Глава 26

Утро встретило меня не драматическим прозрением, не мучительным чувством вины и даже не тем особым типом женского стыда, который, если верить плохим романам, обязан приходить после любых сложных разговоров с опасно красивыми мужчинами.

Нет.

Я проснулась с мыслью о пуговице.

Не о кронпринце, не о том, как Дион смотрел на меня в карете, будто пытался одновременно придушить, встряхнуть и, возможно, запереть где-нибудь в дальнем крыле ради моего же блага, и даже не о том странном, почти неприлично уютном моменте в столовой, когда он подал мне руку и не отпустил её сразу.

Нет, из всего этого бардака мой мозг выбрал самую романтичную вещь на свете — мужскую пуговицу.

Я полежала ещё несколько секунд, глядя в балдахин и слушая, как где-то за окном перекликаются птицы, а в коридоре мягко, почти бесшумно проходят слуги, и вдруг поймала себя на странной мысли.

Я уже не сравнивала.

Не сравнивала этот дом с современными квартирами.

Не переводила про себя происходящее в язык своей прошлой жизни.

Не думала, что было бы «у нас», как бы это выглядело «в моём мире», чем бы всё это закончилось «там».

Когда-то я внутренне комментировала каждый шаг в этом мире через свою прежнюю реальность, как турист, попавший в особенно неудобную экскурсию. Теперь же… теперь я просто жила здесь. Злилась здесь. Ела здесь. Танцевала здесь. Спорила с мужем здесь. И даже думала о покушении так, будто это не что-то, что случилось со мной в чужой истории, а моя собственная проблема, с которой я собираюсь разбираться своими руками.

Мысль была короткой, но неприятно ясной.

Вот так, значит, подумала я. Даже внутренний туризм закончился.

Ты пялишься в потолок так, будто он лично виноват в твоих бедах, лениво заметил Морр.

Я повернула голову.

Он лежал у меня в ногах с тем уютным, обнаглевшим достоинством, которое доступно только котам и очень немногим мужчинам, и, как всегда, выглядел так, будто всю ночь занимался исключительно важными философскими наблюдениями, а не спал, развалившись на моей кровати.

Он хотя бы молчит, ответила я, потягиваясь. Это уже выгодно отличает его от половины моего окружения.

Морр приоткрыл один глаз.

Ты встала с лицом человека, который собирается кого-то допрашивать. Мне нравится этот настрой.

Не допрашивать. Анализировать.

Это у вас, людей, просто более социально приемлемое слово для «лезть туда, где опасно».

Я села, убрала волосы с лица и потянулась за халатом.

Сегодня у нас рабочий день.

У нас?

У меня, Диона, Грегора и твоей бесценной язвительности.

Прекрасно. Значит, я снова мозг операции.

Не переоценивай свою пушистую роль.

Он сел, лениво потянулся, а потом посмотрел на меня внимательнее.

Ты думаешь о магии.

Я застыла на секунду. Потом вздохнула.

Думаю.

Он ничего не сказал сразу, и в этом молчании было слишком много понимания для кота, который вообще-то предпочитал комментировать жизнь, а не смотреть в самую суть.

И? — спросил он наконец.

Я встала с кровати и подошла к окну, распахивая шторы. В комнату хлынуло утреннее солнце, мягкое, светлое, совсем не похожее на то, что вчера было во дворце. Там свет смотрел. Здесь он просто был.

И ничего, ответила я, глядя в сад. Я не могу этим заняться сейчас. Не по-настоящему. Меня водят, за мной смотрят, я в центре внимания, а если я снова начну кружиться по залу и ловить воздух, все очень быстро решат, что я либо сошла с ума, либо готовлю особенно творческое самоубийство.

Морр тихо спрыгнул с кровати и подошёл ближе.

Но ты чувствуешь, что это никуда не делось. И это тебя бесит.

Очень.

Я обернулась и посмотрела на него сверху вниз.

Но сейчас у нас есть более конкретная проблема. Меня пытаются убить. И, в отличие от магии, у этой проблемы уже есть пуговица, лица, мотивы и раздражающе живой муж, который умеет быть полезным.

Морр прищурился.

Как красиво ты избежала признания, что он тебе небезразличен.

Я тебя сейчас вышвырну.

Нет, не вышвырнешь. Ты уже слишком привыкла, что я здесь.

Я вздохнула.

