со стола, провел перед самым ее носом и импульсивно спросил:

– Это что тогда, Адриана?

Адриана спустилась на пол и села на свои же ноги. Опустив голову, она держала ее руками, впиваясь пальцами в волосы, водя по вискам, будто пыталась остановить сильную головную боль. Что-то совершенно неразборчивое она бормотала себе под нос и, находясь в каком-то трансе, мотала головой из стороны в сторону, ее тело слегка покачивалось, иногда успокаивалось.

Эван развернул лист.

Почти дочитав письмо до конца, он почувствовал тепло на своих ногах. Он опустил письмо и увидел, как, подползя к нему, Адриана обхватила его ноги руками. Она подняла голову и посмотрела на него. Глаза ее были заплаканные, на щеках виднелась размазанная тушь, она начала что-то говорить, но во рту настолько пересохло, что губы слиплись, и было абсолютно непонятно, что она имела в виду. Эван оторвал одну ногу от пола и хотел ею потрясти так, как это делают, когда хотят сбросить котенка, но Адриана крепко держалась.

Они впились глазами друг в друга. И Эван почувствовал, как Адриана взяла себя в руки, в ней появилось самообладание. Стоявшие в глазах слезы сменились огоньком уверенности.

Она начала быстро говорить, просить, уговаривать Эвана, но он не слушал, отводил взгляд в сторону. Она продолжала, не теряя надежды, но Эван с легкостью скинул ее руки со своих ног, положил сложенный лист себе в задний карман и, перешагнув через нее, подошел к окну.

– Иди в ванную, Адриана, тебе нужно умыться, – его тон не подразумевал уговоров, он ждал беспрекословного выполнения.

Адриана, такая слабая, пошатываясь, пошла в ванную. Она зашла и тут же вышла, поняв, что забыла включить свет. Она встала перед зеркалом и посмотрела на себя внимательно. Руками она начала убирать прилипшие к соленым щекам волосы, ее лицо светилось еле заметной легкой улыбкой. В ней была уверенность, что она выйдет и они пойдут отправлять письмо. Она поверила в Эвана, поверила. Они только стали ближе. Она же не осудила его никак, а поняла, взамен попросила понять и ее и выполнить одну лишь просьбу. «И он это сделает для меня», – посмотрела она на себя в отражении зеркала, улыбнувшись широко, в глазах сверкнул маленький лучик.

Бедная Адриана, слабая, разбитая, ее эмоциональное состояние напоминало о еще недавнем пребывании в психиатрической лечебнице. Хотя всем казалось, что она излечилась. Но вот ее рассудок явно снова был помутнен. Ну не может же здоровый человек, узнав об убийстве другого человека, ждать поддержки от убийцы, просить помощи или стоять и поправлять у зеркала волосы? Отсутствие эмоционального отклика, характерного для подобных случая или ситуации, у человека свидетельствует только об одном – этот человек явно не в себе. Безразличие и отсутствие страха за собственную жизнь, а ведь рядом с убийцей должно быть страшно, хотя бы потому, что должен работать инстинкт самосохранения и присутствовать страх за себя. Адриане же не было страшно, она, наоборот, успокоилась и наполнилась верой в Эвана, в то, что ее просьба будет выполнена.

Она склонила голову перед раковиной и окатила лицо горсткой холодной воды, набранной в ладони.

Эван услышал, как из крана побежала вода. Он сделал несколько шагов к кухне, взял с подставки нож длиною около двадцати пяти сантиметров и, спрятав за правым бедром, направился к ванной.

Подкравшись к ванной, Эван левой рукой переложил нож в правую, взяв его обратным хватом, вошел в ванную, очутился сзади наклоненной Адрианы. Зажав плотно левой рукой ей рот, опередил ее брыкания, тут же ударил ее ножом в область живота. Адриана издала глухой стон, и небольшие конвульсии, сдерживаемые Эваном, прекратились совсем скоро. Эван не вытаскивал нож, а крепко держал его за рукоятку, упершись. Секунд 30 спустя он опустил тяжелую обездвиженную Адриану в ванну. Она упала туда, согнувшаяся, с еще торчащим в животе ножом. Кровь начала сочиться, и Эван, наклонившись, вытащил нож и бросил сверху. Вытянувшись в полный рост, он встряхнул плечами и шеей, затекшими от тяжести.

