Глава 4

Утро в чужой спальне оказалось на удивление честным.

Никакой магической дымки, никакого сладкого ощущения новой судьбы, никакого «ах, может, всё это был странный сон». Нет. Было утро, была огромная кровать, был лёгкий холод от каменных стен, был тонкий свет из высоких окон, и был Морр, устроившийся у меня в ногах с видом существа, которое всю ночь охраняло не мою жизнь, а собственное право первым наблюдать мой нервный срыв.

Я приподнялась на локтях и огляделась уже без вчерашней мутной головной боли, без лекарской магии, без спасительной полутемноты, и именно поэтому всё ударило по мне сильнее.

Комната Изель была не просто красивой. Она была слишком выверенной, слишком ухоженной, слишком тщательно выстроенной вокруг одной простой мысли: здесь живёт женщина, которая привыкла считать себя центром любой сцены, даже если сцена была спальней.

Высокие окна в бело-серых рамах пропускали мягкий утренний свет, который ложился на тонкий ковёр, на полированный паркет, на кремовые стены с серебристым орнаментом, на резное изголовье кровати и на длинный туалетный столик, заставленный таким количеством флаконов, баночек, коробочек и шкатулок, что даже у самого слова «умеренность» здесь, вероятно, случался нервный тик.

Я встала, медленно подошла к столику и замерла перед зеркалом.

Изель смотрела на меня всё так же раздражающе красиво. С таким лицом женщины не живут спокойно. С таким лицом их либо обожают, либо ненавидят, либо и то и другое одновременно, желательно в одном браке. Светлая кожа, тёмные ресницы, крупные серо-голубые глаза, каштановые волосы с медным отливом, сейчас распущенные и чуть спутанные после сна. Даже с почти зажившим следом удара на виске она выглядела так, будто жизнь обязана была давать ей лучшие места в первом ряду.

Ну да, конечно. Мироздание не просто засунуло меня в другое тело. Оно выбрало тело девушки, которая, вероятно, могла испортить человеку день одним только появлением в дверях.

На столике стояли духи.

Пять флаконов.

Пять почти одинаковых серебряных флаконов, отличавшихся друг от друга так незначительно, что я сначала решила, будто у Изель просто было плохо со зрением. Оказалось, нет. Один пах сладкими белыми цветами, второй теми же цветами, но с чем-то холодным, третий был тягуче-пряным, четвёртый тревожно нежным, а пятый вообще казался ароматом женщины, которая решила не просто войти в комнату, а остаться в ней как проклятие.

Я медленно поставила флакон обратно.

— Она что, выбирала себе запах под настроение «сегодня я особенно невыносима»? — пробормотала я.

Морр, не поднимая головы, лениво моргнул. Не вслух, мысленно отозвался он.

Если в комнату кто-то войдёт, тебе будет сложнее объяснить, почему ты ругаешь духи как личных врагов.

Очень трогательная забота, Пушок.

Он даже хвостом не дёрнул, но я точно почувствовала, как где-то в глубине его чёрной кошачьей души вспыхнула священная ненависть.

Рядом с духами лежали украшения. Много. Не безвкусно, надо отдать Изель должное, но с той степенью увлечённости собой, которая уже почти граничит с научным интересом. Цепочки с тонкой работой, серьги с прозрачными камнями, браслеты, кольца, шпильки. Всё изящное, дорогое, подобранное так, чтобы не просто украшать, а подтверждать статус: да, я из тех женщин, которым отказывают только очень глупые люди. Или Дион де Кассель.

На краю столика лежала книга.

Я взяла её и прочитала название:

«О брачных обрядах, союзах крови и обязательствах высших домов»

Я закрыла глаза и тихо выдохнула.

— Конечно.

Не книга, а прямое доказательство того, что прежняя хозяйка этого тела не просто мечтала о муже, а готовилась к осаде по всем правилам.

Между страницами торчала шёлковая закладка, а когда я раскрыла книгу, на пол выпала скомканная записка. Я подняла её, развернула и прочла всего одну фразу:

Ты слишком торопишься. Не дави.

Без подписи.

Без даты.

Без контекста.

Но контекст, если честно, уже и так ходил по комнате, скалился с портрета и носил фамилию де Кассель.

Я подняла голову и увидела его.

Портрет Диона стоял на маленьком столике у кровати лицом к подушкам, чтобы Изель, просыпаясь, могла первой видеть того, кто её, судя по всему, презирал с редкой, почти художественной последовательностью. На портрете он был именно таким, каким его любит чужая одержимость: красивым до раздражения, собранным, холодным, в тёмном камзоле, с прямым взглядом человека, который не привык повторять вопрос дважды.

