Глава 25

Замок встретил их той редкой ночной тишиной, которая бывает только в больших старых зданиях, переживших слишком много человеческих драм, чтобы реагировать на каждую новую слишком заметно. Не мёртвой, не пустой, а глубокой, как тёмная вода: в ней слышался далёкий скрип где-то наверху, мягкий шорох шагов слуги в боковом коридоре, приглушённое потрескивание огня в каминной нише и дыхание самого дома, который, кажется, знал, что его хозяева возвращаются не в том настроении, чтобы их встречали светом, шумом или чрезмерной заботой.

После дворца это ощущалось почти неприлично уютно.

Слишком спокойно. Слишком по-домашнему.

И, как всегда бывает с вещами, к которым не готов, от этого становилось не легче, а страннее.

Переступив порог, я почти физически почувствовала, как тело наконец начинает вспоминать усталость. До этого весь вечер держали напряжение, злость, чужие взгляды, неуместные узнавания, необходимость улыбаться и одновременно не дать никому слишком многого. Теперь же, когда ни один лакей не объявлял имён, ни один придворный не следил за выражением её лица, а музыка осталась где-то далеко, за стенами, усталость пришла сразу, не спрашивая разрешения, и легла на плечи мягким, тяжёлым плащом.

Я медленно стянула перчатки, бросила их на край консоли и только тогда позволила себе длинно выдохнуть.

Ну что, раздалось у меня в голове с той ленивой, почти мурлыкающей ехидцей, которую Морр особенно любил использовать, когда чувствовал, что момент удачный. Как там прошло великое покорение высшего света? Ты довела до внутреннего распада только мужа или прихватила ещё кого-нибудь по дороге?

Я не выдержала и всё-таки улыбнулась.

Настояще. Не светски. Не вежливо.

Я тебя даже отсюда ненавижу за тон, мысленно ответила я.

Морр появился из тени так плавно, будто материализовался из самой темноты коридора по праву существа, которое считает весь этот дом если не своим, то, во всяком случае, заслуживающим его постоянного присутствия. Он неспешно подошёл, потёрся о край моей юбки, поднял голову и посмотрел на меня тем пристальным, почти человеческим взглядом, в котором одновременно жили ленивое превосходство, любопытство и что-то ещё, что он всё время прятал за привычной язвительностью.

По лицу вижу, что вечер удался, сказал он. У тебя либо новая улика, либо новый повод для семейного скандала, либо, что куда интереснее, и то и другое сразу.

Я чуть склонилась, машинально проводя пальцами между его ушами.

Ты слишком хорошо меня знаешь.

Это не заслуга, заметил он. Это следствие. Ты очень последовательна в своём хаосе.

За моей спиной раздался сухой, как старый лист под ботинком, голос:

— Рад, что хотя бы кто-то в этом доме доволен вашим возвращением, миледи.

Я выпрямилась и обернулась.

Грегор стоял в нескольких шагах от лестницы, как всегда безупречно прямой, безупречно собранный и безупречно похожий на человека, который лично не одобряет ни поздние возвращения, ни дворцовые приёмы, ни то, что коты в этом доме ходят по ночам так, будто их никто никогда не спрашивал о правилах.

— Грегор, — сказала я мягко, сразу чувствуя, как где-то внутри шевельнулось то самое настроение, в котором хочется либо обнять человека, либо начать методично действовать ему на нервы, пока он не подаст хоть один признак жизни. — Вы не спите? Как неожиданно. А я-то думала, вас на ночь аккуратно складывают в шкаф рядом с серебром и безупречными салфетками.

Если бы не слишком многодневное знакомство, я решила бы, что он вообще никак не отреагировал.

Но я уже умела ловить эти почти несуществующие сдвиги. Чуть более долгую паузу. Едва заметно потяжелевший взгляд. Лёгкий, почти невидимый вдох.

— Боюсь, — произнёс он наконец, — если бы меня действительно можно было складывать в шкаф, жизнь в этом доме была бы куда тише.

— Не уверена, — заметила я, снимая на ходу серьги и передавая их подошедшей Норе. — Отсутствие вас породило бы у меня нездоровое чувство вседозволенности.

