Глава 16

К вечеру решение окончательно перестало быть вопросом выбора и стало вопросом здравого смысла.

Не того показного, книжного, где героиня красиво сжимает губы, решает никому ничего не говорить и потом ещё три главы страдает в одиночку, потому что «должна справиться сама», а настоящего, неприятного, взрослого здравого смысла, который очень просто сообщает: если тебя уже пытались убить, если после этого тебе начинают оставлять предупреждения, а ты всё ещё ходишь по дому с видом «ну, посмотрим, что будет дальше», то ты не смелая, не независимая и не загадочная, а просто удобно доступная для следующей попытки.

Я сидела в кресле у окна, крутя в пальцах сложенную записку, и смотрела на сад, в котором ветер лениво трогал верхушки кустов, а Тарн, как обычно, работал с цветами так спокойно, будто мир не был набит интригами, тайнами, коронованными лицами и плохо скрытыми покушениями.

Морр лежал поперёк соседнего кресла, вытянувшись во всю свою длинную, чёрную, наглую сущность, и наблюдал за мной из-под полуприкрытых век с тем выражением, в котором, как всегда, удачно сочетались скука, превосходство и осознание того, что он-то, конечно, всё понял давно, а вот люди снова безнадёжно отстают.

— Мы идём к Диону, — сказала я наконец.

Морр не шелохнулся.

Только кончик хвоста чуть дёрнулся.

Наконец-то, лениво отозвался он у меня в голове. Я уже начал опасаться, что ты решишь сначала получить вторую записку, потом нож между рёбер, а уже потом всерьёз заинтересоваться логикой.

— Твоё мнение, как всегда, бодрит, — ответила я, поднимаясь.

Я просто не люблю, когда ты тратишь время на стадии «может, всё рассосётся». Это всегда утомительно.

Я подошла к столу, взяла записку, ещё раз развернула её и медленно прочитала:

Если хочешь жить — не танцуй на виду.

Почерк был по-прежнему чужой, нарочно изменённый, быстрый, нервный, без лишних завитков. Бумага — дорогая. Не слуга на коленке черкнул между кухней и кладовой. Не случайная выходка. Не глупая шутка. Кто-то не просто хотел напугать. Кто-то хотел предупредить. Или пригрозить. Или и то и другое сразу.

Я сложила лист обратно.

— Ты идёшь со мной, — сказала я Морру.

Вот теперь он открыл глаза полностью, поднял голову и очень медленно, с той оскорбительной грацией, на которую способны только коты и некоторые мужчины, явно слишком довольные собой, спрыгнул с кресла.

Разумеется, произнёс он. Я не могу пропустить момент, когда ты наконец приносишь мужчине проблему. Это уже почти романтика.

— Спасибо. Поддержка от тебя, как всегда, удивительно токсичная.

Ты меня за это и любишь.

Я бросила на него взгляд.

— Не перегибай.

Я кот. Это мой единственный талант.

Кабинет Диона находился в дальнем крыле, и путь к нему почему-то оказался длиннее, чем обычно. Не потому, что он и правда был длиннее — нет, я бы не стала приписывать замку дешёвую драматургию, — а потому что за последние сутки слишком многое изменилось, и теперь каждая встреча с Дионом ощущалась не как очередной неизбежный бытовой эпизод, а как что-то, где уже невозможно спрятаться за светской вежливостью.

После бала, после кареты, после того, как он впервые спросил не холодным «что произошло», а почти злым, почти личным «какого чёрта это было», мы уже не могли вернуться к прежней безопасной дистанции.

Это одновременно раздражало и… тревожило.

У двери стоял Грегор. Разумеется.

Иногда мне казалось, что если в доме произойдёт даже самое тихое, приличное, аккуратно упакованное бедствие, Грегор всё равно уже будет стоять рядом с таким видом, будто не одобряет ни способ, ни время, ни подбор свидетелей.

Он поднял на меня глаза, затем перевёл взгляд на Морра, который шёл у моего подола с видом существа, сопровождающего меня не по милости, а по праву, и на секунду я заметила в этом взгляде едва уловимое напряжение. Не неприязнь. И не удивление. Что-то вроде внутренней фиксации: да, это уже система, а не случайность.

