В стены здания управления полиции вошел Джон Рихтер во время, обговоренное с офицером Германом Швиршем, спустя неделю после того, как в его мюнхенской квартире появился сержант. Одетый с иголочки, выглядевший безупречно, с очками в тонкой оправе, молодой человек прошел чуть вглубь здания и остановился у информационной доски. Через некоторое время к нему подоспел Герман Швирш и провел в свой кабинет.

Когда оба мужчины вошли, за столом офицера уже сидел Франц Бебель.

– Здравствуйте, – произнес вставший из-за стола.

– Добрый день, – откликнулся на приветствие молодой человек, широко улыбнувшись.

– Присаживайтесь, господа, – взял на себя инициативу офицер, проходя к своему столу и призывая собеседников сесть.

Все трое заняли каждый свое место. Офицер сел за центральный стол, Джон Рихтер и Франц Бебель за перпендикулярный стол друг напротив друга.

Герман достал из папки, лежавшей перед ним, лист.

– Джон, с вами мы познакомились по телефону, а это, – указывая на Бебеля, – познакомьтесь, Бебель Франц, корреспондент, активно сотрудничает с полицией и в настоящее время собирает материал для статьи на тему самостоятельной жизни выпускников приютов. Мы пригласили вас выборочно, как и многих других приглашаем узнать, как проходит ваша адаптация после выпуска из приюта, – сказал Герман.

– Расскажите немного о себе в целом, – дополнил обращение Германа Бебель, открывая блокнот.

– Ну, я переехал Мюнхен, живу в квартире один, после переезда поступил на медицинский факультет в университет, сейчас прохожу практику в больнице, – рассказал Джон. – Если что-то конкретное вас интересует, вы спрашивайте, – посмотрел он по очереди на каждого из мужчин, слушающих его. – Так, в целом, я рассказал, – пожал плечами.

Мужчины переглянулись.

– Вы знаете, кто такая Рената Бригетти? – спросил офицер.

– Да, это моя няня из приюта, – ответил Джон.

– Вы поддерживаете с ней связь? – спросил Бебель.

– Нет, в последнее время нет, раньше да. Сейчас мне некогда писать письма, – ответил парень.

Герман потянулся и положил перед Джоном лист, который до этого все время держал в руках. Это было письмо няни.

Джон пробежался глазами по тексту письма.

– Как давно вы общались с Питером Нойманном? – спросил Бебель, не дождавшись реакции парня на попавшее в его руки письмо.

– Э-э-э, – задумался Джон, смотря на Бебеля, – давно. Мы общались с ним, когда я еще был в приюте. Вначале мы часто с ним подолгу переписывались, мы оба были очень одиноки, и находилось много общих тем, но потом общение начало ослабевать. У него были проблемы со здоровьем, он лежал тогда в больнице и, откровенно говоря, иногда нес бред, поэтому мне было странно с ним общаться. Когда все нормализовалось, мы могли поинтересоваться друг у друга, как наши дела. Позже я начал готовиться к выпуску, к вступительным экзаменам и переезду, и времени вообще не оставалось на общение. Так мы перестали общаться, договорившись о том, что когда я обустроюсь, то он сможет приехать ко мне в гости, если у него получится, – закончил парень, но добавил в конце: – Но мы так и не увиделись, – с долей сожаления произнес тот, – возможно, это и к лучшему, – наконец закончил с заметным напряжением в лице.

– Почему это к лучшему, Джон? – поинтересовался офицер.

Напряжение с лица Джона спало.

– Ну, вы знаете, просто. Просто к лучшему. Так бывает, что в какой-то период времени ты общаешься с человеком, а в какой-то – ты больше не нуждаешься в этом общении. Становишься самостоятельным, что ли, – рассуждал Джон. – Да и, вы понимаете, я знал Питера как нерешительного человека, такого… м-м-м… скажем, рассеянного, что ли, поэтому вряд ли бы он приехал, если бы я его пригласил. А почему вы это все спрашиваете? – абстрагировавшись от полета своих рассуждений, спросил Джон.

– Нам просто стало известно, что в приюте у тебя был друг по переписке, и я интересуюсь для статьи, возможно ли продолжение таких связей после выпуска. Это тоже относится и характеризует то, как ты адаптируешься, – с легкой улыбкой, убедительно дал пояснения Бебель.