Немного передохнув, продышавшись и восстановив участившееся дыхание, Эван склонился над Адрианой, истекающей кровью. Он снова взял в руки нож и, подцепив рваную рану, вспорол кожу вдоль всего живота и прислонил ее к борту ванны.

Тело было тяжелое, поэтому не «сидело». Эван сходил на балкон и принес бельевую веревку. Срезав с Адрианы всю одежду, он посадил ее к борту ванны, а чтобы та не сползала, привязал ее запястья к кронштейну для душа на расстоянии вытянутых рук, отрегулировав длину веревки так, чтобы вес приходился больше на низ туловища, и кронштейн выдержал нагрузку. Эван оставил так тело, сделав несколько надрезов на ее запястьях, бедрах и икрах, и включил душ, чтобы кровь уходила в слив. Отжав одежду Адрианы, он положил ее в стиральную машину вместе с полотенцем, об которое вытер руки и нож, и включил машину.

Затем, вымыв нож на кухне в раковине, Эван убрал его на место в подставку.

Он вернулся в ванную. Опустив крышку унитаза, он сел на нее и глядел на истерзанное тело. Адриана казалась ему прекрасной. Кроваво-багровые разводы быстро стекали с прекрасного тела под струями воды и далее по белой ванне в слив. Эван сидел, и вдруг все как-то стало тише, глуше, медленнее, вода где-то вдалеке разбивалась о поверхности, внимание рассеялось, все кругом стало размытым, и Эвану нравилось такое состояние: нет никаких чувств, желаний, размышлений, все тихо и спокойно, и ему хорошо. Перед глазами один размытый красный цвет. Его транс прервал ударивший в нос запах железа. Фокус зрения вернулся, он заморгал и, глядя на привязанные к кронштейну руки Адрианы, вернулся мысленно обратно, туда, где находилось его тело, вспомнив вдруг о маме, о том, как безуспешно пытался спасти ее, снимая с крюка люстры. Он резко встал и вышел из ванной, закрыв дверь.

Взяв из ящика под столешницей новый мусорный мешок, Эван принялся складывать вещи Адрианы. Вещей было совсем немного, только то, что они успели купить в Мюнхене по необходимости. Из больницы Адриана ничего не забрала. Проверив как следует все ящики и стараясь сильно ими не шуметь, чтобы не привлекать внимание соседей, он сложил все очень аккуратно. Пакет получился не полностью наполненным, Эван оставил его, не завязав, в углу кухни.

Зайдя опять в ванную, Эван выключил воду и снова вышел. Обувшись и накинув плащ, он направился на улицу, закрыл входную дверь на все замки.

Пройдя несколько кварталов, дыша свежим воздухом, он неторопливо вошел в супермаркет, взял при входе тележку на колесах, прошел в зону товаров. Пройдя стенд с акционными товарами, расположенный при входе, и отделы для детей с памперсами, одеждой, игрушками, журналами и прочей ерундой, он повернул чуть дальше влево, в отдел с бытовой химией. Положил в тележку перчатки для уборки, тряпку для мойки пола, чистящие средства с хлором и влажные салфетки, затем прошел в соседний пролет – в отдел с принадлежностями для спорта и отдыха. Эван, не сразу выбрав, положил в корзину небольшой пакет углей, жидкость для розжига костра и высокие резиновые сапоги своего размера. Затем направился дальше мимо бакалеи и алкоголя. Дойдя до полок с фруктами и овощами, он взял бумажный пакет и наполнил его доверху лимонами. Тут же на другой стороне, подойдя к стенду с приправами, он взял пакетик с карри, с кориандром, паприкой, розмарином, тимьяном и орегано и закинул их в корзину. В отделе с консервами он взял пару банок тунца и в выпечке захватил багет свежеиспеченного хлеба. Расплатившись на кассе, он направился домой. По пути он забронировал на утро машину в каршеринге.

