Глава 5

К вечеру я окончательно поняла одну простую, очень полезную и почему-то удивительно освобождающую вещь: осторожность в моём положении, конечно, красива как концепция, но на практике она имела один существенный недостаток — совершенно не приносила удовольствия.

Я стояла посреди спальни Изель, босиком на прохладном паркете, и смотрела на комнату так, как люди обычно смотрят на чужую идеально обставленную жизнь, в которую их зачем-то насильно поселили.

Комната была безупречна.

Настолько безупречна, что хотелось что-нибудь испортить из чисто моральных соображений.

Нет, не вульгарно. Не со скандалом. Не размахивая подсвечником и не устраивая истерику, как, вероятно, ожидали бы от прежней хозяйки этого тела. Куда тоньше.

Я медленно прошлась вдоль стены, провела пальцами по резной спинке кресла, остановилась у окна и снова огляделась.

Слишком много серебра.

Слишком много выверенной нежности.

Слишком много предметов, которые не жили, а демонстрировали вкус. Комната Изель не выглядела местом, где спят, плачут, читают, злятся или дышат. Она выглядела местом, где красиво лежат, красиво страдают и очень надеются, что их в этот момент кто-нибудь увидит.

Нет, дорогая, так не пойдёт. Я тут, между прочим, жить собираюсь. А не изображать из себя натюрморт с травмой привязанности.

Морр, сидевший на подоконнике, лениво следил за мной зелёными глазами.

Ты собираешься совершить что-то утомительное?

Я собираюсь совершить что-то терапевтическое.

Это почти одно и то же.

Я остановилась у маленького столика возле кровати.

Портрет Диона всё ещё стоял там, как личное оскорбление женскому достоинству, семейному покою и здравому смыслу. В утреннем свете он казался ещё более раздражающим. Художник, конечно, был гениален, чтоб ему и дальше писать только чужие беды. Дион на портрете был красив ровно настолько, чтобы женщины теряли рассудок, а сам он — терпение.

Я взяла раму двумя руками.

Подержала.

Посмотрела.

— Ну нет, милый, — пробормотала я. — Смотреть на тебя с кровати — это уже перебор даже для меня.

И убрала портрет на дальнюю каминную полку, повернув слегка в сторону. Не лицом к стене, нет. Это было бы слишком демонстративно. Слишком по-подростковому. А вот так — в сторону, как будто он сам решил отвернуться от семейной жизни, — было куда изящнее.

Мелочно, отозвался Морр.

Зато приятно.

Вот за это я тебя и терплю.

Дальше стало проще.

Я сдвинула одно кресло от окна ближе к камину, второе, наоборот, передвинула к свету. Переставила низкий столик так, чтобы у него наконец появился смысл, а не просто декоративное присутствие. Убрала с кровати половину подушек, потому что я не собиралась каждый вечер вести переговоры с текстилем за право лечь. Переложила шкатулки с украшениями в ящик, оставив на виду только гребень, зеркало и одну небольшую вазу.

А потом увидела на полу длинную полосу свободного пространства между кроватью и окном.

И замерла.

Тело отозвалось раньше мысли.

Плечи выровнялись.

Подбородок чуть поднялся.

Я медленно шагнула вперёд, почувствовала, как стопа касается пола — мягко, точно, с тем самым знакомым контролем, который сидел во мне глубже памяти, глубже логики, глубже даже страха.

Балет не был просто занятием. Он был языком, на котором тело разговаривает само с собой, когда слова уже бесполезны.

Я поднялась на полупальцы, легко, без усилия, будто это чужое тело давно ждало, чтобы его наконец кто-то начал использовать по делу, а не только заворачивать в шелка. Поворот. Мягкий перенос веса. Руки сами нашли линию. Вторая позиция, движение, ещё одно. Без музыки, без зеркального зала, без станка, без сцены — но с тем редким чувством, когда внутри тебя внезапно всё становится на место.

Я не танцевала по-настоящему.

Я дышала.

И на секунду мне стало так спокойно, что захотелось рассмеяться.

А ты, оказывается, умеешь выглядеть как разумное существо, сухо заметил Морр.

Спасибо, Пушок. Твоё признание для меня очень важно.

Я бы на твоём месте не злоупотреблял удачей.

Я закончила движение и замерла, глядя на своё отражение в высоком зеркале у стены.

Вот так.