– Да, я понял, – кивнул Джон.

– Правильно я понимаю, что на данный момент никакой связи с Питером Нойманном ты не поддерживаешь? И в принципе такой возможности уже нет? – уточнил Бебель.

– Да, все верно. Понятия не имею, где он сейчас, что с ним. Возможно, что он до сих пор находится на лечении, или уже нет, я не знаю, – немного с сожалением в голосе ответил Джон.

– А имя Эван Кениг знакомо вам? – продолжал Бебель.

Было видно небольшое волнение, сковавшее молодого человека.

– В чем дело, Джон? – обратил внимание на изменения в лице парня офицер.

– Нет, нет, все в порядке… просто пытаюсь вспомнить, но что-то не припоминаю… я теоретически должен знать человека с этим именем из интерната, института или откуда? – уточнил растерянный парень.

– В целом, знаете ли вы человека по имени Эван Кениг? – ответил Бебель.

– Нет, – ответил интервьюируемый, подтвердив свои слова качанием головы.

– Мне кажется, вы должны подумать получше, Джон. – журналист въедливо посмотрел в глаза молодого человека.

– Я же вам сказал, не знаю, – повторил с едва заметной ухмылкой оппонент.

– Джон, про семью Кенигов в этой стране и далеко за ее пределами знает каждый, – вмешался в диалог притихший до этого Швирш. – Падшая женщина из Амстердама, выскочившая замуж за приличного немца и родившая ему ребенка, который вскоре стал настоящим ангелом смерти, так его иногда называли в прессе, которого находили то перепачканного в крови убитой матери, то сидящего перед повешенным отцом, ему тогда было всего девять лет, – с досадой поведал Швирш историю, пересказанную всеми миллионы раз, и, обращаясь к Джону с истинным удивлением на лице, подметил: – И вы слышите эту историю впервые и остаетесь таким спокойным, Джон? Вас даже не удивляет это? – толстокожего в прямом и переносном смысле по роду деятельности офицера проняло хладнокровие, с которым парень продолжал на него внимательно смотреть.

Бебель прервал эмоциональное негодование Швирша и своим голосом привлек на себя внимание Джона, тот повернул к нему голову, показав Швиршу свой профиль, острый нос, подбородок и шею, которая заметно покрылась багровыми пятнами. – А сколько вам было лет в то время, когда случилась эта трагедия?

– Какой это был год, герр? – уточнил Джон, ничуть не изменившимся в тоне голосом.

– «Не проведешь», – пронеслось в голове у журналиста, а вслух он сказал: – Двенадцать лет назад, Джон.

– М-м-м, мне было девять, – спокойно ответил Джон, немного подумав вначале.

Бебель привстал из-за стула и, подав корпус к столу, в наклоне потянулся за папкой, которая все время лежала перед Швиршем. Притянув ее к себе, снова сел на место, принявшись перебирать лежавшие внутри нее листы.

– Столько же, сколько и Эвану в то время… Das sind nur kleine Fische, – воскликнул с ощутимым облегчением в голосе, снова вмешавшись, Швирш, – проблема с маленькую рыбку, вы просто были совсем дитем, чтобы знать эту трагичную историю.

Джон слегка показал улыбку, его позабавило, что офицер полиции в этом всем не видит проблем.

Бебель заметил, как тот довольствуется.

– Посмотрите, Джон, – Бебель сидел на небольшом расстоянии от Джона, но лист бумаги, брошенный Бебелем на стол, скользнул так, что чуть не слетел с него. – Вторая часть письма вашей няни Ренаты Бригетти.

Джон бегло начал водить глазами по строчкам.

– Мы начали вести с ней переписку, – продолжил Франц. – Рената тоскует, просила сообщить о вас и сама немного поделилась. Она так привязана к вашей персоне, что я чуть не подумал, словно она вовсе не няня вам, но выяснилось, что женщина просто знала вашу мать и хранила ее главную тайну. Тайну вашего рождения, – Бебель пристально смотрел на Джона, ожидая хотя бы какой-то реакции, но тот был скуп. – Чтобы скрыть появление нежеланного ребенка в семье и вообще вашу причастность к роду Рихтеров, год вашего рождения был изменен, и двенадцать лет назад вам было десять.

