Глава 24

Дверца кареты захлопнулась с тем глухим, плотным звуком, который всегда почему-то казался мне окончательнее любой точки в разговоре, и вместе с этим звуком за пределами тесного пространства остались свет, музыка, зеркала, чужие взгляды, вежливые улыбки, шелест дорогих тканей и вся та изысканная придворная ложь, в которой люди так охотно тонули, пока не приходилось говорить по-настоящему.

Внутри остались только мы.

И тишина.

Тяжёлая, натянутая, уже слишком наполненная для того, чтобы продолжать оставаться безопасной.

Я сидела чуть боком, упираясь пальцами в край сиденья и глядя в тёмное стекло, где огни дворца растекались длинными золотистыми полосами, а в отражении смутно виднелся он — напротив, слишком неподвижный, слишком собранный, слишком явно сдерживающий себя для человека, который, по-хорошему, уже должен был либо что-то сказать, либо выйти и пешком уйти в ночь, чтобы никого не убить.

Карета тронулась. Ровно. Мягко.

Молчание продержалось несколько секунд, но я чувствовала в нём ту самую опасную, почти телесную плотность, которая бывает только тогда, когда между двумя людьми уже накопилось слишком много взаимных ударов, недосказанности, попыток контролировать, не уступать и не признавать очевидное.

Он не выдержал первым. Разумеется.

— Ты вообще понимаешь, что только что произошло? — спросил он.

Голос был тихим.

Настолько тихим, что в нём не осталось ни следа привычной придворной ровности, и именно поэтому он прозвучал острее любого окрика.

Я не повернулась сразу.

Провела взглядом по отражению его лица в стекле, отметила напряжённую линию челюсти, то, как он держит плечи, будто внутри него уже всё давно пришло в движение, и только потом медленно перевела глаза на него самого.

— Тебе придётся уточнить, — ответила я спокойно. — Вечер, знаешь ли, получился довольно щедрым на события. Я могу запутаться, что именно оскорбило тебя сильнее: Эйден, Лейрон или сам факт, что я, кажется, начала существовать не по расписанию, удобному для тебя.

В его взгляде мелькнуло раздражение. Не вспышкой. Глубже.

Так, будто он уже устал от того, что я снова и снова попадаю в самую неудобную для него точку.

— Не играй со мной, — сказал он.

— А я и не играю, — отозвалась я. — Я действительно хочу понять, с какой именно претензии ты собираешься начать. Их у тебя, насколько я успела заметить, накопилось достаточно.

Он резко подался вперёд, упираясь ладонями в сиденье, и это движение было уже не тем плавным, холодным жестом, которым он прикрывал раздражение на людях. Это было движение мужчины, у которого слишком долго горело внутри и который уже перестал делать вид, будто всё держит идеально под контролем.

— Ты стоишь перед ним, — произнёс он чуть жёстче, — смотришь на него так, будто он для тебя не просто знакомый мужчина, с которым вы обменялись парой слов, позволяешь ему подойти к тебе снова, позволяешь говорить с собой, и после этого хочешь сказать, что я должен сидеть спокойно и не замечать ничего?

Я чуть приподняла бровь.

— «Позволяешь» — это, конечно, особенно очаровательное слово. Ты сейчас действительно хочешь поговорить о том, что именно я кому-то «позволяю»?

— Не переводи разговор.

— Я не перевожу, — сказала я мягче, но не менее ядовито. — Я просто очень хочу понять, когда именно у тебя проснулся этот внезапный талант считать себя вправе регулировать моё общение с остальным миром. Раньше, помнится, тебя куда больше устраивала роль человека, который при встрече со своей женой предпочитает делать вид, будто у стены за её спиной есть нечто бесконечно более интересное.

Он замолчал. Ненадолго, но этого хватило, чтобы я успела заметить, как удар попал.

И не просто попал — задел ту часть, которую он изо всех сил старался держать закрытой.

— Это не одно и то же, — сказал он наконец.

— Нет? — я наклонила голову, наблюдая за ним. — Тогда просвети меня. Потому что с моей стороны всё выглядит до смешного просто: пока я была навязанной, удобной в своей нелепой привязанности и предсказуемой в попытках получить от тебя хоть что-то, тебя очень устраивало, что у меня нет пространства, желания и, вероятно, даже достоинства. Но как только кто-то другой задержал на мне взгляд дольше, чем тебе приятно, ты вдруг вспомнил о браке. Это, знаешь ли, очень трогательная эволюция.

Его глаза потемнели. Теперь уже заметно.

Карета качнулась на повороте, и на короткую секунду свет фонаря скользнул по его лицу, отчётливо выхватив резкую линию скулы, напряжённый рот и ту самую опасную собранность, которая, как я уже успела заметить, у него появлялась в двух случаях: либо когда он собирался делать что-то очень точное, либо когда сдерживал желание сделать что-то очень неправильное.

— Ты правда думаешь, — сказал он тихо, — что это просто ревность?