Ну разумеется. У некоторых женщин над кроватью молитвенник, у некоторых цветы, а у некоторых личная икона недовольного мужа.

— Миледи?

Я обернулась.

Нора вошла тихо, с подносом в руках, и остановилась на пороге. Сначала её взгляд скользнул по мне, потом по раскрытой книге, по портрету, по скомканной записке в моей руке, и я почти увидела, как в её голове пролетела одна-единственная мысль: сотрясение, видимо, действительно пошло госпоже на пользу.

— Доброе утро, — сказала она осторожно.

— Доброе, — ответила я, быстро отложив записку. — Если оно тут вообще умеет таким быть.

Нора поставила поднос на маленький столик у окна. Чай, хлеб, масло, ягоды в прозрачной вазочке, тонкие ломтики сыра и настой в маленьком стеклянном флаконе, который, судя по виду, должен был лечить тело, но калечить надежду.

Морр тем временем спрыгнул с кровати и, ничуть не скрываясь, подошёл ко мне, задев хвостом подол рубашки. Нора посмотрела на него с заметным удивлением.

Вот.

Это мне и нужно было.

— Он… — осторожно начала она.

— Да, — спокойно сказала я, опуская ладонь на чёрную голову. — Видимо, сегодня я ему нравлюсь больше, чем обычно.

Это была почти правда. Или хотя бы выглядела как нечто, что можно списать на последствия удара головой и капризы кота.

Нора явно не знала, что на это ответить, потому что, как я поняла по её лицу, прежде Морр к Изель если и подходил, то исключительно с выражением «случайно не наступи на меня и живи дальше».

— Странно, — всё-таки сказала она.

— У нас с ним, видимо, общее чувство разочарования в людях, — ответила я и, прежде чем она успела задуматься, кивнула на гардероб. — Спасай. Мне нужен наряд, который выглядит как «леди в порядке», но не как «леди снова объявила войну здравому смыслу».

Нора моргнула.

Потом, к моему удовольствию, очень тихо улыбнулась и открыла створки гардероба.

Внутри было много всего. Нет, не так. Внутри была целая текстильная биография одной избалованной, красивой, настойчивой катастрофы. Платья светлые, тёмные, воздушные, плотные, с вышивкой, кружевом, жемчугом, лентами, рукавами, которые будто бы создавались для сцен «я страдаю, но эффектно». Я даже на секунду застыла.

Изель, дорогая, ты одевалась или каждый день ставила спектакль?

Нора выбрала спокойное серо-голубое платье, почти скромное по местным меркам, и это уже многое сказало мне о том, насколько сильно вчерашний удар изменил мои приоритеты в её глазах. Пока она помогала мне одеваться, затягивала шнуровку, расчёсывала волосы и собирала их не в сложное произведение искусства, а просто в аккуратную причёску, я осторожно вытягивала из неё ниточки мира.

— Нора, — сказала я, глядя на своё отражение, — если я буду задавать странные вопросы, считай, что это всё память. Пусть она сегодня ленится.

— Я уже так и считаю, миледи.

— Умница. Тогда расскажи мне, что вообще держит этот ваш блистательный мир от немедленного развала. Король, страх, магия или удачные браки?

Она задумалась, подбирая слова.

— Всё вместе. Есть король и корона, есть старые дома, у которых земля, войска, деньги и связи. Есть магические роды, чья сила передаётся по крови и потому браки между ними всегда значат больше, чем просто… семья.

— Романтика из тех, что пахнет договором и угрозами.

Нора не поняла сравнения, но вежливо пропустила.

— Магия тоже разная. Есть стихийные линии — огонь, вода, воздух, камень. Есть те, кто работает с живым: с телом, лечением, ростом, кровью. Есть ясновидцы и чувствующие. Есть артефакторы, которые умеют вкладывать силу в предметы. Есть редкие дары, которые в простых семьях почти не встречаются, только в очень старых домах. Чем древнее род и чище линия, тем сильнее может быть дар.

— А неприятные варианты? Некроманты, любители поднимать мёртвых и портить людям впечатление от кладбищ?

Нора быстро взглянула на меня в зеркало.

— Такое запрещено.

— То есть бывает.

— Бывает всё, что запрещают достаточно строго.

О, а у мира уже появляется позвоночник. Люблю, когда мир не только красивый, но и с гнильцой.

