Глава 15

Утро после бала не принесло ни раскаяния, ни неловкости, ни того сладкого женского ужаса, который, как любят уверять плохие романы, непременно должен накрывать героиню после сильной ссоры с мужчиной, если этот мужчина достаточно красив, мрачен и неприятно убедителен.

Нет.

Я проснулась с очень ясным, почти бодрящим ощущением: наконец-то.

Наконец-то мы с Дионом перестали делать вид, что между нами только вежливость, долг и тщательно отполированное молчание. Наконец-то он сказал что-то не через зубы, не через титулы, не через это своё извечное «миледи, позвольте уточнить», а прямо. Наконец-то я ответила ему так, как хотела, а не так, как было бы удобно дому, браку, прошлой Изель или вообще всему миру.

И если его это не устраивает, что ж, это уже приятный бонус.

Морр лежал у меня под боком, свернувшись в тяжёлое, тёплое, совершенно обнаглевшее кольцо и занимая столько пространства, будто кровать принадлежала ему по древнему кошачьему праву, а я была временным приложением для удобства сна.

Я открыла глаза, посмотрела на его чёрную спину и медленно провела пальцами по шерсти.

Он дёрнул ухом, но не проснулся.

Или делает вид, что тоже, в общем-то, очень в его характере.

— Доброе утро, Пушок, — пробормотала я.

Один зелёный глаз медленно открылся.

Не порть день с самого начала.

Тогда не притворяйся ковром, у тебя это плохо получается.

Он лениво перевернулся, вытянулся вдоль меня и боднул меня лбом в плечо с таким видом, будто это не он сейчас искал утреннюю ласку, а я обязана была оценить великое снисхождение.

Ты не выглядишь страдающей, заметил он.

А должна?

После бала, ссоры, кронпринца, мужа в состоянии красиво оформленного бешенства и общества, которое наверняка уже с утра переваривает твою новую версию? Люди обычно любят драму на голодный желудок.

Я хмыкнула и потянулась.

К счастью, я с утра предпочитаю чай, а не самоуничижение.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказала я, и голос мой прозвучал спокойно, почти лениво, чему я сама была даже рада.

Нора вошла с подносом, на котором стояли чайник, чашка, маленькая тарелка с горячими булочками и кувшин с водой. Её взгляд сначала скользнул по мне, потом по Морру, который так и лежал рядом со мной, не имея ни малейшего намерения делать вид, будто не ночевал в моей постели, как крайне привилегированное, наглое и абсолютно уверенное в себе существо.

Нора, к её чести, уже научилась не удивляться его близости ко мне так, как удивлялась вначале, но иногда в её лице всё же мелькало то особое, молчаливое недоумение, с каким люди смотрят на явление природы, которое повторяется слишком часто, чтобы продолжать считать его случайностью.

— Доброе утро, миледи, — сказала она, подходя ближе. — Вам подать завтрак сюда или вы спуститесь в столовую?

Я села, поправляя рукав ночной рубашки, и посмотрела на неё.

— В столовую. Раз уж мир сегодня не рухнул, грех не выйти к нему красиво.

Нора не удержалась от лёгкой улыбки.

— Милорд уже там.

— Разумеется, — сказала я и потянулась к чашке. — Он ведь не может упустить шанс позавтракать в атмосфере хорошо организованного напряжения.

Она отвела взгляд, но я всё равно заметила, как дрогнули её губы.

Пока Нора помогала мне одеваться, расчесывала волосы и подбирала платье — на этот раз светлое, спокойное, мягкого серо-зелёного оттенка, без балльной роскоши, но с тем самым аккуратным вкусом, который я всё увереннее считала своим, — я не спешила начинать разговор о вчерашнем. Не потому, что избегала. Просто не видела смысла перетирать эмоции, пока они ещё лежат на коже слишком свежо.

Но Нора, очевидно, тоже чувствовала перемену.

Не в платье.