— Оно у вас и так, как я вижу, чувствует себя прекрасно.

— Завидуете?

— Опасаюсь.

Морр тихо, очень неприлично фыркнул.

Я начинаю его уважать, сообщил он.

Не надо, у меня на него уже свои планы, ответила я мысленно и снова посмотрела на Грегора.

— Скажите честно, вы весь вечер репетировали сухие ответы или это врождённый талант?

— Служба приучает к необходимому.

— Какая печальная формулировка. А я-то надеялась, что в вас где-то глубоко есть дикий, неукротимый дух.

— Он очень глубоко, миледи.

— Жаль. Я бы на него посмотрела.

Нора, стоявшая чуть сбоку с серьгами в руках, опустила голову с таким видом, будто отчаянно старалась не улыбнуться.

Грегор это заметил. Я — тоже. И от этого стало ещё веселее.

— Нора, — сказала я, поворачиваясь к девушке, — если я однажды всё же доведу его до настоящей улыбки, ты станешь свидетелем исторического события.

— Миледи, — пробормотала Нора, уже почти не скрывая улыбки, — мне кажется, милорд де Кассель будет против, если вы превратите дом в арену для подобных экспериментов.

— Прекрасно, — кивнула я. — Значит, мотивация ещё сильнее.

Грегор перевёл взгляд на Диона, который за всё это время не сказал ни слова, но и не ушёл, а стоял чуть поодаль, снимая перчатки с тем сосредоточенным молчанием, за которым обычно пряталось куда больше, чем казалось. На его лице не осталось ни придворной маски, ни той почти демонстративной сдержанности, с которой он держался на приёме. Здесь, в полумраке собственного дома, он выглядел усталым — не сломанным, нет, — просто человеком, который слишком много часов подряд следил одновременно за залом, за кронпринцем, за женой, за собственными руками и словами и теперь ещё не решил, позволено ли ему наконец хотя бы немного выдохнуть.

— Милорд, — очень ровно произнёс Грегор, — следует ли распорядиться насчёт позднего ужина?

Дион поднял голову. Сначала посмотрел на Грегора, потом — на меня.

И в этой короткой паузе было что-то такое, что я уже начинала узнавать безошибочно: он не просто спрашивал себя, голодна ли я. Он оценивал, в каком я состоянии, сколько ещё продержусь на одном упрямстве и сколько язвительности во мне сейчас от силы, а сколько от банальной усталости.

— Да, — сказал он. — В малой столовой.

Я слегка приподняла брови.

— Какая забота.

Он не отвёл взгляда.

— Какая необходимость.

— Ты всё время так говоришь, когда делаешь что-то не как при дворе, а как человек? — мягко уточнила я.

— А ты всё время так комментируешь всё, что с тобой происходит, потому что иначе начнёшь чувствовать по-настоящему?

Нора застыла.

Грегор, кажется, внутренне покинул тело, чтобы не присутствовать на этом разговоре даже мысленно.

Я медленно улыбнулась.

— Вот это уже было почти красиво, — сказала я. — Запомни этот тон. Он тебе идёт.

И, не давая никому времени ответить, пошла вперёд, точно зная, что Морр тут же двинется за мной, а за ним, с выражением вежливого отчаяния, последует Грегор, которому теперь, вероятно, ещё и поручено следить, чтобы хозяйка замка не превратила поздний час в цирк.

Малая столовая ночью выглядела совсем иначе, чем днём.

Днём это было просто удобное помещение для тех трапез, на которых никто не хотел лишней официальности, но и в постель с подносом не желал. Сейчас же комната стала почти камерной: свечи давали мягкий, неяркий свет, золотистые отблески ложились на тёмное дерево стен, на серебро приборов, на стекло бокалов, а из-за закрытых окон доносился только глухой, успокаивающий шум ночного ветра.

На столе уже ждал поздний ужин — не помпезный, не перегруженный, а именно такой, какой нужен людям после длинного вечера: горячий суп с травами, тонко нарезанное мясо, тёплый хлеб, запечённые овощи и, что особенно тронуло меня, маленькое блюдо с яблоками, сыром и орехами, которое я пару раз выбирала раньше.