Джон расхохотался.

– Вы сейчас серьезно, детектив? – обратился он к Бебелю, уставившемуся на него. – Мне кажется, вы слишком серьезно ведете свое исследование по вопросу адаптации. Я сам могу много рассказать про Ренату Бригетти. Ей за семьдесят, когда я выпускался, она незадолго тяжело переболела менингитом, после чего ее воспаленный мозг был охвачен безумием, она твердила на каждом шагу, что, пока болела, вспомнила всю свою жизнь, начиная с двух лет, и хочет писать различного рода истории… – он помедлил, осмотрелся и вальяжно закинул одну ногу на другую и продолжил: – Выдумщица, фантазерка, одинокая женщина, желающая привлечь к себе внимание и завести друга по переписке, она расскажет вам еще не только это. Напишите ей обязательно, Бебель.

– Я не детектив, я журналист… – Бебель хотел продолжить, но молодой человек его прервал и обратился к Швиршу:

– Офицер, у вас лично есть ко мне какие-то вопросы? А то господин журналист сейчас пытается нарушить тот хрупкий мир, выстроенный мною в ходе адаптации после непростого детства в приюте. Извините, Франц, – он посмотрел на журналиста, и за улыбкой молодого человека уверенность в нежелании больше говорить ничуть не скрылась, но и агрессивным или рассерженным он не выглядел.

– Что ж, – посмотрел на Бебеля Швирш, – если у вас больше не осталось вопросов к Джону, то я думаю, что я мог бы проводить герра Рихтера.

– Да, вопросов больше нет, – уныло, что-то подчеркивая, произнес Бебель и добавил: – Я пойду с вами, выйду покурить.

Они втроем вышли из кабинета Швирша и направились к пропускному пункту. Швирш обратился к Джону:

– Спасибо, Джон, что приехали, хорошей дороги обратно в Мюнхен, – и протянул руку молодому человеку.

Бебель весь был в своих мыслях и менее учтив. Он лишь сухо, подняв голову, проговорил:

– Спасибо, Джон, до свидания, – и пошел мимо, к выходу, доставая сигареты из кармана, бросив из-за плеча оставшимся позади мужчинам: – Я сейчас еще поднимусь к тебе.

– Герр Швирш, рад быть полезным, – улыбнулся молодой человек. – До свидания, – и, миновав турникет, двинулся по тому же пути, по которому минуту назад прошел Бебель.

Бебель стоял возле дверей на улице и тянул сигарету, как увидел выходящего Джона из здания полиции и окликнул его. Тот подошел.

– Джон, вы давно носите очки? – непринужденно спросил Бебель, не глядя в глаза подошедшего парня.

– Да, я с ними с самого детства, – ответил молодой человек. И, улыбаясь, спросил: – А что вы спрашиваете?

– Да просто, они у вас совсем не бликуют, поэтому подумал, вдруг имиджевые, – слегка наклонившись и туша сигарету о край урны, ответил Бебель. – Да, кстати, – торопливо вытянулся он, подняв указательный палец куда-то вверх и как будто случайно вспомнив вопрос, который забыл задать Джону, спросил: – А вы знаете девушку по имени Адриана Мерч?

– Нет, герр, я не знаю девушку с таким именем. – с завидной уверенностью ответил молодой человек.

***

У нее трепетало все в груди. За иллюминатором кругом – мягкие пышные облака. Обычно Юлия сравнивала их с воздушными нежными пирожными, что хотелось съесть, почерпнув большой ложкой кусок манящей сладости, почувствовать ее вкус. Но сейчас аппетита не было вообще, и даже появлялось что-то, похожее на подходящую тошноту, и она закрыла глаза, вскоре погрузившись в неглубокую дремоту. Юлия открыла глаза от голоса старшего борт-проводника экипажа, прозвучавшего в микрофон. За иллюминатором было все как на ладони – люди, машины, дома, леса, реки. Они все крупнее и крупнее, а значит, самолет снижается. Рывок вниз, и резко закружилась голова. Аэропорт между Кельном и Бонном. Юлия в Германии.