Вот такой я понимала себя лучше.

Не в кружеве, не среди духов, не под взглядом портрета, не в роли кого-то, кто слишком долго выпрашивал любовь у человека, который и не думал её давать. А в этом — в оси, в балансе, в точности.

И именно в этот момент дверь открылась.

Я не подпрыгнула.

Слава богу, балет всё-таки учит не только красивым движениям, но и сохранению лица в критических ситуациях.

На пороге стоял Грегор.

Разумеется.

Кто же ещё мог явиться в такую секунду, как не человек, которому сама судьба выдала должность личного свидетеля чужих неудобных моментов.

Он остановился на пороге, окинул комнату взглядом, потом меня — босую, в простой дневной юбке и лёгкой блузе, стоящую посреди переставленной спальни в позе, которая для нормального человека выглядела бы странно, а для бывшей балерины — как почти религиозный жест.

Его лицо не изменилось.

И от этого стало ещё веселее.

— Миледи, — произнёс он безупречно ровно. — Я должен был предупредить о приходе портных, но, как вижу, выбрал не самый… обычный момент.

Я медленно опустила руки.

— Выбирайте слова смелее, Грегор. Я уже пережила падение с лестницы, завтрак с мужем и собственную спальню. Ваше «необычный» меня не ранит.

Он перевёл взгляд на переставленные кресла, на исчезнувшие подушки, на убранные безделушки и, конечно, на пустующее место у кровати, где раньше стоял портрет Диона.

О.

Вот это он заметил особенно.

Как же прекрасно.

— Вы решили освежить обстановку? — спросил он.

— Я решила, что если уж мне суждено лежать здесь с мигренью и подозрениями, то хотя бы без того, чтобы милорд смотрел на меня даже с прикроватного столика.

Грегор молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ не показался слишком быстрым.

— Понимаю, миледи.

Врёт. Ничего ты не понимаешь. Ты сейчас мысленно составляешь опись моих преступлений против интерьера.

— И? — спросила я. — Будете сообщать милорду, что я передвинула кресло на полтора шага и оскорбила семейный портрет?

— Милорд, — сказал Грегор с той особой, выверенной вежливостью, которая у него заменяла мимику, — обычно сам замечает подобные вещи.

— Вот и чудесно. Значит, у нас всех будет маленькое развлечение к обеду.

На этом месте в дверях показалась Нора с корзиной свежего белья, замерла, увидела комнату и так искренне округлила глаза, что я чуть не расхохоталась.

— Миледи… — начала она.

— Дыши, Нора. Я не подожгла портьеры. Пока.

Нора быстро перевела взгляд на Грегора, потом на меня и, к её чести, собралась почти мгновенно.

— Очень… свежо, — выдавила она.

— Видишь? — сказала я, поворачиваясь к Грегору. — В доме уже есть люди, способные оценить перемены.

— Безусловно, миледи, — ответил он. — Вопрос лишь в том, надолго ли.

Господи, какой же он сухой. Если бы сарказм можно было сушить и прессовать, из него бы делали вот таких дворецких.

Грегор поклонился и вышел, а Нора, подождав, пока дверь закроется, всё-таки шёпотом спросила:

— Вы правда сами всё это передвинули?

— А ты думаешь, в меня ночью вселился особенно деятельный дух уюта?

Она прикусила губу, пряча улыбку.

— Просто… вы раньше не любили, когда что-то менялось.

— А теперь, — сказала я, подойдя к окну, — я обнаружила в себе странную тягу к переменам. Шокирующе, правда?

Нора поставила корзину на кресло и огляделась ещё раз. И вот теперь, без свидетелей, позволила себе сказать чуть честнее:

— Так лучше.

Я повернулась к ней.

— Правда?

— Комната стала… живой. Простите.

— Не извиняйся. Для этой комнаты «живой» уже почти революция.

Я подошла к вазе на каминной полке.

В ней торчали какие-то бледные, слишком правильные цветы, явно выбранные по принципу «дорого и неопасно».

— Нет, — сказала я. — Этого недостаточно.

— Чего именно, миледи?

— Цветов. Настоящих. Не этих приличных заложников дворцового вкуса. Мне нужно что-то живое, с запахом, с листьями, с характером. И желательно, чтобы они не выглядели так, будто перед смертью успели получить одобрение двора.

Нора моргнула.