Я невольно усмехнулась.

— А что это, Дион? Высокое нравственное беспокойство? Забота о репутации дома? Или ты сейчас попробуешь убедить меня, что дело исключительно в политике?

Он не ответил сразу. Просто смотрел. Долго.

И в этой паузе мне вдруг стало слишком ясно: он и сам не до конца знает, что именно это такое, и это раздражает его, возможно, сильнее, чем всё остальное вместе взятое.

— Я думаю, — произнёс он наконец, — что ты ведёшь себя так, будто не понимаешь, насколько опасно всё это выглядит.

— А я думаю, — ответила я, не отводя взгляда, — что ты очень старательно пытаешься спрятать за словом «опасно» кое-что гораздо менее удобное.

Он наклонился ещё ближе.

Теперь расстояние между нами стало уже совсем неприличным для людей, которые ещё недавно пытались соблюдать хотя бы видимость цивилизованной дистанции. Я чувствовала его дыхание, исходящее от него тепло, и это было настолько же раздражающе, насколько и нелепо… притягательно.

— Назови, — сказал он.

— О, — я улыбнулась, медленно, почти лениво, — так вот чего ты хочешь. Чтобы я это сказала за тебя.

— Я хочу, — отрезал он, — чтобы ты перестала делать вид, будто тебе всё равно.

Я моргнула. Вот это было уже интереснее.

— А мне не всё равно, — сказала я тихо. — Мне не всё равно, что ты вдруг решил начать изображать мужа именно тогда, когда тебе стало неудобно. Мне не всё равно, что ты пытаешься ставить границы там, где сам никогда не давал мне ни одной. И мне совсем не всё равно, что, похоже, только сейчас до тебя начинает доходить простая вещь: я не вещь, которую можно игнорировать, пока она лежит там, где ты её оставил, и вспоминать о ней, когда к ней потянулся кто-то другой.

На этот раз он резко отвернулся, провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть с него собственную реакцию, и только потом снова посмотрел на меня.

— Ты говоришь так, — произнёс он, — будто я должен сожалеть о том, кем ты была раньше.

Я тихо выдохнула.

— Нет, Дион. Я говорю так, будто ты должен наконец понять, что сейчас ты злишься не на Эйдена.

Он замер.

— Что?

Я выпрямилась, не позволяя себе отвести взгляд.

— Ты злишься, потому что контроль уходит у тебя из рук. Потому что я больше не веду себя так, как ты привык. Потому что Эйден видит что-то, чего ты не понимаешь. Потому что Лейрон позволяет себе интерес, который ты не можешь ни запретить, ни объяснить. И потому что, как бы тебе ни хотелось представить это чужим безумием, что-то между нами уже давно перестало быть тем удобным холодом, в котором ты жил до моего падения.

Слова повисли между нами тяжело.

Слишком честно. Слишком открыто. И именно поэтому я сразу поняла: если мы сделаем ещё один шаг в этом направлении, разговор выйдет туда, куда ни один из нас пока не готов.

Поэтому я выдохнула и холодно, почти отстранённо сказала:

— Меня пытались убить, если ты вдруг забыл.

Это сработало мгновенно.

Я не могла бы объяснить, почему именно — возможно, дело было в контрасте, в том, как резко я выдернула нас обоих из личного и бросила в реальное, — но Дион словно физически собрался обратно. Не полностью. Раздражение никуда не делось. Но теперь оно перестало быть единственным, что им двигало.

— Я не забыл, — ответил он уже другим голосом.

— Похоже, забыл, — сказала я сухо. — Потому что последние часы ты был занят не этим.

Он сжал губы.

— Что ты хочешь сказать?

Я выдержала паузу. И только потом произнесла:

— Я увидела похожую пуговицу.

Он не перебил. Не переспросил сразу.

Просто чуть сощурился, и это выражение я уже успела выучить: так он выглядел, когда эмоция внутри него сталкивалась с работой мысли.

— Где? — спросил он.

— На приёме. У одного из гостей. Мужчина, стоявший у окон, ближе к офицерам. Тот же металл. Тот же характер работы. Узор не идентичный, но слишком близкий, чтобы я сочла это случайностью.

Он очень медленно откинулся назад.

И вот теперь передо мной был уже не просто мужчина, взвинченный ревностью и раздражением, а человек, который начал складывать картину.

— Ты уверена? — произнёс он.

Я усмехнулась без веселья.

— Если бы я не была уверена, мы всё ещё спорили бы о твоих припадках собственничества, а не об этом.

Он пропустил укол мимо. И это уже было показательнее любого ответа.

— Ты не сказала сразу, — заметил он.

— У меня не было для этого подходящего момента, — ответила я. — Если помнишь, ты как раз был занят тем, что обозначал мою принадлежность перед кронпринцем.

Его взгляд на секунду снова потемнел, но он заставил себя остаться в теме.

— Опиши мужчину.