Дома Эван принялся за работу.

Поспав два часа, утром, ровно в восемь, он сходил за машиной и, припарковав ее недалеко от дома, пошел за вещами. Загрузив мешок и большой рюкзак в багажник, Эван сел за руль. Настроил маршрут на телефоне, установил гаджет на подставке, закрепленной на лобовом стекле, и нажал кнопку «Вперед». В тишине раздался искусственный голос: «Маршрут до города Дрезден построен. Расстояние составляет четыреста семьдесят три километра, время в пути четыре часа шестнадцать минут». Машина тронулась с места.

Типичная октябрьская погода в Германии была весьма переменчивой. Отсутствие солнца, тяжелое, затянувшееся небо, кратковременные дожди и туман – со всем этим пришлось столкнуться Эвану по дороге в Дрезден. К тому же умеренная температура воздуха в первой половине дня сменилась резким понижением градусов на термометре в тот момент, когда Эван начал подъезжать к Дрездену. И такая пасмурная погода была в Германии вплоть до самой зимы.

Окна машины запотевали изнутри и покрылись каплями снаружи от почти непрекращающегося мелкого дождя, похожего больше на изморось.

Эван въехал в город и направился к вокзалу. Железнодорожный вокзал в Дрездене – один из крупных транспортных узлов. Проходящие поезда соединяют Дрезден с Прагой, Берлином, Гамбургом, Веной и Будапештом. Приехав на вокзал, Эван припарковал автомобиль на платной парковке, надел на плечи рюкзак, взял в руки пакет и направился в здание вокзала.

Вокзал представлял собой местную достопримечательность и выглядел вполне подобающе. Отреставрированный дважды после Второй мировой войны, которая превратила его в груду щебня, в нынешнее время, приобретя лоск, вокзал стал современной жемчужиной в дорогой старинной оправе.

Зайдя внутрь, Эван поразился большому количеству воздуха и света, исходящему от прозрачного купола, обтянутого пленкой из стекловолокна с тефлоном. Ему это не нравилось, он чувствовал себя как на ладони. Традиционно для вокзалов Эван увидел кассы, расписание движения поездов, магазины, кафе, камеры хранения. Под самым куполом парили рекламные плакаты и огромное полотно Сикстинской Мадонны. Подойдя к свободной кассе, Эван вежливо произнес, обращаясь к женщине по ту сторону стекла:

– Будьте добры, один билет до курорта Ратен.

До курорта Ратен, в местечко Верхний Ратен, в место остановки поезда, Эван добрался за пятьдесят минут. На часах было уже четыре часа дня, как раз то время, в которое он рассчитывал оказаться в этом месте.

– «Отлично», – подумал он, посмотрев на часы под рукавом кофты.

Он взвалил тяжелый рюкзак на плечи, взял пакет и вышел из прохладного вагона. При сходе с поезда на платформу Эван заметил на здании станции карту. На ней было указано место отправления парома, соединяющего Верхний Ратен с Нижним Ратеном, откуда начинался подъем на живописные скалы на берегу Эльбы в национальном парке Саксонской Швейцарии – Бастай. Также на карте были указаны пешеходные маршруты с указанием степени их сложности и времени в пути.

Посадку на паром было видно со станции, Эван быстро добрался.

Большой очереди не было, всего три человека ожидали паром, к ним присоединился и Эван. Толпы туристов, ограниченные во времени и рассчитывающие на посещение большого количества мест, обычно приезжающие в это место из Праги и других европейских городов, прибывают чаще автобусами с другой стороны Эльбы, и, паркуясь на одной из двух существующих парковок для иногородних автобусов, расположенных на территории национального парка Саксонской Швейцарии, не наслаждаются курсирующим паромом, щадящим окружающую среду и являющимся отголоском старых добрых времен.

Оказавшись на другой стороне Эльбы, Эван направился по маршруту, указанному на карте станции. Длинная дорога справа от мостка со сходом с парома вела в лес. Идя вдоль улицы с маленькими фахверковыми домиками формы правильного куба с практически одинаковой высотой и шириной, светлыми фасадами, украшенными различными деревянными деталями и красными крышами, типичными для немецких домов, Эван заметил, как на улице стало значительно прохладнее. Он выдохнул ртом, но пара не было, температура воздуха была не настолько низкой, но наличие воды рядом, влажного воздуха и приближение к болотистой местности вводили в заблуждение.

