Карта Таро «Девушка с Кистью». Юная фигура сидит у окна и рисует. Из кисти вместо краски льется свет.

Значение: талант, скрытый дар, искусство как спасение. Перевернутое значение: подавленный творческий импульс, потерянный смысл, безнадежность.

Совет: действовать уверенно, но осмотрительно. Доверять интуиции.

«Я проснулась в гробу! – история девушки, на которую напал вампир».

«Убийство студентки: виновны ли вампиры? Новые доказательства».

«Общественность требует закрыть Заповедник».

«Кандидат в губернаторы настаивает на немедленной департации вампиров».

«Полиция: вампиры невиновны».

Юрий Вадимыч, друг и куратор Заповедника, вздохнул.

– Депортация пишется через «о», – пробормотал он мрачно. Затем он щелкнул по последней ссылке, где оказалась крошечная заметка с комментарием Михаила Васильевича. Он говорил о том, что никто из вампиров не мог совершить преступление, так как у всех есть подтвержденное алиби. Но даже здесь журналист не удержался и добавил краткую справку о носферату. Среди прочего в ней значилось «способны гипнотизировать и вводить в заблуждение». Юрий Вадимыч отложил смартфон и плотнее запахнул куртку. Он сидел в гостиной Заповедника. Оттуда уже вынесли все, что пострадало от огня, кроме кресла. На этом кресле спал один из котов Алишера, и каждый, кто пытался его оттуда выгнать, уходил побежденным. Из разбитых окон тянуло холодом и запахом прелых листьев. Возле них суетились рабочие.

– Вам понадобятся стекла потолще, – сказал Юрий Вадимыч.

– Если нам вообще понадобятся стекла, – горько ответила Ася.

Юрий Вадимыч потянулся и ободряюще сжал ее ладонь.

– Ничего. Мы с этим справимся. Сделаем побольше интервью, создадим, как это говорится, позитивный имидж в прессе… Правда на нашей стороне.

Ася улыбнулась, и в этой улыбке была многовековая грусть. И, хотя седой куратор рядом с ней выглядел стариком, сейчас он ощутил себя ребенком.

– А нужна ли им на самом деле правда? – сказала она. – В их головах правда у тех, кто громче кричит. Наверно, это осталось от предков, с тех времен, когда они еще не слезли с деревьев. Тогда тот, кто громче кричал, предупреждал об опасности и отпугивал врагов, а остальные шли за ним и выживали. И неважно, были ли там на самом деле враги, или он пугался собственной тени. Может быть, будь мы послабее, научись мы бояться этих криков, плакать и умолять о пощаде, они бы полюбили нас. Дали бы нам жить, конечно, не так, как хотели бы мы, но так, как хотели бы для нас они. Может быть, у нас даже был бы Заповедник, но мы бы жили в нем не как свободные существа, а как звери в зоопарке. Люди платили бы за вход, чтобы на нас посмотреть, нас бы кормили по расписанию, а может быть, бросали бы нам живых поросят, чтобы увидеть, как мы охотимся. Вы морщитесь, Юрий Вадимыч, а ведь так вполне могло бы быть, окажись мы слабыми и покладистыми. Но мы не такие. Мы сильны и умны, не хотим сдаваться и тем более вечно жить в страхе – и действительно можем быть опасны, если нам не оставить выбора. Да, мы боимся солнца и огня, но в остальном почти неуязвимы. Поэтому из нас можно сделать врагов, а с врагами нельзя уживаться, их можно только побеждать. И так чувствовать себя сильнее. Поэтому они будут продолжать кричать, и их будут слушать.

– Значит, нам придется кричать громче, только и всего, – сказал Юрий Вадимыч.

– Это я могу! – Елисей вбежал в гостиную из коридора и услышал только последнюю часть.

Он встал посередине, поднял голову и заорал изо всех сил. Рабочие чуть не выронили новое стекло, спящий в кресле кот подпрыгнул, взлетел по спинке и умчался в неизвестном направлении. Ася и Юрий Вадимыч зааплодировали.

– Это был лев, – гордо сказал мальчик. – Я еще крокодилом умею.

– А это как? – спросила Ася.

Мальчик запрокинул голову назад и открыл рот как можно шире. На этот раз изо рта не вылетело ни звука. Елисей щелкнул зубами и, сияя, обернулся ко взрослым:

– Вот так!

Ася сгребла его в охапку и поцеловала в макушку:

– Ты – король джунглей.