— А де Кассели? — спросила я как можно небрежнее. — Чем они так хороши, кроме лица милорда, которое наверняка уже отдельно числится государственной угрозой?

Нора кашлянула, явно не уверенная, стоит ли делать вид, что не услышала вторую часть.

— Дом де Кассель близок к короне. Уже давно. Их магия связана с распознаванием, защитой, печатями, проверкой клятв, артефактов и всего, что может представлять угрозу. Милорд Дион служит при дворе именно поэтому. Он проверяет то, что другие предпочли бы не замечать.

Прелесть. То есть муж у меня не просто красивый, а ещё и профессионально раздражающий.

— Иными словами, — сказала я, — он человек, от которого ничего не спрячешь.

Нора помедлила.

— От милорда лучше не пытаться.

— Удивительно обнадёживает.

Я позволила ей воткнуть последнюю шпильку и чуть склонила голову.

— Ещё вопрос. Кто ко мне обычно приходит?

Тут Нора стала осторожнее.

— Не так много людей, как могло бы, миледи. Иногда ваша кузина, леди Сабрина. Иногда письма от маркизы Орвейн. Некоторые дамы при дворе поддерживали знакомство… на расстоянии.

— То есть меня любили издалека.

— Это было безопаснее.

— А кого я терпеть не могла?

С этим ответом она не тянула.

— Леди Мирту Савель. Она однажды сказала, что вам не хватает сдержанности. И мастера Эттена, который пытался учить вас истории великих домов.

— Значит, он был смелый человек.

— Он был старый человек, миледи. Старые люди меньше боятся.

Я невольно усмехнулась.

— Полезное качество.

Когда мы закончили, я посмотрела в зеркало и признала: выгляжу именно так, как нужно. Не вызывающе. Не жалко. Не как женщина, которая снова собирается штурмовать сердце собственного мужа с букетом, зельем и тяжелой артиллерией.

Из спальни мы вышли вместе: я, Нора и Морр, который шагал рядом с таким видом, будто сопровождает меня не из симпатии, а как личное проклятие рода.

Слуги в коридорах замечали это.

И это было прекрасно видно.

Кто-то лишь чуть задерживал взгляд, кто-то едва заметно приподнимал брови, кто-то быстро опускал глаза, но все без исключения отмечали одно и то же: Морр идёт рядом с госпожой, а госпожа позволяет ему идти рядом, и выглядит это так, словно между ними давно заключён какой-то очень странный, но твёрдый союз.

Отлично. Теперь я ещё и подозрительная кошатница. Надеюсь, в этом мире за это хотя бы не сжигают.

Пока нет, лениво отозвался Морр.

Малая столовая встретила нас утренним светом, блеском серебра и Дионом де Касселем, который уже стоял у окна в компании человека настолько сухого, прямого и безупречно собранного, что я сразу поняла: дворецкий. Причём не тот дворецкий, который «добрый старик при доме», а тот, который переживёт смену трёх хозяев, двух войн и один семейный позор, после чего всё так же ровно уточнит, как именно подавать чай.

— Миледи, — произнёс он, поклонившись.

Грегор, так назвала его Нора.

На вид около пятидесяти, высокий, сухощавый, с серыми глазами, в которых не было ни суеты, ни тепла, зато присутствовало неприятное ощущение, что этот человек умеет хранить чужие тайны дольше, чем сами хозяева способны их пережить.

Ну вот. Один красивый следователь при короне, второй — ходячий отчёт о нарушениях этикета. Повезло мне с мужской частью дома.

Дион обернулся.

Сегодня он выглядел так, будто решил быть особенно невыносимым, но в рамках хорошего вкуса: тёмно-синий камзол, серебряная застёжка у воротника, убранные назад волосы, собранное лицо человека, который, возможно, и спит, но исключительно назло остальным.

Его взгляд задержался сначала на мне, потом на Морре у моих ног.

Совсем чуть-чуть.

Но я заметила.

— Вы встали, — сказал он.

— Поразительное наблюдение, — мягко ответила я. — Я тоже очень собой горжусь.

Он пропустил это мимо лица, но я видела: фиксирует. Всё фиксирует. И то, как я вошла. И как села.

И как Морр без приглашения улёгся возле моего стула.

Грегор тоже это заметил, разумеется.

О, даже не так. Он, вероятно, заметил это ещё до того, как кот успел сесть.