— Миледи, — сказал он.

— Грегор, — кивнула я. — Он у себя?

— Да. Желаете, чтобы я предупредил?

Я покачала головой.

— Нет. Сегодня я предпочту эффект внезапности. У меня и так слишком мало удовольствий.

Он чуть склонил голову, но не отступил сразу.

— Миледи, — произнёс он чуть тише, — милорд… не расположен к лёгким разговорам.

Я посмотрела на него и невольно усмехнулась.

— Какое совпадение. Я тоже.

Морр сел у самой двери и поднял на Грегора взгляд, полный такой невозмутимой, ленивой надменности, что я почти почувствовала, как у бедного дворецкого внутри тихо треснула ещё одна до сих пор уцелевшая доска здравого смысла.

Он мне нравится, заметил Морр. У него лицо человека, который мечтает жить среди предсказуемых вещей.

Я открыла дверь.

Дион стоял у стола, спиной ко мне, просматривал какие-то бумаги, но даже со спины в нём было видно то, чего я раньше не замечала настолько ясно: он напрягался не телом, а вниманием. Стоял ровно, двигался точно, но весь был собран, как человек, который не просто работает, а удерживает внутри себя что-то, чему не доверяет настолько, что даже мысленно не хочет выпускать наружу.

Когда я вошла, он не повернулся сразу. Конечно. Это было бы слишком честно.

Я закрыла за собой дверь и дала тишине протянуться ровно настолько, чтобы она начала раздражать.

— Если ты надеешься, что я передумаю и уйду, — сказала я спокойно, — то сразу предупреждаю: нет.

Он повернулся. Медленно.

И на этот раз не стал надевать на лицо ничего лишнего. Ни холодной светской вежливости, ни скучающего безразличия, ни того ровного выражения человека, которому всё давно ясно. Нет. Он посмотрел прямо, открыто и раздражённо. И в этом взгляде было уже слишком много личного, чтобы его можно было списать на привычную неприязнь к прежней Изель.

Его взгляд скользнул по мне, затем остановился на Морре, который, не дожидаясь разрешения, прошёл внутрь, запрыгнул на низкий диван у стены и лёг там с видом существа, которое сейчас собирается наблюдать за сценой, где люди будут вести себя как идиоты, а он, разумеется, нет.

— Я начинаю подозревать, — произнёс Дион медленно, — что у тебя с этим котом отношения ближе, чем с кем-либо ещё в этом доме.

Я чуть повернула голову к Морру, потом обратно.

— Мы уже дошли до ревности к коту? — спросила я мягко. — Как трогательно. Я даже не знаю, польщена я или обеспокоена.

Взгляд его стал холоднее, но не тише.

— Я не ревную к коту.

— Конечно. Ты просто комментируешь тот факт, что он добровольно проводит со мной время, а тебя это почему-то раздражает.

Морр приоткрыл один глаз.

Он ревнует, констатировал он с тем глубоким внутренним удовлетворением, которое я уже начала узнавать. Это нелепо, но приятно.

— А я-то думала, тебя уже ничем не удивить, — сказала я вслух, не отводя взгляда от Диона.

Он сделал шаг вперёд.

— Ты пришла обсуждать кота?

— Нет. Но мне нравится, что мы начали именно с этого. Это придаёт сцене нужную степень унижения.

Он не усмехнулся. Не моргнул. Только смотрел.

И в этой тишине между нами снова встал вчерашний вечер — бал, зал, Эйден, Лейрон, музыка, взгляды, его рука на моей талии и этот слишком резкий, слишком человеческий вопрос в карете.

— Если ты пришла продолжить вчерашний разговор, — произнёс он наконец, — то предупреждаю сразу: у меня нет настроения слушать, как ты снова превращаешь всё в насмешку.

Я чуть склонила голову.

— А у меня нет настроения делать вид, что тебе всё равно. Так что, полагаю, мы наконец-то в равных условиях.

Он резко выдохнул.

— Прекрасно.

Снова шаг вперёд.