– Ну, в комнате у него точно джунгли, – согласилась Аня. – Я заказала новый ковер и стеллажи, завтра утром должны привезти. А еще подвесное кресло и канат. Почему бы себя не порадовать, раз уж все равно приходится менять обстановку? Да, мышонок?

– Я с тобой солидарен, – серьезно ответил Елисей и потопал проверить, не нужна ли рабочим его помощь.

Аня принесла из ресторана свежую выпечку и красиво разложила ее на блюде. Юрий Вадимыч расплылся в улыбке. Булочки с корицей, конечно, не решали проблемы, но точно делали процесс куда более приятным. Заурчала кофемашина, и вскоре к аромату корицы прибавился запах кардамона и кофе. Аня пригласила рабочих присоединиться, что они сделали с большим удовольствием. Сперва парни опасливо косились на Асю, но ее очарование и умение вести беседу сделали свое дело. Через десять минут настороженность превратилась в легкий флирт, и парни от души хохотали, позабыв обо всем. Елисей подобрал с пола уровень и играл с ним, следя за пузырьком. Проснулся Алишер. Он вышел, как обычно, в футболке с логотипом клуба единоборств, в который ходил, когда был человеком, и оказалось, что тот из рабочих, что был помладше, сейчас занимался именно там. Они болтали и смеялись, обсуждая общих знакомых, а потом Алишер помогал им закончить работу. Когда все было готово и пришло время уходить, ребята пожали друг другу руки и обменялись контактами.

Алишер сиял. Он налил себе крови из пакета и вернулся к столу.

– Они предложили мне с ними работать. Сказали, что можно по вечерам.

Юрий Вадимыч ухмыльнулся в усы:

– А они вообще поняли, что ты вампир, а?

Алишер отхлебнул из кружки:

– Поняли. Им без разницы, если я умею работать. А я умею.

Улыбка куратора стала еще шире. Он посмотрел на Асю, и та кивнула в ответ. Кажется, все действительно было не так уж плохо.

В то же самое время Иван поднимался по ступенькам пятьдесят пятого отделения полиции. Он точно знал, что Михаил Васильевич сегодня будет там и что он задержится допоздна. Как, впрочем, и почти каждый день. Полицейский сидел за столом и, когда Иван вошел, молча указал ему на стул. Вампир сел.

– Я вас ждал, – сказал Михаил Васильевич. – Так и знал, что вы не усидите на месте.

– Как-то не получается, – ответил вампир и чуть улыбнулся.

– Что вы хотите? Чтобы я рассказал вам, как продвигается дело? Особенно никак. Наша рабочая версия – ограбление. Но ведь вы с ней не согласитесь, правильно?

Иван внимательно посмотрел на Михаила Васильевича. Лицо следователя старательно ничего не выражало, только уголок его губ чуть дрогнул на мгновение.

– Вы тоже в это не верите, – понял вампир. – Что у нее украли?

– Поймите, у меня нет никаких оснований в это не верить. – Михаил Васильевич поднялся и заходил по кабинету. – Одинокая девушка на набережной – идеальная мишень для вора. А то, что он в итоге ничего не взял, даже очень дорогие золотые серьги, может говорить о панике. Например, он не хотел ее убивать. Убил – и испугался. Такое бывает.

Он повернулся и многозначительно посмотрел на Ивана.

– Видите, у меня нет никаких официальных причин продолжать расследование в другом ключе. Некоторые вообще могут подать на меня жалобу. Сказать, что я наношу им психологическую травму. Добиваю в тяжелый момент.

Иван медленно кивнул:

– Это неприятно.

– Именно. И я никак не могу им возразить. Надо мной, к сожалению, тоже есть начальство, и если такая жалоба попадет туда, у меня окажутся связаны руки. Без доказательств, без подозрений…

– Понимаю вас, – протянул Иван. – Очень жаль, что вы не можете делиться материалами дела с посторонними. Хотя бы фотографиями с места убийства.

Михаил Васильевич всплеснул руками. Он снова сел за стол и спрятался за широким монитором. Его руки потянулись к мышке, совершенно автоматически.

– Ни в коем случае! – сказал полицейский. – Вы же понимаете. Категорически запрещено. Даже если вы случайно что-то увидите на мониторе, – он щелкнул клавишей, – это уже будет грубым нарушением тайны следствия.

– Вы очень добросовестный человек, – сказал Иван.