Юлия прилетела в Берлин прямым рейсом рано утром, без вещей. Лишь с небольшой дамской сумочкой с документами, телефоном и женской ерундой в виде пудры, блеска и расчески. Выйдя из здания аэропорта, она сразу же направилась в управление полиции, где была их первая встреча с офицером Германом Швиршем. Юлия нервничала и продумывала, как ей объяснить правильно, что она вступила в заговор с человеком, приходившим к ней домой после гибели Люсель. Но самое главное: ей казалось, что он выдавал себя совершенно не за того, кем являлся, а значит, в этом был умысел, который как-то связан с внезапной смертью Люсель. Юлии было не по себе, но она решительно шла вперед. «Главное, чтобы офицер был на месте». Она не стала звонить ему заранее, чтобы не объяснять все по телефону. Ее рассказ должен быть подкреплен доводами, чтобы не вызвать на себя никаких подозрений.

Юлия подошла к управлению и зашла внутрь. Достала телефон, чтобы сообщить Герману о своем визите, как заметила поодаль появившуюся тучную фигуру Швирша, рядом с которым был незнакомый ей мужчина и тот, кто выдавал себя за Стефана! Она отвернулась, чтобы ее не узнали, и достала из сумочки пудреницу, открыла ее и стала наблюдать за происходящим. Увидев, как незнакомый мужчина распрощался со Швиршем и направился к выходу, а следом и второй, Юлия подбежала тихо к Швиршу, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, и негромко, но спешно произнесла:

– Господин Герман! Этот человек выдавал себя за мужа Люсель после ее смерти и приходил ко мне домой, внушая, что Люсель покончила с собой! Я не стала это рассказывать, когда мы говорили с вами, потому что… – от уверенной интонации Юлия перешла на более робкую, голос ее стал тише, с нотками вины, и начало казаться, что она говорит только себе что-то под нос.

Юлия не успела договорить, как Герман перепрыгнул турникет, что выглядело невообразимо из-за его достаточно крупного телосложения, но по нему не было видно, что ему это далось как-то тяжело, и, закричав командным голосом, призвал к себе двух патрульно-постовых. «Бебель, держи его!» – рьяно закричал Герман и выбежал на улицу в сопровождении двух военнослужащих.

В фойе здания управления полиции раздались крики.

Мужчины обернулись. Бебель услышал свою фамилию и тут же повернулся направо, но около него никого уже не было. Вдалеке сверкали пятки убегающего Джона Рихтера.

В дверях здания появились офицер и двое полицейских в форме, и Бебель ринулся догонять отдаляющегося парня, трое побежали за ним.

Здание полиции располагалось на Ханноверше штрассе– улице, перпендикулярно расположенной против другой оживленной улицы Берлина – Инвалиденштрассе, пролегающей с востока на запад, протяженностью в три километра, через районы Митте и Моабит.

Франц Бебель гнался за быстро отдаляющимся от него, уже лишь виднеющимся силуэтом молодого человека по Ханноверше штрассе и, добежав до Инвалиденштрассе, остановившись от перехваченного дыхания, замер, наклонившись вперед туловищем и опершись руками в колени, но не опуская голову. Перед ним виднелся широкий проспект, заполненный по обе стороны проезжей дороги красивыми фасадами различных зданий с вывесками супермаркетов, стоматологии, ресторанов, и даже указатель говорил, что где-то поблизости библиотека, и толпами людей, проносящихся мимо него, спешащих по делам или же слегка прогуливающихся, никуда не торопясь. Подоспевшие Швирш с двумя военнослужащими, увидев Бебеля, подбежали к нему. Бебель, еще не успевший отдышаться, но попытавшийся вдохнуть воздуха, сглотнул его и смог выдавить лишь:

– Я потерял его, – и на тяжелом выдохе, подняв правую руку вперед, добавил еле внятно: – Куда-то туда, – указав примерное направление скрывшегося человека, и тут же снова бросил руку к правому колену, приняв прежнее положение.

Вернувшись в управление, Швирш и Бебель провели Юлию в кабинет Швирша, где, расположившись за столом, поговорили с ней. Она уже полностью рассказала мужчинам, как все было на самом деле.

– Откуда он мог узнать ваш адрес и номер вашего телефона, Юлия? – спросил Швирш.