Не в настроении.

В воздухе.

— Вы хорошо спали, миледи? — спросила она, затягивая шнуровку.

— Прекрасно, — ответила я.

Она на секунду замерла, потом осторожно продолжила.

— Бал… прошёл хорошо?

Я встретилась с ней взглядом в зеркале.

Умная девочка. Не спрашивает прямо.

Но уже знает, что спрашивать надо осторожно, потому что ответы в этом доме давно перестали быть простыми.

— Для кого как, — сказала я. — Но скучно не было.

Нора кивнула, принимая это как достаточную степень откровенности, и взялась за мои волосы.

Морр всё это время сидел на подоконнике, хвост медленно покачивался, зелёные глаза лениво следили за нами, и в какой-то момент он вдруг спрыгнул и мягко, с потрясающим кошачьим чувством момента, потерся боком о мою щиколотку.

Я машинально опустила руку, провела пальцами по его голове.

— Ты тоже идёшь? — тихо спросила я.

Я уже смирился, что на завтрак в этом доме подают еду и человеческую гордость. Такое нельзя пропускать.

Какой ты преданный.

Какой ты наблюдательный человек. Почти начинаю уважать.

К тому времени, как я спустилась в малую столовую, я уже знала: утро будет интересным.

И, честно говоря, это ожидание бодрило.

Дион сидел за столом у окна.

На нём был тёмный камзол, волосы убраны назад, перед ним стояла чашка с кофе, рядом лежала раскрытая папка с какими-то бумагами, но он явно не читал. Или, по крайней мере, не читал с того момента, как услышал шаги в коридоре. Когда я вошла, он поднял голову, и его взгляд сразу лёг на меня — не открыто, не вызывающе, но слишком внимательно.

Грегор стоял у стены, как воплощение выверенной служебной обречённости.

Нора, едва переступив порог, почти физически сжалась, словно заранее знала, что сейчас столовая станет местом, где даже воздух захочет уволиться.

Я подошла к столу.

— Милорд, — сказала я спокойно.

— Миледи, — ответил он.

Вот и всё.

Но этого хватило, чтобы Грегор мысленно перекрестился.

Я села напротив Диона.

Он не отвёл взгляда. И я тоже.

Слуга подал мне чай. Я поблагодарила. Морр, не спрашивая ни у кого разрешения, мягко запрыгнул на соседнее кресло и устроился там с таким видом, будто готов лично модерировать предстоящую семейную беседу.

Первые минуты прошли в почти безупречной тишине.

Чашки.

Серебро.

Лёгкий звон фарфора.

И то самое ощущение, когда два человека сидят друг напротив друга и оба прекрасно помнят, чем закончился их последний разговор, но никто не собирается первым делать вид, будто это уже прошло.

Дион заговорил первым.

Разумеется.

— Лорд Варден, — произнёс он, будто между прочим, отпивая кофе, — сегодня утром передал записку с пожеланием как-нибудь снова оказаться в вашем обществе. Полагаю, вчерашний вечер произвёл на него сильное впечатление.

Я медленно подняла взгляд от чашки.

— Как любезно с его стороны.

— Вы, кажется, не удивлены.

— А должна?

Он чуть склонил голову.

— Не знаю. Обычно женщины считают интерес мужчин поводом хотя бы для некоторой осторожности.

Я усмехнулась.

— Обычно мужья считают отсутствие собственного интереса поводом не удивляться, если женщина становится интересна кому-то другому.

Нора замерла у буфета. Грегор, кажется, перестал дышать.

Дион поставил чашку слишком аккуратно, и от этого его движение выглядело ещё опаснее.

— То есть теперь мы говорим об этом вот так? — спросил он негромко.

— А как ты предлагаешь? — ответила я, уже не пытаясь сгладить острые углы. — Делать вид, что ты возмущён исключительно из принципа? Не надо. Это утомительно.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с тем выражением, в котором холод уже не скрывал личное, а, наоборот, подчёркивал его.