Теперь между нами было совсем немного пространства, и от этого голос его звучал иначе. Не громче — плотнее. Так, будто он уже перестал заботиться о том, как слова будут звучать со стороны, и начал говорить так, как звучат вещи, которые задевают на самом деле.

— Тогда давай без насмешек, — сказал он. — Я видел, как ты смотрела на него.

Я не отвела взгляда.

— На кого именно? На Лейрона или на кронпринца? Ты, кажется, не смог определиться, что тебя задело сильнее.

Он замолчал. На секунду.

Но этого хватило, чтобы я почувствовала — попала.

— На обоих, — сказал он наконец, и в голосе его появилось то неприятное, опасное спокойствие, за которым у него обычно пряталась злость. — Но с Эйденом всё было иначе.

— Надо же. Ты не только ревнуешь к коту, но и классифицируешь чужие взгляды. Очень разносторонний у тебя вечер выдался.

— Не надо, — сказал он уже жёстче. — Не делай вид, будто ты не понимаешь, о чём я говорю.

— А если не понимаю?

— Тогда ты либо врёшь, либо считаешь меня идиотом.

— Ты заставляешь выбирать из очень ограниченного набора.

Он подошёл ещё ближе, и в какой-то момент мне вдруг стало слишком ясно, насколько он большой, тёплый и живой — не как идея мужа, не как раздражающий человек, а как мужчина, который злился не потому, что так полагается, а потому, что его действительно вывело из себя то, что он увидел.

И это, чёрт возьми, ощущалось.

— Я видел, как он на тебя смотрел, — сказал Дион тихо. — И видел, как ты не отвела глаз. А потом ещё Лейрон. И, если тебе кажется, что я должен сделать вид, будто всё это не имеет значения, то ты сильно ошибаешься.

Я медленно вдохнула.

— А если я скажу, что ты опоздал с этим правом примерно на месяц?

Он замер. Я не дала ему перебить.

— Раз мужу плевать на жену, — произнесла я мягко, но очень отчётливо, — ею вполне может заинтересоваться кто-то другой. Не понимаю, что именно в этой мысли для тебя оказалось таким новым.

На этот раз удар был ощутимым.

Я увидела это не по лицу — он слишком хорошо держал лицо, — а по тишине. По тому, как он перестал двигаться. По тому, как в глазах его что-то потемнело не от злости, а от попадания.

— То есть ты хочешь сказать, — произнёс он наконец, — что тебе нравится это внимание?

Я усмехнулась. Не широко, не зло, а почти лениво.

— А чего ты хотел, Дион? Чтобы я вечно оставалась в роли женщины, на которую можно не смотреть, не замечать её, не считать живой, а потом вдруг требовать объяснений, если кто-то другой делает всё это вместо тебя?

Он резко отвернулся, провёл рукой по лицу, потом снова посмотрел на меня.

— Ты всё переворачиваешь.

— Нет. Я просто больше не делаю тебе скидку на удобную версию реальности.

Пауза стала длинной. Тяжёлой.

Настолько, что даже Морр, до этого лениво обвивавший хвостом подушку, выпрямился и посмотрел на Диона уже не с насмешкой, а внимательнее, как будто что-то в этом мужчине начинало наконец выходить из-под привычной брони.

— Ты моя жена, — сказал Дион тихо.

Вот так. Без титулов. Без «миледи». Без привычной выверенности.

Просто факт, брошенный между нами, как будто он сам ещё не до конца понимал, почему эта мысль сейчас звучит у него так жёстко.

Я посмотрела на него очень спокойно.

— Правда? — спросила я. — А где ты был раньше, когда это что-то значило?

И вот здесь в комнате стало по-настоящему тихо.

Потому что этот вопрос, в отличие от всех предыдущих, нельзя было отбить ни логикой, ни раздражением, ни холодным тоном. Он был слишком прямым. Слишком старым. Слишком честным.

Он не ответил.

Я достала записку. Не резко. Не драматично.

Просто вынула её из складок юбки, подошла к столу и положила на дерево между нами.