Потом наклонилась, подхватила его под грудь и уткнулась лбом в его абсолютно самоуверенную морду.

— К магии мы вернёмся позже, — тихо сказала я. — Когда не будем стоять по колено в заговоре и идиотах.

И когда ты перестанешь пытаться думать в танце, вместо того чтобы просто двигаться, лениво добавил он.

Я отстранилась и сощурилась.

То есть ты всё же знаешь больше, чем говоришь.

Я кот. Это почти должностная обязанность.

На этом я и закончила допрос, потому что, во-первых, он всё равно не скажет больше, чем захочет, а во-вторых, у меня были дела с людьми. А люди, как ни крути, куда проще котов, если у них нет хвоста и драматичной тайны происхождения.

Нора появилась как раз тогда, когда я уже была почти готова, и, к моей искренней радости, принесла не только платье, но и тот самый взгляд, которым женщины обычно смотрят друг на друга, когда понимают: сегодня день будет долгим, и лучше сразу запастись терпением, чаем и здравым смыслом.

— Миледи, — сказала она, помогая мне застегнуть рукава светло-серого домашнего платья, достаточно простого для утра, но всё ещё слишком хорошего. — Милорд уже в кабинете.

Я кивнула.

— Разумеется. Люди, которые умеют спать спокойно, в этом доме, видимо, не выживают.

Нора не удержалась от тихой улыбки.

— Подать вам завтрак туда?

— Конечно. Если уж я иду в логово, то хотя бы не на голодный желудок.

Морр уже ждал у двери.

— Смотри-ка, — сказала я, проходя мимо него. — Ни слова про то, что я снова иду к Диону.

Я просто экономлю силы. Ты и сама прекрасно справляешься с тем, чтобы создавать себе напряжённые рабочие отношения.

Удивительно, как приятно иногда быть понятой.

По дороге в кабинет я, как и положено человеку под наблюдением, обнаружила двух стражников. Один из них был Рейл. Увидев меня, он тут же выпрямился так, будто одно только моё появление могло внезапно обернуться очередным уроком вальса.

Я остановилась. Медленно. Очень внимательно оглядела его. Он явно напрягся.

— Не бойся, — сказала я. — Сегодня танцевать не будем.

По выражению его лица можно было написать короткую молитву благодарности.

— Но, — добавила я, — если ты будешь и дальше стоять так, будто тебя сейчас ведут на казнь, мне придётся вернуться к этой теме.

— Да, миледи, — ответил он с обречённостью человека, которого жизнь явно готовила к другому, но судьба решила, что охранять меня — достаточно суровое испытание.

Морр, не стесняясь никого, посмотрел на него с откровенной жалостью.

Ты его сломаешь.

Нет, мысленно отозвалась я. Я его воспитаю.

Это одно и то же.

Кабинет Диона встретил нас уже знакомой мне атмосферой: бумагами, тишиной, порядком и тем особым ощущением, что здесь всё подчинено не комфорту, а мысли. Дион сидел за столом, склонившись над какими-то листами, и на этот раз, когда я вошла, он поднял голову сразу, без прежних театральных пауз и попыток сделать вид, будто не ожидал меня увидеть.

— Я рад, что ты всё-таки решила не устраивать отдельное расследование без меня, — сказал он.

Я прошла внутрь и села напротив, не спрашивая разрешения.

— Не обольщайся. Просто я не люблю работать до завтрака.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня так, будто на секунду забыл, что именно собирался сказать, и вспомнил только одно: со мной день лёгким не будет.

— Завтрак сейчас принесут, — произнёс он.

— Какое обслуживание. Я начинаю думать, что под угрозой убийства в этом доме есть и приятные стороны.

— Угрозу убийства ты, как я вижу, переносишь с удивительным комфортом.

— Это называется характер.

— Это называется отсутствие осторожности.

Уголок его рта дрогнул. Слабо. Но я это заметила. И решила, что запишу в личный список побед.

Дверь открылась, и вошёл Грегор. За ним — слуга с подносом. Всё было настолько слаженно, что мне на секунду захотелось спросить, не живут ли они тут все на скрытом механизме, который включается по воле Диона и выключается только к ночи.

— Идеально, — сказала я, принимая чашку, — теперь можно думать.

— Сомневаюсь, что тебе для этого обязательно нужен чай, — отозвался Дион.