Ага, тут же вставил Морр, мягко прыгая на соседний стул, будто ни у кого и мысли не могло возникнуть его прогнать. Вот это я понимаю: цивилизация. Еда, тепло и отсутствие кронпринцев на расстоянии вытянутой руки.

Пока, ответила я мысленно.

Села не сразу. Провела пальцами по спинке стула, постояла секунду, глядя на стол, и только потом опустилась на место.

Дион сел напротив, уже без камзола, в расстёгнутом у горла жилете и рубашке, и эта домашняя небрежность шла ему куда больше, чем полированный придворный вид.

Что, конечно, было страшно несправедливо.

— Ты голодна? — спросил он, когда слуги, бесшумно разложив всё необходимое, отступили в тень.

Я посмотрела на него поверх свечи.

— После вечера, в котором меня мысленно делили между собой, подозревали, ревновали и, возможно, пытались снова втянуть в государственный заговор? — я взяла ложку, чуть усмехнувшись. — Как ни странно, да.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

Не совсем улыбка, но уже не сухое раздражение.

— Приятно знать, что даже дворцовая драма не отбивает у тебя аппетит.

— У меня профессиональные отношения с выживанием, — отозвалась. — К тому же, в отличие от некоторых, я умею не питаться одним упрямством.

Он налил мне вина. Сам. Не передавая слуге.

Просто взял графин и сделал это так естественно, будто между нами уже давно не было этой дурацкой, болезненной дистанции, которую оба то ломали, то снова выстраивали.

Я заметила.

И, что хуже, заметила, как его пальцы на мгновение задержались на ножке бокала, прежде чем он отпустил.

— Ты устала, — сказал он, будто продолжая мысль, которую успел заметить только сам.

— Ты тоже, — ответила я.

— Я привык.

— Какая печальная мужская доблесть, — вздохнула. — «Я не устал, я просто давно внутренне разрушен».

Он поднял на меня взгляд.

— Ты всегда так говоришь, когда беспокоишься?

— А ты всегда так спрашиваешь, когда надеешься, что тебя не поймают на беспокойстве?

На секунду между нами повисла тишина. Не тяжёлая. Не угрожающая.

Такая, в которой оба уже понимают, что спорят не потому, что хотят ранить, а потому что иначе разговаривать друг с другом пока не умеют.

Морр тем временем, удобно устроившись на стуле, совершенно неприлично следил за обоими.

Я должен признать, лениво протянул он, если бы мне пришлось наблюдать за вами со стороны, я бы решил, что кто-то из вас двоих влюблён, а второй слишком упрям, чтобы это признать.

Ты сегодня особенно хочешь умереть? — мысленно уточнила.

Нет. Я просто развлекаюсь.

Я сделала несколько глотков, только сейчас понимая, насколько действительно голодна. Тёплая, простая еда после вечера, где каждый взгляд приходилось прожёвывать не хуже, чем мясо, ощущалась почти как акт внутреннего примирения с миром.

Почти.

— Что ты думаешь о Варгасе? — спросила я вдруг, не поднимая глаз от тарелки.

Вопрос лёг на стол ровно. Без предупреждения.

Дион не удивился внешне, но я всё равно заметила, как он чуть медленнее опустил бокал.

— Это неожиданный выбор темы для позднего ужина.

— Именно поэтому я и задала его сейчас, — спокойно ответила. — На голодный желудок люди обычно врут хуже.

Он чуть склонил голову.

— Ты проверяешь меня?

— Нет, — я подняла на него взгляд. — Я спрашиваю.

Он выдержал паузу. Секунду. Другую. Потом сказал:

— Варгас умен. Полезен. Осторожен. Он умеет видеть то, что другие не считают важным, и держать язык за зубами там, где большинство уже давно бы проговорилось.

— Какое нежное описание, — заметила я. — Ты сейчас его хвалишь или пытаешься убедить меня, что не зря ему доверяешь?

— Я не говорил, что доверяю ему полностью.

— Но работаешь с ним.

— Да.

— Значит, доверяешь достаточно.