Деревня была реденькой, но с потрясающим швейцарским ландшафтом. Между домами было очень много места, что совершенно не типично для немецких деревень. Судя по всему, немногие могли себе позволить приобретение участка вблизи с национальным парком, на берегу Эльбы в окружении гор, отчего было совершенно безлюдно и ветрено.

Длинная дорога понемногу начала сменяться на не такую протоптанную, кое-где попадались валуны, переплетенные корни деревьев, покрытых мхом, редкие сосны.

Дойдя до леса, Эван, весь мокрый, скинул с плеч тяжелый рюкзак и рухнул на большой валун. Переправляющиеся с ним туристы остались позади и шли, не торопясь, увлеченные рассматриванием местных домов и видов.

Эван взглянул на часы. Начало шестого вечера. Он бы хотел дождаться, чтобы туристы нагнали его и ушли в парк, но сидеть на одном месте становилось холодно. Тогда он взвалил на себя снова рюкзак и направился дальше.

Идти по гористой местности было сложно. Дорога устремлялась ввысь, и было чувство, словно постоянно двигаешься вверх по наклону, преодолевая с усилием участки с торчащими из земли корнями деревьев.

Наконец-то Эван услышал шум двигателей и голоса. Он вышел на автобусную парковку перед заповедником с асфальтированной дорогой.

Здесь уже было много людей, но большая часть из них шла из парка на парковку, готовясь к отъезду.

Ровная асфальтированная дорога, обрамленная с двух сторон лесом, по правую сторону от парковки стоял в углу этюд в виде скалы треугольной формы высотой в три метра с задекорированным отверстием посередине в виде земного шара с материками из металлических пластин и надписью «NATIONAL PARK SACHSISCHE SCHWEIZ».

Парк интересовал туристов своими горными массивами. На самом же деле ценность была совершенно в другом. Горы здесь представляли собой дно мелового озера, которое образовалось более 100 миллионов лет назад. После того как озеро высохло, остались лишь огромные песчаные пласты высотой до 600 метров. В течение миллионов лет этот слоистый плитняк покрывался множеством трещин. Так возник чудесный руинный ландшафт. Эльба и ее притоки на протяжении долгого времени и сейчас продолжают размывать плитняк, образовывая различные формы рельефа песчаника: столбовые горы, камни, скальные образования, плато, долины, лощины и ущелья. Одним из крупных сооружений, созданных таким образом природой, являлся Бастай – формация песчаных скал, возвышающихся над Эльбой на высоте 194 метра, куда поднимались группы туристов по каменным ступеням.

Эван остановился передохнуть и понаблюдать за прибывшими и отбывающими людьми.

Из прибывших была только одна группа, человек из двадцати пяти. Судя по автобусу, туристы приехали из Праги. Услышав гида, Эван ничего не разобрал, но ему показалось, что гид говорит на русском. Интонации и диалект женщины напомнили Эвану медсестру Зою из клиники, которая часто читала детям русские стихи.

Приблизившаяся группа остановилась недалеко от Эвана. Он отвернулся, наклонился над рюкзаком и сделал вид, что что-то усиленно ищет в кармане рюкзака. В шуме двигателей отъезжающих автобусов, ветра и шуршании опавшей листвы ему послышался, вперемешку с русским, немецкий язык: жители заболоченных лесов. И группа сразу же начала отдаляться вглубь парка.

Сидя на корточках, Эван посмотрел через плечо вслед удаляющейся группе. На парковке остался только один автобус, а водитель стоял рядом с будкой охранника, беседуя с ним и потягивая папиросу. Набравшись сил, Эван с какой-то легкостью набросил петли рюкзака себе на плечи и, немного вытянувшись не в полный рост, а слегка сгорбившись, пятью широкими шагами перешел на другую сторону дороги, ведущей в парк, и скрылся в лесу.