— Нет. Но с чаем мои выводы обычно злее.

— Это обнадёживает.

Грегор встал чуть в стороне, как всегда изображая молчаливую архитектуру. Морр, разумеется, запрыгнул на подоконник с таким видом, будто это место было для него выделено ещё при строительстве дома.

Я положила на стол ту самую пуговицу.

Дион сразу перевёл на неё взгляд. Не на меня. На неё.

И я снова поймала это ощущение — спокойное, странно приятное: когда дело касается работы, он действительно умеет не тратить время на глупости.

— С самого начала, — сказал он.

Я кивнула. И начала.

Рассказала, где нашла её. Как именно она выглядела. Почему не показала раньше. Как увидела похожую на приёме. Где именно стоял тот человек. Какой у него был камзол, какой рост, какой тип движения. Не всё я могла описать идеально — лица запоминаются хуже, чем жесты, ауры, интонации и ощущение чужого присутствия, — но этого всё равно оказалось достаточно, чтобы Дион начал думать вслух.

— Не слуга, — сказал он, рассматривая пуговицу на свет. — И не случайный гость. Такие вещи заказывают у одного круга мастеров. Это не общая мода, это привычка определённой среды.

— Высшие офицеры, часть советников, люди при дворе, — напомнила я. — Нора подтвердила.

— Да, — кивнул он. — Но круг всё ещё слишком широк.

— Значит, будем сужать.

Он перевёл взгляд на меня.

— Не «будем». Буду.

Я сделала маленький глоток чая.

— Прелесть какая. Ты снова решил, что я здесь для декорации.

— Я решил, что тебе не стоит лезть туда, где ты не понимаешь расклад.

— Ошибка, — спокойно ответила я. — Я как раз начинаю его понимать. И, если уж на то пошло, это я заметила пуговицу, не ты.

Грегор едва заметно опустил взгляд. Я почти услышала, как внутри него происходит вежливое одобрение, которое он скорее умрёт, чем озвучит.

Дион тоже заметил. И его взгляд на секунду стал задумчивее.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда включайся по-настоящему.

Я медленно поставила чашку на блюдце.

— А вот это уже звучит как уважение. Запишите дату.

— Не привыкай.

— Поздно.

Он пропустил это мимо и повернулся к Грегору.

— Список гостей с приёма.

Тот подошёл без лишних слов, положил на стол лист и отступил на шаг. Я потянулась к нему одновременно с Дионом, и, разумеется, наши пальцы соприкоснулись прямо над бумагой.

Он не убрал руку сразу. Я тоже. Секунда. Совсем короткая. Но, как и всё между нами в последнее время, неприятно заметная.

Я первой забрала лист.

— Не будь жадным, — сказала я.

Мы склонились над бумагой вместе, и, пожалуй, это был первый по-настоящему рабочий момент между нами, который не строился на споре, взаимных уколах или попытке доказать другому, что он не прав.

Нет, язвительность никуда не делась. Но теперь она просто сопровождала мысль, а не заменяла её.

— Здесь слишком много имён, — пробормотала я.

— Поэтому и нужен критерий, — отозвался Дион. — Кто из них мог стоять ближе к офицерам, не будучи одним из них?

— Кто достаточно свой, чтобы не выбиваться, и достаточно неформальный, чтобы болтаться не у основной группы, а ближе к краю зала, — добавила я.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Неплохо.

— Даже не знаю, радоваться или обидеться, что это для тебя уже комплимент.

— Это и есть комплимент.

— Боже. Какая бедность эмоционального спектра.

Грегор кашлянул. Очень тихо. Но это всё равно было почти событием. Я тут же подняла голову.

— У вас есть мысль, — сказала я.

Он выдержал мой взгляд.

— У меня есть наблюдение.

— Вот! — я ткнула пальцем в его сторону. — Именно за это я вас и терроризирую. Говорите.

— Люди, которые держатся рядом с военными, но не принадлежат к ним напрямую, обычно либо работают с советом, либо занимаются снабжением, арсеналами и внешними закупками, — сказал он.

Я перевела взгляд на Диона.

— Уже уже что-то.

— Да, — кивнул он. — И это сужает круг.

— Видишь, — сказала я. — Я же говорила, что с ним весело.

Грегор посмотрел на меня так, будто это была самая досадная интерпретация его участия, которую он только мог себе представить.