— Меня пытаются убить, — сказала я. — И вот с этим ты мне действительно нужен. Всё остальное можешь считать своей личной трагедией.

Он не взял записку сразу. Сначала посмотрел на неё. Потом — на меня.

Как будто происходящее всё ещё требовало от него усилия, потому что личное не отпускало, не желало отступать перед опасностью так быстро, как ему хотелось бы. И, может быть, именно поэтому этот момент получился настолько настоящим: он не переключился мгновенно. Ему пришлось заставить себя.

Потом он всё-таки взял лист.

Развернул.

Прочитал.

И я увидела, как его лицо меняется. Не смягчается. Не остывает. Просто становится другим — собранным, очень внимательным, почти жёстким в той особой профессиональной манере, которая, видимо, и делала его тем, кем он был при короне.

Он перечитал записку ещё раз, поднёс ближе к свету, провёл пальцами по бумаге, проверяя плотность, край, складки, как будто сам лист мог рассказать больше, если его трогать с достаточным вниманием.

— Где ты это нашла? — спросил он.

— В галерее.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Кто ещё видел?

— Никто.

Он поднял взгляд.

— Почему ты не пришла сразу?

Я чуть склонила голову.

— Потому что вчера ты был занят Эйденом. А утром — Лейроном. Ты был слишком увлечён, чтобы оценить ещё одну проблему.

Его взгляд задержался на мне. Дольше, чем нужно. Но спорить он не стал. И это было почти интереснее любого ответа.

Он нажал на колокольчик.

Когда в дверь вошёл Грегор, Дион уже стоял иначе — не как мужчина, которого уязвили, а как человек, работа которого только что перестала быть абстрактной.

— Закрыть галерею, — сказал он. — Никого не пускать без моего разрешения. Мне нужен список всех, кто был там сегодня и вчера, включая слуг, уборщиков, лакеев и тех, кто не должен был там находиться вовсе.

— Да, милорд.

Грегор бросил короткий взгляд на записку, потом на меня, потом на Морра, который в этот момент смотрел на него с таким выражением, словно лично одобрял наконец проявившуюся полезность всего происходящего.

На секунду во взгляде Грегора мелькнуло что-то вроде почти человеческого вопроса: почему кот опять здесь и почему он ведёт себя так, будто присутствует на совещании по собственной инициативе?

Потом дверь закрылась.

Дион снова посмотрел на записку.

— Это не шутка, — сказал он тихо. — И не попытка напугать просто так. Кто-то либо предупреждает тебя, либо считает, что уже достаточно близко, чтобы угрожать открыто.

— И в обоих вариантах это мне не нравится.

— Мне тоже.

Я поймала это слово сразу.

Не «это плохо для дома».

Не «это неудобно».

Не «это осложняет положение».

Мне. Личное. Пусть и сказанное почти невольно.

Он поднял взгляд и уже жёстче добавил:

— С этого момента ты не ходишь одна.

Я тихо усмехнулась.

— Я не спрашивала разрешения.

— А я не обсуждаю.

Теперь он стоял совсем близко. Так близко, что тепло от него ощущалось почти физически.

И, к моему раздражению, это снова работало — не как романтика, не как нежность, а как нечто куда более неудобное: ощущение, что, несмотря на весь наш конфликт, несмотря на ярость, недоверие, старые обиды и новые подозрения, в момент опасности он уже не отступает.

— Попробуешь запереть меня? — спросила я.

— Попробую сделать так, чтобы у того, кто решил оставить это в моём доме, не было второго шанса.

В его голосе не было красивых обещаний. Именно это и делало фразу опасной.

Я выдержала его взгляд.

— Тогда начинай, — сказала я тихо. — Потому что я не собираюсь сидеть и ждать, пока меня кто-нибудь решит предупредить более убедительным способом.

Он кивнул. Коротко.

И в этом коротком движении было больше союза, чем мне хотелось признавать.

А Морр, всё это время молчаливо наблюдавший за нами с дивана, смотрел на Диона с той странной, почти оскорбительной для человеческого достоинства снисходительностью, которая появлялась у него только тогда, когда он видел что-то дальше нас обоих.