Он шел уже уверенно, точно зная, что ему нужно, и не теряя ни одной минуты. Лес с этой стороны был глубоким, труднопроходимым, так как являлся нетронутой туристами частью парка, а не перелеском между дорогами в парке, подобном тому, по которому Эван шел до этого после переправы через реку. Через эту часть леса не были проложены маршруты для туристов. Эван прошел, не останавливаясь, километра четыре, уже не слышались двигатели машин и голоса людей. Ощущались сырость и запах мха. Лес редел, периодически виднелись скалы. И где-то вдалеке слышались небольшие удары Эльбы о подножья скал. Сверху голоса людей не были слышны. Эван уточнил время: часы показывали без десяти восемь.

Он остановился и раскрыл рюкзак.

Достав складную лопату, Эван начал втыкать ее, ища место с мягкой землей, без камней и толстых корней. Найдя более-менее подходящее место, он выкопал ямку конусной формы с более широкой нижней частью и на небольшом расстоянии выкопал еще одно углубление. Отложив лопату, встав на колени и нагнувшись, проделал ход, выгребая всю землю между двух ям. Развязал пакет, который он все время нес, и начал брать руками и заполнять яму с широким основанием углями, под которыми были спрятаны вещи Адрианы. Заполнив яму, Эван полил ее жидкостью для розжига, достав ее также из пакета, и кинул зажженную спичку. Вскоре все вещи сгорели дотла. Когда последний предмет догорел, Эван начал закапывать обе ямы вместе с остатками пепла. Завернув лопату в пакет, он понес ее в одной руке, а другой, взявшись за верх рюкзака, волоком потащил его по земле, ближе к воде. Остановился за небольшим ущельем. На улице совсем стемнело. И Эван стал торопиться.

Надев перчатки, он достал плотную тепличную пленку, веревку и свернутый спальный мешок, лежавшие сверху рюкзака, а также нож из накладного кармана. Затем натаскал несколько булыжников и, вырезав из пленки квадраты, обернул булыжники пленкой и завязал получившиеся мешочки веревкой. Расстелил оставшуюся пленку на земле и перекатил рюкзак на нее.

Расстегнув молнию на всю ширину, Эван снял ткань рюкзака с каркаса, будто кокон с бабочки, вывернув ее наизнанку, и убрал в сторону.

В каркасе рюкзака оставался большой бесформенный сверток, завернутый в черную пленку и стянутый бельевой веревкой. В пленке лежала сложенная пополам Адриана.

***

Вернувшись в квартиру в Мюнхене, Эван долго осматривался, будто только что заново въехал в нее. Ему было важно понять после недолгой отлучки, увидеть свежим взглядом, все ли так, как должно быть, и нет ли ничего подозрительного. Вещей Адрианы совсем не осталось. Капель крови тоже. Он перестирал все свои вещи и долго сидел вечерами в тишине. Что-то внутри тревожило его. Он чего-то ждал. Не присутствовавшая ранее тревога стала неотъемлемой частью его жизни. Каждое утро, перед тем как отправиться на учебу, а бывало, что и в течение дня по нескольку раз, он открывал новостной поисковик и искал новости по запросу «Эван Кениг» или «Адриана Мерч». Ничего не находя по запросу «Эван Кениг» и видя только старые новостные ленты о пропаже Адрианы Мерч, он облегченно расслаблялся.

Эван продолжал посещать занятия по анатомии, физиологии, биохимии и ходить на лабораторную практику. Учеба давалась ему не слишком тяжело, он с легкостью усваивал материал и был вполне заинтересован, его это отвлекало от собственных мыслей.

К концу подходила доклиническая фаза его обучения в университете, а впереди ждал первый государственный экзамен, перед которым необходимо было пройти трехмесячную санитарную практику в госпитале.

Эван выбрал для себя клиническую больницу Мюнхена для прохождения практики и, попав в отделение неврологии, полностью погрузился в учебу.

Эван остался абсолютно один. Так думал он. Но был еще в этом мире человек, которому он был далеко не безразличен, который помнил его образ и долгие годы нежно хранил в своем сердце.