Он посмотрел на неё дольше.

— А ты почему спрашиваешь?

Я медленно отломила кусочек хлеба.

— Потому что люди, которые выглядят слишком ровно, обычно либо святые, либо очень хорошо умеют прятать грязь. А святых при дворе я пока не встречала.

— И что тебя в нём насторожило?

— Ничего конкретного, — ответила честно. — Просто… ощущение.

Он усмехнулся без веселья.

— Прекрасно. Я живу с женщиной, которая делает выводы по ощущениям и пугающе часто оказывается права.

— Не драматизируй, — сказала я. — Выводы я делаю не по ощущениям. По ощущениям я просто понимаю, куда смотреть внимательнее.

— Это должно меня успокоить?

— Нет, — чуть улыбнулась. — Но может развлечь.

Он снова налил мне вина, и когда передавал бокал, наши пальцы коснулись друг друга — совсем легко, на мгновение, но я всё равно почувствовала это слишком отчётливо. Не потому, что прикосновение было особенным. А потому, что в последнее время каждое такое случайное касание между нами почему-то становилось слишком заметным.

Он тоже это заметил. Я была в этом почти уверена. Но, как и я, не подал вида.

— Завтра, — сказал Дион, возвращаясь к главному, — мы начнём с того человека у окна.

— Мы?

— Да, Изель. Мы. Я уже говорил.

— Я просто проверяю, не передумал ли ты, пока ехал домой и изображал внутренний вулкан.

— Ты продолжаешь получать странное удовольствие от того, что я раздражён?

Я подняла взгляд.

— Нет. Я просто начинаю понимать, что в такие моменты ты хотя бы честный.

На этот раз он не отвёл глаз.

И в свете свечи его лицо вдруг стало выглядеть совсем иначе — не жёстче, не мягче, а… человечески уставшим. Как у человека, который слишком долго носит на себе роль, привычки и обязанности и не всегда успевает вспомнить, что под всем этим ещё есть собственные реакции, не проходившие утверждение при дворе.

— А ты, — произнёс он тихо, — слишком легко начинаешь видеть то, что мне удобнее было бы скрыть.

Я замерла. Не внешне. Внутри. Потому что вот это уже было не просто подколом. И не просто ответом. Это было признанием.

Коротким. Неловким. Почти случайным.

И именно поэтому очень настоящим.

— Бедный ты человек, — мягко сказала. — Жить рядом с такой внимательной женщиной должно быть мучительно.

Его губы дрогнули. Почти в улыбке. Почти.

— Не обольщайся.

— Уже поздно.

Снова тишина. Но теперь она была не пустой.

А той, в которой люди не спешат говорить дальше, потому что уже и так поняли друг друга чуть больше, чем собирались.

Грегор появился у двери именно в тот момент, когда сцена, по всем законам судьбы, начала становиться слишком человеческой.

Я заметила его раньше, чем он успел заговорить, и тут же оживилась.

— Ах, вот вы где, — сказала с почти хищным удовольствием. — Я уже начала скучать.

Грегор, как и положено человеку с опытом выживания в этом доме, даже не моргнул.

— Я польщён, миледи.

— Не врите, — вздохнула. — Вам это не идёт.

— Я и не пытаюсь.

— Ещё хуже.

Он перевёл взгляд на стол, на Морра, развалившегося на стуле с видом самого законного участника позднего ужина, потом на Диона, потом снова на меня.

— Я хотел уточнить, — произнёс он, — нужны ли дополнительные распоряжения на ночь.

Я тут же села чуть ровнее.

— Да, — сказала. — Нужно.

Дион медленно повернул к ней голову.

— Мне уже не нравится, — заметил он.

— Это потому, что у тебя мало воображения, — отмахнулась. — Грегор, я считаю, что охрану следует культурно развивать. В частности — Рейла. Он очень старается, но его поворот всё ещё вызывает во мне не эстетическое наслаждение, а желание вызвать лекаря.

Грегор закрыл глаза. Всего на секунду. Но я почти готова была аплодировать.

— Миледи, — произнёс он очень ровно, — боюсь, охрана всё же создана не для танцев.