Мы разместились за столом. Грегор подал чай. Я машинально поблагодарила его, и в воздухе что-то изменилось. Не драматично. Не заметно постороннему. Просто Дион на секунду поднял взгляд, а Грегор ответил чуть медленнее, чем требовала ситуация.

Вот и всё.

Мелочь.

Но в доме, где все привыкли к одной Изель, мелочи были громче криков.

Я ела с аппетитом, не изображая из себя трагическую фею на голодном обмороке, сама налила себе чай и почти сразу почувствовала: Диону это не нравится. Не потому, что чай. Потому что не по сценарию.

— Вы хорошо спали? — спросил он.

Надо же. Какая нежная форма допроса.

— Настолько хорошо, насколько это возможно, если просыпаешься в доме, где половина мебели знает о тебе больше, чем ты сама.

Грегор поставил блюдо с фруктами и бесшумно отступил. Его лицо не изменилось, но я была готова поспорить: где-то внутри этот человек уже мысленно написал фразу «госпожа после падения проявляет несвойственную ей иронию».

— Память всё ещё подводит? — спросил Дион.

— Периодически.

— Удобно.

— Не то слово.

Он поднял чашку, не сводя с меня глаз.

— Раньше вы не ели по утрам.

— Раньше я, видимо, много делала себе во вред.

— Самокритика вам не свойственна.

Слава богу, хоть одному из нас свойственна прямота без завитушек.

Я позволила себе лёгкую улыбку.

— После удара головой во мне, похоже, проснулись неожиданные добродетели.

И тут Грегор, подошедший справа, спокойно произнёс:

— Миледи, вы держите нож в левой руке.

Чёрт.

Опять эта дурацкая мелочь.

Я медленно подняла взгляд.

Грегор смотрел безупречно вежливо. Даже слишком. Так смотрят люди, которые не задают лишних вопросов только потому, что ещё не время.

— После вчерашнего мне так удобнее, — ответила я.

— Разумеется, миледи.

Да-да. Разумеется. А ещё ты уже записал это в свою безупречную внутреннюю книжечку под названием «странности госпожи, том первый».

Дион ничего не сказал.

И это было хуже.

Он просто смотрел. С тем самым своим спокойным, холодным вниманием, от которого хотелось или срочно стать безупречной, или запустить в него чайником.

— Вы помните, зачем были вчера в западной гостиной? — спросил он наконец.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. И, признаться, это одна из немногих загадок, которые я пока не готова считать очаровательными.

— Я не люблю случайности, Изель.

Я едва не фыркнула.

Господи, какой же ты тяжёлый человек. Тебя бы в ясный день выпускать на улицу только по специальному разрешению, чтобы не портил погоду.

Морр у стула лениво потянулся.

Он хотя бы не скучный.

Вот за что ты на его стороне?

Я не на его стороне. Я на стороне развлечения.

После завтрака Дион поднялся первым.

— Не переутомляйтесь, — сказал он. — И если что-то вспомните, сообщите мне сразу.

— Разумеется, милорд.

Он чуть склонил голову, Грегор поклонился следом, и оба вышли.

Только тогда я позволила себе выдохнуть.

Нора тоже, как ни странно.

— Вы держались очень хорошо, миледи, — тихо сказала она.

— Правда? А мне казалось, что я только что завтракала с личным воплощением недоверия и человеком, который способен определить моральный облик женщины по тому, в какой руке у неё нож.

Нора опустила глаза, пряча улыбку.

— Грегор очень внимателен.

— Это я уже поняла. Ещё немного, и он скажет, что я не так моргаю.

Мы вышли в галерею, и именно там, у высокого окна, я увидела маленькую тёмную вещь на каменном подоконнике.

Пуговица.

Тяжёлая, матовая, с тонкой серебряной насечкой и незнакомым знаком в центре. Не герб де Касселей. Не обычная одежная мелочь. Слишком дорогая, слишком заметная и слишком неуместная в той части дома, где вчера кто-то либо очень удачно столкнул Изель, либо не менее удачно дал ей упасть.

Я остановилась и подняла её.

— Что-то не так, миледи? — спросила Нора.

— Нет, — ответила я спокойно, сжимая пуговицу в ладони. — Просто думаю.

Это тоже было правдой.

Потому что впервые за всё это время я почувствовала не растерянность, не раздражение и даже не страх.

Настоящий интерес.

Холодный, цепкий, почти весёлый.

Ну что ж, Изель. Похоже, ты перед уходом всё-таки оставила мне не только мужа с отвратительным характером, но и хорошую загадку.