Он смотрел в сторону.

– Сам иногда от этого страдаю, – вздохнул полицейский. – А сейчас простите меня, я ненадолго отлучусь. Возраст, знаете. Желудок уже не тот.

Михаил Васильевич вышел. Иван перелетел через стол. Никто и никогда не фотографировал монитор с такой скоростью.

– Посмотрите сюда. Видите?

Аня и Эсмеральда склонились над смартфоном Ивана. На мониторе чернела фотография тела. Аня завела ладонь за спину и сжала в кулак. Иван не хотел ей этого показывать, но она настояла и теперь начала об этом жалеть.

– На ней кроссовки, – сказал вампир. – На охоте она была в сапогах. Значит, она все-таки зашла домой перед тем, как идти на набережную.

Женщины переглянулись.

– Кроссовки значат не только это, – протянула Эсмеральда.

Иван посмотрел на нее с немым вопросом.

– Смотри, – Аня показала на подол платья. – Оно очень длинное, да? Немного не на ее рост, но если с каблуками, то еще ничего. В кроссовках же она просто топчет юбку ногами.

– Так, – сказал Иван. – И что?

– Ни одна девушка сознательно не наденет кроссовки с таким платьем, – пояснила Эсмеральда. – Это значит, что она пришла домой, сняла сапоги, но не успела переодеться. Случилось что-то, отчего она выбежала из дома, натянув на автомате ту обувь, в которой ей удобнее. Что-то ее напугало. Или расстроило.

– Или она вдруг что-то вспомнила… – протянул Иван.

Но девушки дружно замотали головами.

– Нет. Тогда бы она дала себе время сменить платье, – сказала Аня. – Здесь было что-то…

Она щелкнула пальцами.

– Резкое, – подсказала Эсмеральда. – Вроде ссоры.

Они подняли головы от телефона и обменялись взглядами. Все трое подумали об одном и том же. С кем она могла поссориться, если ее родственники были в опере?

– Марина была очень тихой. Такой тихой, что иногда казалось, что ее вовсе нет в комнате.

Катя и Иван шли по осеннему парку. Парк был поблизости от Катиного дома – после нападения на Заповедник ей запрещали уходить далеко. Чудо было, что ей вообще разрешали куда-то выходить. Катя и ее друзья обвинялись в предумышленном поджоге, и, как объяснили в полиции, только то, что у вампиров не было правового статуса, спасло их от более серьезных обвинений. Сейчас все шестеро ждали суда и надеялись, что им повезет и дело закончится всего лишь огромным штрафом, а не тюрьмой.

Когда Иван позвонил и предложил поговорить, Катя сперва испугалась, но потом согласилась. В конце концов, если бы вампир хотел ей навредить, он сделал бы это еще тогда, в обугленной детской. Сейчас ей было больше стыдно перед ним, чем страшно.

Этим вечером дождя не было, но мелкая морось висела в воздухе и заставляла ежиться от холода. Красные и желтые листья покрывали землю, их кромки влажно блестели в свете фонарей и напоминали осколки елочных игрушек.

– В то же время, стоило только с ней заговорить, она как будто включалась и говорила что-то действительно интересное. Я имею в виду, что… – Катя замялась, подыскивая слова. – Люди редко говорят что-то такое. Обычно мы несем чушь, чтобы заполнить паузы или порисоваться. Просто для того, чтобы поговорить, как будто молчать – это что-то неприличное. А Марина говорила тогда, когда ей хотелось что-то сказать, по-настоящему сказать. Она, кажется, просто и не умела по-другому.

Они дошли до детской площадки, которая в это время стояла пустой и мокрой. Катя села на веревочные качели.

– Марина рассказывала что-то о себе? О своем прошлом? – спросил Иван.

– Очень мало. Только то, что она когда-то жила в деревне, а теперь здесь, с дядей и тетей. Когда мы шли к вам, я начала ее расспрашивать, но она быстро сменила тему. Кажется, с ее родителями случилось что-то плохое.

Катя оттолкнулась от земли и качнулась взад-вперед.

– Значит, вы говорили о ее родителях? Интересно.