— Средний рост. Тёмные волосы. Не молодой, но и не старый. Камзол тёмно-синий, рукав чуть уже, чем принято сейчас, держался рядом с офицерами, но не был одним из них. Разговаривал спокойно, уверенно. Не выглядел человеком, который случайно попал в этот круг.

Он медленно кивнул, фиксируя.

— Значит, это не из дома. И не одиночка.

— Именно к этому я и пришла.

— Ты думаешь, это знак?

— Я думаю, — сказала я, — что если дорогая мужская пуговица сначала оказывается на месте моего покушения, а потом почти такая же всплывает на закрытом приёме при дворе, то либо я внезапно живу в мире с очень плохим вкусом на совпадения, либо мы имеем дело с чем-то, что гораздо организованнее, чем мне бы хотелось.

Он молчал. Думал.

И вот это, пожалуй, оказалось самым странным за весь вечер — наблюдать, как мы наконец говорим не друг против друга, а в одну сторону.

Не мягко. Не мирно. Не забыв, кто мы друг другу и как именно умеем задевать. Но всё же — в одну сторону.

— Если это группа, — сказал он, — то она достаточно уверена в себе, чтобы действовать и в доме, и при дворе.

— Или достаточно глубоко сидит в одном из них, чтобы не видеть разницы.

Он перевёл на меня взгляд.

— С этого момента ты не ходишь одна, — сказал он уже жёстче.

Я посмотрела на него долгим, почти ленивым взглядом.

— Ты мне сейчас это как кто говоришь? Как муж? Как человек, работающий при дворе? Или как мужчина, который боится, что кто-то ещё успеет довести меня до бешенства раньше него?

Он сощурился.

— Я тебе это говорю как тот, кто собирается сделать всё, чтобы второй попытки не было.

— Какая вдохновляющая формулировка, — ответила я. — Жаль только, что в твоём исполнении она всё ещё звучит как угроза свободе передвижения.

— Потому что она ей и является.

Я чуть приподняла бровь.

— Ничего себе. Ты сегодня решил окончательно отказаться от дипломатии?

— С тобой она плохо работает.

— Неправда. Смотри, как долго ты держался.

Он коротко усмехнулся.

И это было почти опаснее, чем раздражение. Потому что на секунду в его лице мелькнуло что-то живое, почти тёплое, и я почувствовала это слишком остро.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Ты это уже говорил. Возможно, стоит придумать что-то оригинальнее.

— Я подумаю.

На мгновение между нами повисло нечто странное, почти похожее на передышку, но не успела я осознать, что именно изменилось, как карета резко качнулась на неровности дороги, и я инстинктивно ухватилась за край сиденья. Дион отреагировал быстрее, чем я успела подумать: его рука легла мне на запястье, удерживая, не давая сорваться в сторону.

Мы оба замерли.

Потому что это было слишком естественно. Слишком быстро. Слишком… по-настоящему.

Я подняла на него взгляд.

Он не убирал руку.

Секунда. Две. Потом он медленно разжал пальцы. Но кожа всё ещё помнила это прикосновение.

— Ты злишься не только из-за Эйдена, — сказала я тихо, не отводя глаз.

Он очень медленно выдохнул.

— Не начинай заново.

— А я и не начинаю. Я просто говорю, что это уже давно не только про него.

Он посмотрел на меня так, будто прекрасно понял, к чему я веду, и именно это ему не понравилось.

— Ты слишком уверена, — произнёс он.

— А ты слишком поздно начал замечать очевидное.

Тишина снова повисла между нами.

Но теперь она уже не была просто конфликтной. В ней было знание. Неприятное, острое знание о том, что мы оба уже зашли дальше, чем собирались.

Карета начала замедляться. Огни дома появились за окнами.

— Завтра, — сказал он, не отводя взгляда, — ты расскажешь мне всё с самого начала. Где нашла пуговицу. В какой момент. Что именно заметила. И всё, что пришло тебе в голову после.

Я склонила голову.

— А ты мне?

Он на секунду замолчал.

— Что именно?

— Всё, — сказала я спокойно. — Всё, что ты знаешь о людях при дворе, у которых могут быть такие вещи. Всё, что ты не сказал сразу. И всё, что касается сегодняшнего приёма, потому что я очень не люблю быть последней в комнате, кто понимает, что происходит.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Как будто решал, насколько далеко готов меня впустить. И, возможно, впервые за всё время не находил простого ответа.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Я едва заметно улыбнулась.

— Надо же. Ты умеешь соглашаться.

— Не привыкай.

— Поздно.

Карета остановилась.

Но мы не двинулись сразу. Ни он. Ни я.

И в этой неподвижности было что-то гораздо более интимное, чем любой разговор за весь вечер: не прикосновение, не признание, не смягчение, а осознание того, что мы уже не по разные стороны.

Мы всё ещё спорили. Всё ещё бесили друг друга. Всё ещё не уступали ни в тоне, ни в словах.

Но линия между нами уже сместилась. И назад, кажется, больше дороги не было.