– Я не знаю, я сама долго думала об этом. И я поняла, что, когда я увидела его на своем пороге, я даже никак не удивилась этому, потому что он представился мужем Люсель, а Люсель знала мой адрес и, естественно, номер телефона.

– Но как это узнал человек, не являющийся мужем Люсель, а выдающий себя за ее мужа? – развивал тему Швирш, ухватившись за заинтересовавшие его детали.

– Если только от Люсель… – начала растерянно говорить Юлия.

– Что еще больше указывает на то, что перед смертью она общалась с человеком, который позже выдавал себя за ее мужа… – секундная пауза, и Бебель продолжил уже оживленнее, говоря так, как говорят, когда знают правильный ответ, участвуя в викторине: – Что еще больше указывает на его причастность к смерти девушки, – улыбаясь подытожил Бебель, чувствуя, что удача все-таки улыбнулась ему, и он вот-вот схватит и потянет за важную ниточку.

– Телефон ваш я понимаю, зачем был нужен Люсель, наверняка он у нее еще от тех людей, через которых вас познакомили, а вот ваш домашний адрес зачем? Вы встречались с ней у вас дома? – поинтересовался Швирш.

– Нет, она не была у меня дома, офицер, но она брала мой адрес для того, чтобы отправить мне на дом оригиналы готовых фотографий из студии фотопечати, и в дальнейшем мы хотели заказать открытки для выставки с изображением ее работ с тех самых фотографий. Это входило в мои организаторские обязанности – подготовить открытки, и, соответственно, с типографией должна была в дальнейшем сотрудничать я. Планировался большой тираж открыток, поэтом доставку мы хотели заказать ко мне на дом, – пояснила Юлия.

– Что было найдено при осмотре в мастерской Люсель? – обратился Бебель к Швиршу.

– Ее сумка. В ней были телефон, записная книжка, визитные карточки, портмоне и так, что-то по мелочи, – ответил Герман, закатив глаза, пытаясь вспомнить по памяти.

– Мой адрес она как раз записывала в свою записную книжку, – с досадой низким голосом ответила Юлия, опережая предстоящий вопрос.

Она виновато опустила голову. Помолчав с минуту, она медленно подняла ее и бегающими глазами, полными слез, смотрела то на Германа, то на Бебеля. Юлия попыталась что-то сказать, но у нее лишь задрожала нижняя губа. Мужчины переглянулись.

– Юлия, вам плохо? – привстав со стула, забеспокоился Швирш.

Юлия ничего не ответила, а лишь, покрутившись на стуле, схватила сумку, висевшую на спинке стула, и, судорожно открыв ее, принялась что-то искать, и наконец вытащила из сумки белый конверт, достала из него стопку карточек, принялась их рассматривать и перебирать одну за другой.

– Точно. Как же я этого сразу же не поняла! – бросив из рук карточки и схватившись за голову, тихо проговорила она.

Мужчины смотрели на нее и не успели рассмотреть карточки, кинутые в разброс на стол, как Юлия положила на них руки и провезла карточки по столу, придвинув их к мужчинам, сидевшим напротив.

– Вот… вот, – немного нервно произнесла Юлия.

Швирш первый взял в руки карточки.

– Рисунки? – удивленно спросил он. И тут же будто у него сошлись все карты. – Это те самые фотографии работ Люсель, по которым должны были быть напечатаны открытки для выставки.

Бебель, сидевший рядом, повис над Швиршем, заглядывая через плечо на фотографии работ Люсель.

– Очки! – чуть ли не прокричал Бебель.

Юлия согласно, с опущенной головой, закивала. В этот миг она поняла, что за чувство внутри нее томилось так долго и мучительно. Она винила себя за поиски Эвана Кенига, которые привели к тому, что случилось с несчастной Люсель.

– Я во всем виновата, я его искала, а он нашел Люсель, – начала бормотать себе под нос Юлия. Сама еще не веря в то, что она говорит, но произнесенное стало доходить до разума, и она начала приходить от этого в ужас.

– Очки? – удивился Швирш. – Но я не вижу здесь никаких очков, – он сидел, один ничего не понимающий.

– Это Джон Рихтер. Он нарисован на этих работах, только без очков! – эмоционально пояснил Бебель.

Швирш поднес фотографии ближе.

– Да, вроде похож, – говорил он так, будто он не сам это понял, а его убедили.