Иван задумался. Ему не давало покоя то воспоминание, которое он подтолкнул. Это казалось ему важным, хоть он пока и не понимал, как оно могло быть связано с убийством. Но уж очень странное получилось совпадение. Да еще и то, что она потом вот так выбежала из дома… Что Марина тогда сказала? «Получается, тетя Рита меня обманула». Но ведь это может быть о любой ерунде. В конце концов, могло быть и так, что Марина вспомнила что-то из детства, о чем ей не говорили, пришла домой, дождалась родственников, поссорилась с ними и убежала на набережную. И там ее заметил грабитель. А дальше все произошло так, как говорил Михаил Васильевич. Убийство по случайности, паника, тело в воде, бегство. Стоп! Какая-то странная цепочка. Если бы вор запаниковал, он бы просто сбежал, бросив тело на месте. Зачем было сбрасывать его в воду? Это тяжело и создает дополнительный риск быть замеченным. А если он пошел на такой риск, то почему оставил на ней серьги? Разве все было не ради них? А ради чего тогда? И почему все-таки набережная? Иван так глубоко задумался, что не заметил, что Катя продолжает что-то говорить.

– Извини, что ты сказала?

– Еще о кино. Мы обсуждали фильмы. Вдруг это тоже важно. Вообще, мы в основном и говорили о фильмах, книгах, философии… Еще о художниках. В них Марина очень хорошо разбиралась и сама много рисовала. Мы смеялись над ней, потому что альбомы у нее заканчивались раньше, чем тетради. За день до вашей охоты мы с ней были в книжном, и она вышла оттуда с новым альбомом, а я – с очередным блоком листов.

Иван вспомнил про угольный карандаш, который подобрал на набережной. Может быть, это Марина его обронила, когда ходила туда рисовать? Тогда можно предположить, почему она побежала именно в это место. Оно было для нее привычным, и здесь Марина чувствовала себя в безопасности.

– А про ее дядю с тетей ты что-нибудь знаешь? – спросил вампир.

Катя задумалась.

– Не очень много. Я их видела всего пару раз, и то мельком. По-моему, они оба какие-то… фальшивые.

– Это как?

Она постучала пальцами по качелям, подбирая слова.

– Они похожи на актеров, которые играют каких-то других людей, но забывают слова и вообще не знают, в какой они пьесе.

– Разве это так уж необычно? – Вампир ухмыльнулся.

Катя смущенно засмеялась:

– Наверно, нет. Но просто, когда я смотрела на них, мне казалось, что они вообще не помнят, кто они на самом деле. И им от этого плохо. Но я могла все это придумать, конечно.

Иван кивнул, но про себя подумал, что Катя, скорее всего, права. Эта девочка оказалась очень наблюдательной, причем замечала она не только глазами, но и сердцем. Интересно, что такого Катя заметила в нем самом, что все-таки поверила ему и сейчас, после всего, гуляла с ним в парке совсем без страха? Он обошел ее и встал позади качелей.

– Хочешь, я тебя покатаю? Держись!

Катя весело взвизгнула и вцепилась в канаты. Качели взмыли в набухшее дождем небо.

Михаил Васильевич просматривал записи с камер. Мавританский театр славился не только великолепными постановками, но и почти параноидальным отношением к безопасности. Здесь выступали звезды мирового масштаба, а на представления приходили люди, чье присутствие могло быть одновременно и честью, и большой проблемой. Поэтому камеры были везде, даже при входе в уборные. Видеозаписи хранились месяцами. Для того чтобы их просмотреть, не говоря уже о том, чтобы скопировать, требовалось количество бумаг высотой примерно с Эверест. Или один работник службы безопасности, который у тебя в неоплатном долгу.

– Мы ведь ничего на самом деле не нарушаем?

Николаша, он же – Николай Георгич, спортивный мужчина с бегающим взглядом и короткими светлыми усиками, нервно потеребил мочку уха. В ухе был след от многочисленных проколов.

– Нет, конечно, – ответил Михаил Васильевич, не отрываясь от монитора. – Просто существенно ускоряем процесс.

Это оказалось не так легко. Мужчины и женщины возраста Марининых родственников имели весьма схожие представления о том, как должен выглядеть посетитель оперы. Кроме того, практически все они были похожего телосложения и ходили парами, взявшись под руки. Искать в плотной толпе из сотен человек ту самую единственную пару было задачей на внимательность высшего уровня. Михаил Васильевич тихонько выругался сквозь сжатые зубы. Николаша усмехнулся:

– Покажи-ка их мне, Мишаня.

Михаил Васильевич погладил экран смартфона, вызывая из небытия соцсети. Маргарита Подзужная, платиновая блондинка примерно пятидесяти лет, прижималась к плечу краснолицего мужа и старательно улыбалась. Муж смотрел в камеру взглядом, достойным Стенли Кубрика, и даже не пытался выглядеть радостным.