— Я могу велеть принести.

— Можешь. Но тогда это будут снова не те цветы. Покажешь мне сад.

На этот раз её удивление было искренним.

— Сейчас?

— А что, в этом доме прогулки разрешены только по великому указу?

— Нет, миледи, но…

— Вот и отлично. Идём. Если уж за мной следят, пусть хотя бы не скучают.

Нора замялась, но спорить не стала.

Через несколько минут мы уже шли по задней галерее к саду. Морр, разумеется, следовал рядом, как будто я была не хозяйкой дома, а подозрительным предметом, который нельзя выпускать из поля зрения.

Замок снаружи оказался ещё красивее, чем изнутри.

Светлый камень стен, острые крыши, высокие окна, террасы, увитые зеленью, широкие лестницы, по которым хотелось не просто спускаться, а драматично уходить в новую жизнь. Воздух пах влажной землёй, молодой листвой и чем-то пряным, неуловимым, будто сам сад дышал глубже, чем следовало обычному саду.

Он был большим.

Не декоративным.

Живым.

Слева тянулись аккуратные дорожки с низкими кустами, справа густели деревья, дальше виднелись цветники, арки, каменные скамьи и узкий пруд, над которым дрожал свет. Всё это, конечно, было ухоженным до неприличия, но уже не таким мёртвым, как спальня Изель. Здесь хотя бы что-то росло не для чужого взгляда, а просто потому что хотело жить.

— Красиво, — тихо сказала я.

— Миледи редко бывала здесь раньше, — заметила Нора.

— Прежняя я много потеряла.

Очень дипломатично. Сама собой горжусь.

Мы свернули к дальним клумбам, и именно там я увидела его.

Садовник.

Не старик, как почему-то хочется ожидать от садовника в большом доме, а мужчина лет тридцати пяти, может, чуть старше, высокий, крепкий, загорелый, с тёмными волосами, собранными сзади кожаным шнурком, и лицом человека, который не нуждается в лишних словах. На нём была простая тёмная рубаха с закатанными рукавами, жилет и перчатки, испачканные землёй. Он стоял, присев на корточки у розовых кустов, и что-то подрезал тонким ножом с таким вниманием, будто это была не работа, а личный разговор с каждым стеблем.

Когда мы подошли ближе, он поднялся.

В его взгляде не было ни суеты, ни почтительного трепета, ни раздражения. Только спокойное любопытство. И это мне понравилось почти сразу.

— Миледи, — произнёс он, склоняя голову.

— Ты садовник? — спросила я.

— Тарн, миледи. Главный садовник.

Тарн. Хорошо. Звучит как человек, который не будет улыбаться просто потому, что от него этого ждут.

— Прекрасно, Тарн. Тогда у меня к тебе серьёзный и, возможно, судьбоносный вопрос.

Нора кашлянула, явно не уверенная, к чему я клоню.

Тарн же просто ждал.

— Какие у вас здесь самые упрямые цветы?

На секунду в его глазах мелькнуло нечто вроде удивления.

Потом — что-то очень похожее на скрытую усмешку.

— Упрямые, миледи?

— Да. Не самые дорогие. Не самые редкие. Не самые «подходящие для леди». А именно упрямые. Те, которые живут не потому, что их холят, а потому что сами так решили.

Он выдержал короткую паузу.

— Северные лилии, — сказал наконец. — И дикий шиповник у дальней стены. Но шиповник в комнаты обычно не ставят.

— Почему?

— Колючий.

— Идеально.

Нора посмотрела на меня так, будто впервые всерьёз допустила мысль, что удар головой повлиял не только на память, но и на весь жизненный вектор.

— Миледи, шиповник…

— Нора, дорогая, — сказала я мягко, — если уж моя спальня пережила портрет Диона у кровати, она переживёт и немного характера в вазе.

Тарн молчал, но я уже видела: ему весело. Не явно. Не по-мальчишески. А так, как бывает весело взрослому человеку, когда он неожиданно слышит от аристократки не привычную ерунду, а что-то человеческое.

— Покажешь? — спросила я.

Он кивнул и пошёл впереди, не слишком быстро, но и не как человек, который привык вести дам только по нарисованным маршрутам.

Мы прошли глубже в сад.