– Это не Джон Рихтер, его зовут Эван Кениг, – Юлия, оживившись, вымолвила это, будто собрав всю силу духа в кулак, понимая, что из присутствующих больше всех осведомлена здесь именно она.

И тут за голову схватились все трое.

Начальнику полиции в Мюнхене поступил звонок от Германа Швирша по согласованию с генералом-майором Берлинской полиции, введенным в курс дела о необходимости направления полицейских по адресу, откуда вызвали скрывшегося.

Незамедлительно по адресу Джона Рихтера в Мюнхене были высланы трое полицейских с ордером на его задержание и обыск квартиры. Один из них, Йоханнес Энгельманн, был опытным майором, работавшим ранее в поле уголовных преступлений, второй был старшим лейтенантом (обер-лейтенант) и его помощником, а третий – совсем юным, недавно окончившим учебное заведение лейтенантом, поступившим на работу по настоянию своей матери.

Они прибыли по указанному в ордере на обыск адресу. Дверь полицейским никто не открыл, о чем Йоханнес Энгельманн, обязанный по поручению своего начальника докладывать обо всем лично в управление, сообщил подполковнику полиции Мюнхена, на что получил новый приказ следить за квартирой Джона Рихтера.

Трое суток в квартире и в округе не происходило ровным счетом ничего. Не было замечено присутствия кого-либо ни по включающемуся свету, ни по звукам, издающимся изнутри. В квартире никто не появлялся, и из нее никто не выходил. Полицейские по очереди, переодевшись в штатскую одежду, обследовали район дома, но в округе также никто с приметами Эвана Кенига замечен не был.

Обсудив сложившуюся ситуацию, управления полиции Берлина и Мюнхена, взявшиеся за операцию по задержанию Джона Рихтера, пришли к выводу, что необходимо вскрыть квартиру.

На место были вызваны сотрудники службы спасения для вскрытия дверного замка. Оказавшись внутри, полицейские принялись обследовать помещение, оказавшееся совсем небольшим. Квартира была мало обставлена, совсем немного вещей, но было видно, что хозяин достаточно педантичен по тому, как были разложены предметы, кухня безупречно убрана, ванная была чистой. В квартире был наведен порядок, но на полках лежал слой пыли. В квартире стоял спертый воздух из-за отсутствия вентиляции, к тому же было похоже на то, что окна никто давно не открывал. Посуда, полотенца, одна пара тапок – все говорило о том, что в квартире проживал один человек. В жилище не было ничего примечательного, только предметы первой необходимости. В ящике стола были найдены рисунки.

Йоханнес Энгельманн сидел за кухонным столом и составлял протокол обыска, когда лейтенант обратил его внимание на неприметную деталь интерьера, стоявшую в углу, в совсем небольшом образовавшемся проеме между закончившимся кухонным гарнитуром и стеной.

Йоханнес подошел и присел на корточки.

На полу в углу стояли три банки разных размеров. Казалось, что они были обычными, из-под варенья или соленья, на дне банок лежали белые камни, похожие на гальку, а в центре каждой стояла свеча, все три были уже с пожженными фитилями.

Энгельманн внимательно осмотрел предметы и недоумевающе уставился на лейтенанта, стоявшего над ним. Лейтенант тоже присел и, приблизив лицо к стеклу банки с белоснежными камнями внутри и поставленной по центру свечой, ткнул пальцем в стекло. Энгельманн прищурился. На дне банки вперемешку с белыми камешками разных размеров лежали короткие трубчатые палочки.

– Вызываю экспертов для сбора улик, – вытянувшись в полный рост, доставая телефон из кармана брюк, взволнованно озвучил Энгельманн.

После забора судмедэкспертами материала генетическая экспертиза показала, что в массе камней были найдены части пястных костей, отходящих в виде лучей от запястий человека, фаланги пальцев рук и ног, косточек стопы ноги – плюсны. Все эти части человеческого тела были похожи своей трубчатой структурой, отличались длиной и диаметром самой трубки. На поверхностях костей были замечены царапины от щетки, остатки смеси спирта и перекиси водорода: кости были обработаны специальным образом по очистке их от мышц.

Найденные останки оставляли возможность человеку, которому принадлежали кости, быть живым при отсутствии обеих рук и стоп.