– Н-да. Дай мне минутку…

Николаша уставился в экран. А потом ткнул в него татуированным пальцем:

– Вот они.

Михаил Васильевич открыл рот. Николай Георгиевич широко и совсем по-детски улыбнулся:

– Знаешь, очень скучно несколько часов просто смотреть в экран. Поэтому я выбираю кого-нибудь и слежу за ним. А потом нахожу его в антракте. Иногда удается подглядеть забавные истории.

– Даже не сомневаюсь, – пробормотал Михаил Васильевич.

Он подвинулся, уступая место приятелю.

– Давай-ка ты ищи. А то я здесь состарюсь.

Николай Георгиевич принялся за дело. Михаил Васильевич наблюдал за ним с нескрываемым удовольствием. Пятнадцать лет назад этот парнишка был его личным кошмаром. Что он только не вытворял! Мелкое хулиганство, пьяные выходки, постоянные жалобы от соседей. Типичный подросток из не очень благополучной семьи в не очень благополучном районе. А потом однажды парень влип по-крупному. Все указывало на него, и казалось, что колонии ему не избежать. Но Михаил Васильевич, тогда еще сам молодой и наивный, поверил Николаше. И оказался прав. Через неделю они нашли истинного виновника, а проблемный Николаша от испуга переродился в почти полную противоположность. Почти – потому что жалобы от соседей на громкую музыку и бычки на лестнице никуда не делись, но парень начал учиться, а потом легально работать. Нельзя же, в конце концов, требовать от него всего и сразу.

– Миш, смотри-ка.

Полицейский выплыл из воспоминаний и проследил за пальцем Николаши. Его глаза недобро сузились.

– Интересно. Очень интересно!

– Мы взяли к себе Марину, когда ей было шесть.

Тетя Рита, она же – Маргарита Подзужная, расставляла на столе тонкие фарфоровые чашки и такие же тонкие блюдца. Руки ее двигались с жадным проворством, и Аня подумала, что у нее редко бывают гости, с которыми можно поговорить.

– Она была в ужасном состоянии. Это понятно – родители погибли, ребенок совсем один, в деревенском приюте. Вы представляете себе, что такое деревенский приют?

– Думаю, что не совсем, – ответила Аня честно.

Лицо тети Риты изменилось, как будто с него смахнули маску, и за маской оказалась застарелая грусть. Она немного помолчала.

– И не стоит представлять. Достаточно сказать, что мой Леша был против того, чтобы брать чужого ребенка, но, когда увидел ее там… Просто взял в охапку и посадил в машину. Потом мы оформили опеку.

Они сидели в большой круглой гостиной, обставленной стильно, но безлико. Стол стоял ровно посередине, его покрывала светло-розовая скатерть с узором из мелких цветов, а вокруг него стояли шесть стульев с такой же бело-розовой обивкой. Стулья были сделаны под антиквариат, но Аня тут же определила новодел. Над столом нависала люстра, выполненная в виде цветка с торчащими в разные стороны тычинками. На конце каждой тычинки светилась лампочка.

Одна дверь из гостиной вела в коридор и к выходу, за тремя другими, по-видимому, прятались спальни. Двери были совершенно одинаковыми и отличались только висящими на них репродукциями. Аня узнала Моне и Ренуара. На самой крайней двери картины не было, но след от гвоздя и прямоугольник более светлой краски показывал, что когда-то она там висела.

– Марина не разговаривала, – рассказывала Рита. – Совсем. Только сидела в углу на стуле со своим плюшевым волчонком и смотрела. Иногда плакала, тоже молча. А по ночам не хотела оставаться одна, и я подолгу сидела с ней, читала ей сказки, иногда засыпала рядом. Леша, конечно, ругался. Но что я могла сделать?

Аня кивнула. Эта встреча была ее импровизацией. Никто из вампиров, и уж тем более Юрий Вадимович, не знал, что она собирается сюда пойти. А Аня просто не могла сидеть на месте. Иван и Ася старались сохранять оптимизм, но она видела, как сильно их беспокоит и даже пугает то, что происходит вокруг Заповедника. Собственное бессилие становилось невыносимым. Сосредоточиться на работе не получалось, и Аня решила рискнуть. Она назвалась Марининой однокурсницей, которая одалживала ей сапоги и платье и теперь хотела забрать их обратно, потому что, ну, понимаете, они у нее единственные, и…

Тетя Рита была дома одна. Она впустила Аню без единого вопроса. А потом вдруг начала говорить о племяннице. Ане даже не пришлось ее подталкивать. Слова лились из Риты потоком, и Аня не могла отделаться от мысли, что они были у нее вместо слез.