— Миледи, — произнёс он сухо, — если бы вы использовали слово «весело» в отношении чего угодно реже, жизнь у многих людей здесь стала бы проще.

— Но скучнее, — заметила я.

— И всё же проще.

— Неубедительно.

Дион тихо усмехнулся. Едва слышно.

И мне вдруг стало так абсурдно приятно от этой почти несуществующей реакции, что я даже решила не комментировать. Почти.

— Не знала, что ты умеешь издавать такие звуки, — сказала я всё-таки.

— Это была ошибка.

— Ещё одна дата для записи.

Работа продолжалась.

Мы перебирали список, отсекали тех, кто не подходил по возрасту, статусу, кругу движения по залу. Я восстанавливала в памяти позу, линию плеч, то, как мужчина держал бокал, как поворачивал голову, как с ним разговаривали другие. Дион ловил детали на лету и тут же раскладывал их по логике. Грегор добавлял то, чего не могли знать мы: кто из приглашённых с кем обычно держится, кто работает ближе к снабжению, кто связан с офицерским кругом не напрямую.

И в какой-то момент я поймала себя на странном, почти тёплом ощущении.

Мне здесь было… нормально.

Не уютно в смысле «всё хорошо». Нет. Но правильно.

Я сидела в доме, который уже не казался мне чужим. Спорила с мужчиной, который всё ещё бесил меня до скрежета зубов, но уже не был просто навязанным мужем из неудачной шутки судьбы. Работала с дворецким, которого упорно пыталась растормошить и, кажется, постепенно в этом преуспевала. И даже кот, растянувшийся на подоконнике, уже не выглядел как странное приложение к моей новой жизни — он был её частью, такой же естественной, как утренний свет на столе.

И только в этот момент я с коротким, почти неприятным удивлением поняла, что давно уже не думаю о прошлом мире как о чём-то, куда мне нужно вернуться. Не сравниваю. Не примеряю. Не перевожу.

Даже внутренние шутки стали другими. Я просто жила здесь.

Ты опять смотришь в пустоту, заметил Морр.

Я моргнула.

Я думаю.

Нет. Ты осознаёшь.

Дион поднял голову.

— У тебя такое лицо, будто ты только что придумала что-то важное.

Я посмотрела на него.

— Не про пуговицу.

— Тогда потом.

— Потом, — согласилась я.

Он, к моему удивлению, не стал настаивать. И вот это было новым. Он слушал.

Не идеально. Не мягко. Но уже без той привычки сразу давить своим пониманием сверху.

— Значит, — сказала я, возвращаясь к списку, — либо это кто-то из тех, кто связан с поставками, либо человек, который достаточно часто бывает рядом с ними и может позволить себе одеваться в том же круге мастеров.

— Да, — кивнул Дион. — И это уже не «кто угодно».

— Как приятно, — вздохнула я. — Мы медленно движемся от «кто угодно хочет меня убить» к «ограниченный список людей хочет меня убить».

— Не драматизируй.

— Я? — я посмотрела на него. — Это ты вчера едва не начал метить территорию посреди приёма.

Грегор застыл. Потом очень осторожно опустил взгляд в бумаги, как человек, который решил, что именно в этот момент лучше быть не человеком, а предметом мебели.

Дион медленно поднял на меня глаза.

— Ты серьёзно решила вспомнить об этом сейчас?

— Конечно. Когда ещё? Это же слишком хорошая сцена, чтобы просто её потерять.

— Я не метил территорию.

— О, прости, — я склонила голову. — Ты просто с аристократической вежливостью объяснял миру, что меня руками лучше не трогать.

Он очень медленно выдохнул.

— Иногда я забываю, что ты всё превращаешь в комедию.

— А я иногда забываю, что ты всё превращаешь в повод для внутреннего кризиса.

На секунду повисла тишина. Потом Морр мысленно произнёс с тем наслаждением, которое он и не пытался скрывать:

Вот за это я вас обоих и терплю.

Никто тебя не спрашивал, отозвалась я.

Это не мешает мне быть правым.

И, что хуже всего, он был прав. Потому что в этой сцене было всё: работа, нервы, привычные уколы, смешные побочные реакции Грегора и то странное, всё ещё новое ощущение, что мы с Дионом уже не просто сталкиваемся.

Мы начинаем двигаться в одну сторону. Споря, раздражая друг друга, упираясь — но всё же вместе.