Судмедэксперты также обследовали саму банку со свечой и камнями. Внутри был найден длинный волос, а на восковой свече были зафиксированы отпечатки пальцев.

В приют, где воспитывался и рос Джон Рихтер, сразу же был направлен запрос полиции о предоставлении его биологического материала. Также для сравнения биологических материалов у семьи Мерч были запрошены биологические материалы Адрианы.

Приют не смог предоставить биологический материал за неимением.

Взволнованные родители Адрианы предоставили старую зубную щетку дочери и несколько книг, привезенных из больницы, которые она любила и, часто читая, перелистывала страницы, слюнявя при этом пальцы, оставляя следы.

Экспертиза подтвердила, что найденные отпечатки пальцев и волос принадлежали Адриане Мерч, кости девушке не принадлежали. Более того, экспертам удалось установить, что ДНК костей – мужского пола, что оставляло в разработке версию об их принадлежности к Джону Рихтеру.

Результаты экспертизы были сообщены родителям Адрианы, после чего они инициировали возобновление поисков дочери, написав заявление о подозрениях в ее похищении. Заявление Мерчей дало возможность начать поисково-изыскательные мероприятия. По фотографиям работ Люсель эксперты-криминалисты составили фоторобот Эвана Кенига, который тут же официально был объявлен в розыск. Его фотографиями были увешены большинство улиц Берлина, Мюнхена и других городов Баварии, они демонстрировались по новостным каналам. В связи с этим повторные новости о пропаже Адрианы Мерч, возобновлении расследования и поисках на основании новых фактов, вскрывшихся по этому делу, облетели большинство каналов. Помимо этого, семья Мерч не скупилась и оплатила большую часть рекламного времени на федеральных каналах для транслирования поиска их дочери и размещения фоторобота предполагаемого преступника. Репортажи также сообщали о поисках Джона Рихтера.

Волна звонков семье Мерч вернулась. Звонили родственники, друзья, знакомые, часто под видом знакомых оказывались сообразительные журналисты, рассчитывающие на то, что безобидная, придуманная история, вроде такой: «Привет, мы были несколько лет назад вместе в Баден-Баден на скачках, ставили еще на одного и того же скакуна, но ты, скорее всего, меня и не помнишь. Вот услышал, старик, что беда у тебя случилась, решил позвонить. Что же случилось с твоей дочерью?» – вызовет доверие. Но семья Мерч была уже закаленная, поэтому на такие уловки не велась, отчего большинство таких реплик даже не дослушивались, не взирая на культуру хорошего тона. Иногда домашний телефон отключался на весь день.

Юлию завалили сообщениями в социальных сетях и звонками знакомые с вопросом о том, не тот ли это самый Эван Кениг, на поиски которого она недавно бросала клич. Она старалась эту тему не обсуждать и, вернувшись в Москву, полностью погрузилась в работу.

В Германии ощущался некий спад интереса к сложившейся ситуации. Люди стали забывать то ли от отсутствия каких-либо новых новостей, то ли потому, что с самого начала не были заинтересованы произошедшим по-настоящему. Многие были равнодушны к семье Мерч как к политикам, интеллигенции с достатком и репутацией, которые наконец пошатнулись, будто справедливость обратила внимание на то, что не все же коту в масле кататься. А вот если бы горе случилось в соседнем доме, где все равны, у ключника или столяра, тогда бы все сразу же прониклись сочувствием к чужому несчастью.

Полиция не понимала того, что происходит. Вызванный совместными силами полиции, семьи Адрианы и журналистами ошеломительный ажиотаж не дал никаких результатов. Полиция тщательно следила за всем, что происходило в различных городах страны, отслеживала бывалых преступников, находящихся на свободе, контролировала больницы, морги, известные им пристанища бедолаг, вокзалы, аэропорты, припортовые города и сами порты, исходя из огромного количества выдвинутых ими версий произошедшего. Поиски велись во всех слоях, но все было безрезультатно. Информация извне, от свидетелей, очевидцев, просто людей, которые могли что-то вспомнить, видя новостные каналы и слыша ажиотаж вокруг трех имен – Джон, Адриана и Эван, была на нуле.

Джон Рихтер, Адриана Мерч и Эван Кениг будто провалились сквозь землю.