Рита покрутила в пальцах чашку, подняла ее и поставила на место, так и не пригубив.

– Потом, потихоньку, Марина стала что-то просить, – продолжила она. – Даже начала улыбаться. Это была такая победа! На ее первый день рождения с нами я купила ей фломастеры и альбом. Мариночка стала рисовать. Она очень хорошо рисовала, вы же знаете?

– Конечно, – кивнула Аня.

– Это все из-за ее отца. Он долго работал в нашем Темском музее, охранником. Хорошо разбирался в искусстве и часто брал Марину с собой на работу. Ну, когда было можно. Марина все это впитывала. Потом он оттуда ушел, стал работать в школе, вел кружок рисования и театр. И снова Марина при нем.

Чай очень сильно пах чем-то сладким и химическим. Эльвира, воспитательница Елисея, называла такие «чаями только для дарения», потому что ни один человек в здравом уме не станет это заваривать. Аня отхлебнула из чашки и решилась задать вопрос:

– А что случилось с ее родителями? Марина никогда не рассказывала.

Рита посмотрела на Аню и надолго замолчала. Когда та уже решила, что перешла черту и испортила весь разговор, женщина внезапно заговорила:

– Теперь уже не будет ничего плохого, если я расскажу. Понимаете, когда Паша, ее отец, сменил работу, он начал выпивать. Сначала не так чтобы совсем беда, но потом… Это все из-за школы. Ему там тяжело было, хоть он и говорил, что нравится. Видите, он зарабатывал меньше жены, и это его терзало. Да и приятель его, Макс… В общем, однажды Паша выпил и сел за руль. Они с Люсей вместе ехали. Был вечер, начался дождь, и Паша не справился с управлением. Их грузовичок упал с обрыва. Они не выжили.

– Мне очень жаль, – сказала Аня после некоторого молчания.

– Да… – протянула Рита. – Марина тогда была дома одна, она спала. Но как будто почувствовала, что что-то не так. Взяла игрушку и вышла на улицу, под дождь. Она прошла почти всю деревню, когда ее заметил сторож. Он сказал, что Марина молчала и дрожала. Тогда он отвел ее к себе, так было ближе, попытался дозвониться до Паши, не смог, сходил к ним домой… – Рита быстро провела рукой по глазам. – А потом, утром, их нашли. А дальше я уже рассказывала.

Аня молча взяла с тарелки пирожное. Сам воздух вокруг стал хрупким и звонким, готовым сломаться от случайного слова или движения. Аня затаила дыхание, чтобы не спугнуть. И Рита заговорила снова:

– Я очень старалась, чтобы Марина росла счастливой. Но у меня плохо получалось. Из-за Лешиной работы мы часто переезжали, и она не успевала находить друзей. Ей требовалось много времени, чтобы привыкнуть к другим детям и начать открываться. Но ее постоянно дергали из школы в школу, из кружка на кружок, и она так ничего и не полюбила, кроме рисования. Не хватало времени распробовать. Только здесь стало что-то получаться.

Аня почувствовала, что может понимающе улыбнуться.

– Марина была замечательной. Но очень скрытной, – сказала она осторожно. – Мы даже не знали, есть ли у нее парень.

Рита хихикнула, неожиданно для самой себя.

– Девочки всегда об этом думают, да? Вроде бы не было. Но точно я не знаю. Она со мной не откровенничала. Даже обидно.

– Да. Похоже, она не откровенничала вообще ни с кем… – протянула Аня задумчиво.

Вдруг щелкнул замок входной двери. Рита куропаткой взлетела с места.

– Леша пришел. Сегодня что-то рано…

Она опасливо поглядела на Аню, на накрытый стол и выскочила в коридор. Из-за неплотно закрытой двери донеслось ее щебетание:

– Привет, Лешенька! Что-то случилось?

– Ничего не случилось, домой пришел. А чем у нас так пахнет? Ты что, чаи гоняешь? И крошки на тебе. Хлеб, что ли, ела? С твоей-то талией? Ритка, ну ты даешь!