Там было тише. Меньше вылизанной красоты, больше настоящей зелени. Пахло землёй, молодой травой, солнцем на листьях и водой. Где-то в ветвях кричала птица. Ветер шевелил пряди у висков, и я вдруг почувствовала странную, почти детскую радость — просто от того, что иду, дышу.

— Вы раньше не любили эту часть сада, — сказал Тарн, когда мы остановились у густой стены дикого шиповника.

— А теперь, видимо, поумнела.

— Или изменили вкус.

— Или это одно и то же.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

Умный. Не лезет. Не задаёт. Но замечает.

Перед нами действительно был шиповник — не причесанный, не униженный садовыми ножницами до декоративной послушности, а живой, чуть растрёпанный, с тёмными ветвями, шипами, блестящими листьями и мелкими нежно-розовыми цветками, пахнущими тонко, почти резко.

Я протянула руку, осторожно коснулась одного лепестка.

— Вот. Это уже похоже на что-то настоящее.

— Обычно леди предпочитают садовые розы, — заметил Тарн.

— Обычно леди совершают много сомнительных выборов.

Он чуть заметно улыбнулся.

Нора, видимо, решила вообще больше ничему не удивляться.

Он тебе нравится, лениво заметил Морр.

Он мне не мешает. Это уже редкая и ценная человеческая черта.

У Диона будет тяжёлый день, если ты начнёшь тащить в спальню колючие ветки от другого мужчины.

Заткнись, Пушок.

С удовольствием. Но мысленно отмечу.

— Срежь мне несколько веток, — сказала я Тарну. — И ещё… что-нибудь белое. Не слишком правильное. Но живое.

Он кивнул.

Пока он выбирал цветы, я отошла к каменной скамье под деревом, присела и вытянула ноги. Тело отозвалось благодарно, легко. Я подняла одну стопу, повела, проверяя подъём, и почти машинально вытянулась в аккуратную линию.

Балет никогда не отпускал совсем. Даже когда ты сидишь в саду чужого замка, в чужом теле, с говорящим котом и шлейфом семейных катастроф за спиной.

— Вы танцевали? — вдруг спросил Тарн.

Я подняла голову.

Он стоял в нескольких шагах, держа в руках уже срезанные ветви, и смотрел не на моё лицо, а на ноги.

Чёрт.

Ну конечно.

Люди, которые работают руками и телом, замечают такие вещи быстрее болтунов.

— Когда-то, — ответила я.

— Видно.

— Это комплимент?

— Наблюдение.

— Хорошее начало.

Он протянул мне букет.

Шиповник, несколько белых цветов с тонкими лепестками, ветка с мелкими зелёными листьями и что-то сиреневое, хрупкое, почти дикое. Всё вместе выглядело не как придворная композиция, а как маленький заговор против приличий.

Я взяла цветы и вдохнула запах.

Настоящий.

Не духи. Не шелк. Не серебро. Настоящий.

И именно в этот момент, пока я стояла с колючими ветками в руках, довольная, как человек, только что совершивший очень мелкий, но важный бунт, я краем глаза заметила движение у дальней арки.

Кто-то стоял там, в тени.

Высокий, в тёмном, неподвижный.

Слишком знакомый силуэт, чтобы обманываться.

Дион.

Разумеется.

Ну а кто ещё. Не может же женщина просто взять и спокойно выбрать себе цветы в собственном саду. Нет, обязательно где-нибудь в тени будет стоять официальный представитель контроля, недоверия и чужой хорошей генетики.

Он не подошёл. Не окликнул.

Просто смотрел. Секунду. Две.

Потом развернулся и исчез за аркой.

О нет, мысленно протянул Морр. Только не говори, что он действительно следил.

Конечно следил. Это же Дион. Если я чихну не в ту сторону, он, вероятно, получит письменный отчёт к вечеру.

Тогда ты сейчас особенно довольна собой.

Очень. Не каждый день удаётся раздражать мужчину букетом шиповника.

Я повернулась к Тарну.

— Спасибо.

— Вам прислать вазу в комнату, миледи?

— Нет. Я сама донесу.

Нора посмотрела на меня так, будто собиралась возразить, но передумала. Правильно. Пусть привыкает.

Когда мы пошли обратно, Морр шёл рядом с таким видом, будто это он только что поставил на место половину замка.

А я несла колючий букет в руках и впервые за всё это время чувствовала не просто, что выживаю.

Нет.

Я наконец начинала здесь жить.