— Какая узость мышления, — покачала головой. — А я-то думала, вы человек широких взглядов.

— У меня строго прикладные взгляды.

— Жаль. Тогда вам придётся жить в мире, где я всё равно завтра продолжу.

— Я подозревал.

Дион тихо выдохнул сквозь нос, и я, повернувшись к нему, заметила, что он действительно… почти улыбается.

Не открыто. Не свободно.

Но этот сдвиг всё равно был настолько явным, что мне самой пришлось спрятать собственную улыбку за бокалом.

— Ты его доведёшь, — сказал Дион.

— Нет, — возразила. — Я его развиваю.

— В сторону нервного истощения.

— Неправда. Он становится живее.

Грегор, к его чести, выдержал это с тем самым выражением лица, которое, вероятно, должно было означать «я не участвую в данном фарсе», но у меня уже слишком хорошо получалось считывать микроскопические признаки того, что внутри у него всё же что-то происходит.

— На сегодня всё, Грегор, — сказал Дион, всё ещё глядя на неё.

— Да, милорд.

Когда дверь закрылась, я всё-таки рассмеялась.

Негромко. Устало. Но искренне.

— Признай, — сказала я, — это было полезно.

— Для кого?

— Для дома. Для охраны. Для моего душевного здоровья. Для общего эстетического уровня.

— Для моего терпения это было разрушительно.

— Оно у тебя вообще есть?

Он посмотрел на меня поверх свечи.

— С тобой — очень ограниченно.

Я медленно откинулась на спинку стула.

— И всё же ты продолжаешь со мной разговаривать.

— У меня не так много выбора.

— Ну конечно. Ты ведь совершенно точно не получаешь от этого никакого странного, мучительного удовольствия.

Он не ответил сразу. Только смотрел.

И я вдруг очень ясно поняла: вот этот взгляд, без двора, без зала, без чужих ушей, становится опаснее любых слов. Потому что в нём уже слишком мало привычной маски и слишком много самого Диона — того, которого я до сих пор видела только урывками.

— Ты сегодня слишком уверена в себе, — сказал он наконец.

— Я поела, — невинно ответила. — Это меня бодрит.

— Не сомневаюсь.

Он поднялся первым. Обошёл стол. Остановился рядом. И, протягивая мне руку, сказал уже тише:

— Пойдём. Ты устала больше, чем хочешь признать.

Я посмотрела на его ладонь. Потом на него. Потом снова на ладонь. И вложила пальцы в его руку.

Он помог мне подняться без лишних движений, но в этот раз, когда я встала, не отпустил сразу. Наши лица оказались ближе, чем требовалось для простой вежливости, и на короткую, почти болезненную секунду всё в комнате снова стало очень тихим.

Слишком.

Я чувствовала тепло его пальцев. Он, вероятно, тоже слишком отчётливо осознавал, что держит меня дольше, чем нужно. Но никто из нас не сделал шаг назад первым.

— Спокойной ночи, Изель, — сказал он тихо.

И это прозвучало почти… мягко. Почти. Я подняла на него взгляд.

— Не привыкай к тому, что я послушно ухожу спать по твоему совету.

Уголок его рта дрогнул.

— Поздно.

Только после этого он отпустил мою руку.

Я медленно отошла на шаг, чувствуя, как по коже ещё расходится память от этого прикосновения, и вдруг поняла, что усталость вечера никуда не делась — просто теперь в ней было что-то ещё.

Не тревога. Не раздражение. Не победа.

Скорее странное, очень тихое ощущение, что между нами и правда что-то сместилось — не в красивую, простую сторону, не в сторону «всё стало легче», а в гораздо более опасную и потому живую.

Морр, всё это время молча наблюдавший со стула, дождался, пока за Дионом закроется дверь, и только потом лениво произнёс:

Ну что ж. Если так пойдёт дальше, я, пожалуй, начну брать плату за лучшие места в этом доме.

Я посмотрела на него и всё-таки засмеялась снова. Уже легче.

Ты невозможен.

А ты наконец-то перестаёшь скучать, отозвался он.

И, как ни странно, в этом он тоже был прав.