– Дорогой, у нас гостья…

Рита понизила голос. Они почти зашептались. Аня покосилась на дверь, потом тихонько выскользнула из-за стола. Быстро и бесшумно она прокралась к комнате, на которой не было картины, и заглянула внутрь.

Аня не ошиблась. Это была комната Марины. И это был совсем другой мир. Похоже, Рита здесь еще не прибиралась, а возможно, ей запретила полиция. Все было так, как оставила Марина. Повсюду, даже на полу, лежали книги и альбомы. У стены стояла узкая незастеленная кровать, на ней комом лежала кое-какая одежда. Над кроватью висел портрет Боуи в образе короля гоблинов, а над ним собственные Маринины наброски углем – разведенный мост, набережная, уходящая ступенями в воду, и башни вампирского Заповедника. Возле окна стоял старый письменный стол, а на нем – закрытый ноутбук. Аня быстро метнулась к окну и открыла форточку. Подумала немного, вытянула из кучи одежды носок и закрепила его так, чтобы он свисал из окна наружу. Она успела вернуться за стол ровно в тот момент, когда в гостиной появился краснолицый мужчина в деловом костюме.

– Здравствуйте, – сказал он.

Его глубоко посаженные глаза буравили Аню пристальным взглядом. Но она не зря пять лет прожила с вампирами. Этим ее было не смутить. Аня изобразила широкую улыбку:

– Добрый день.

– За сапожками пришли, значит? А вы не староваты для Марининой однокурсницы?

Рита за его спиной заломила руки. На ее лице неловкость смешалась со страхом.

– Леша… – произнесла она примирительно.

Но тот только поднял руку, отмахиваясь.

– Не влезай. Ну, так что?

Аня кивнула:

– Все верно, я старше большинства студенток. К счастью, на высшее образование нет возрастных ограничений, – сказала она спокойно.

– Ага, – сказал Алексей. – На каком факультете вы учитесь?

Мозг Ани лихорадочно заработал. Она точно видела Маринину анкету. И в газетах это упоминалось. Что-то совсем не подходящее для девушки с ее талантом и характером…

– На том же, что и Марина, – ответила она. – Я уверена, вы знаете, где училась ваша племянница.

Глаза краснолицего сузились до щелочек. Он сложил руки на груди.

– Я-то знаю. А вы, похоже, нет. Нам здесь не нужны журналисты и любопытствующие. Мы, знаете ли, скорбим. У нас горе. И я требую уважения.

– Я уважаю ваше горе, – сказала Аня, поднимаясь. – И я не журналистка.

Алексей загораживал выход, и Аня остановилась прямо перед ним.

– Я полагаю, мне пора, – сказала она.

Он еще постоял, разглядывая ее исподлобья, а потом шагнул в сторону. Аня вышла в коридор.

– Марина училась на юридическом, – бросила она через плечо.

Рита протянула ей пакет с сапогами и одними губами произнесла: «Простите». Аня решилась. Она быстро вытащила из кармана флаер с рекламой какого-то центра, нацарапала на нем свой номер и еще пару слов и вложила Рите в руку. Потом попрощалась и ушла.

Гулкий двор-колодец встретил ее оперной арией. Сильный женский голос лился из открытого окна на третьем этаже: плотная дама стояла в проеме и старательно прилепляла на стекло прозрачную кормушку для птиц. Заметив Анин интерес, она помахала ей рукой, не прерывая ни пения, ни своего занятия. Аня бесшумно поаплодировала в ответ.

Эта маленькая сценка помогла выгнать тяжесть из ее груди. Ей не нужно было рассказывать о том, что такое несчастливые семьи. Аня это знала по собственному опыту. И сейчас ей было жаль благополучную, красивую, стильную платиновую блондинку Риту, такую одинокую в своей идеальной жизни.

Она вздохнула и вытащила телефон. Для вампиров было еще рано, но Иван, скорее всего, уже не спал. Он ответил после второго гудка.

– Привет, Анют.

– Привет. Я сейчас расскажу тебе, где была и что узнала, а ты, пожалуйста, не ругайся…

Аня вынырнула из арки в человеческий поток. Ветер тут же толкнул ее в спину и растрепал волосы. Он подхватил Анин голос и понес к высокому сухопарому человеку. Человек шел рядом, как тень, совсем не заметный в толпе. Аня прижала телефон к плечу и, не прекращая говорить, натягивала перчатки. Человек внимательно слушал. И запоминал.