— Ты действительно решила, что можешь вести себя как угодно, лишь потому что однажды я не дал тебе того внимания, которого ты добивалась?

— Нет, — сказала я, и голос мой был спокойным, почти равнодушным. — Я решила, что если мужу плевать на жену, удивляться чужому интересу как минимум поздно.

Тишина легла на стол тяжело, как камень.

Даже Морр, кажется, предпочёл не вставлять свои мысленные комментарии, а просто уютнее устроился в кресле и закрыл глаза с таким видом, будто присутствует на спектакле, за который сам бы заплатил.

— Лейрон не мальчик, — сказал Дион наконец. — Он не приходит просто «поболтать».

— Тогда я рада, что хотя бы кто-то в этом доме не тратит время зря.

Его взгляд потемнел.

— Ты делаешь это специально.

— Что именно? — я склонила голову, не скрывая насмешки. — Существую вне твоего сценария?

— Провоцируешь.

— А ты уверен, что это провокация, а не последствия твоего собственного безразличия?

Он резко выпрямился.

— Ну да, конечно, — сказал он, и в голосе его появилась та опасная, ровная жёсткость, которая всегда означала, что предел уже близко. — Я же не кронпринц Эйден.

Вот теперь даже Нора, стоявшая у окна, едва заметно вздрогнула.

Я посмотрела на него очень внимательно.

И очень спокойно.

— Наконец-то, — сказала я тихо. — Мы добрались до сути.

Он выдержал мой взгляд. Не отвёл.

— Тогда, может быть, ты всё же объяснишь, что было между вами вчера в зале?

— Может быть, нет, — ответила я. — Я не обязана разбирать перед тобой каждое своё ощущение, особенно если ты уже заранее решил, во что именно хочешь верить.

Его губы сжались.

— Удобно.

— Да, Дион, — сказала я, отставляя чашку. — Очень. Почти так же удобно, как годами смотреть на женщину как на ошибку, а потом внезапно вспоминать о браке, когда кто-то другой задержал на ней взгляд дольше, чем тебе нравится.

На этот раз он ничего не сказал сразу.

Просто смотрел.

И от этого напряжение стало таким плотным, что казалось, если сейчас кто-то уронит ложку, звук расколет комнату пополам.

Грегор медленно подошёл, чтобы предложить мне блюдо с фруктами, но я увидела в его движении ту выверенную осторожность человека, который искренне надеется пережить этот завтрак и не стать невольным свидетелем семейного убийства.

— Благодарю, — сказала я, вставая с кресла.

— Разумеется, миледи, — ответил он с той служебной сухостью, за которой уже едва не сквозило личное страдание.

— Сядьте, Грегор, — вдруг сказал Дион так резко, что и Нора, и я, и сам Грегор одновременно повернули к нему головы.

Грегор замер на месте.

— Милорд?

— Я не к вам, — холодно произнёс Дион, и только после этого я поняла, что говорил он мне. — Я сказал: сядь.

Ах вот как.

Тонкий. Очень тонкий переход к грубости.

Я посмотрела на него так, будто он только что предложил мне обсудить погоду с огнём в глазах.

— Нет, — сказала я мягко.

И вот это «нет» прозвучало гораздо сильнее, чем любой крик.

Потому что он ждал сопротивления.

Но не такого спокойного. Не такого простого. И уж точно не при свидетелях.

— Милорд, — вмешался Грегор ровно настолько, чтобы не дать обстановке окончательно превратиться в поле боя. — Возможно, леди Изель было бы приятнее позавтракать в галерее. Там сейчас особенно хороший свет.

Я перевела на него взгляд.

Вот.

Вот за что я, пожалуй, начинала уважать этого человека. Он не спасал нас, нет. Он спасал столовую. И делал это безупречно.

— Чудесная мысль, — сказала я. — Благодарю, Грегор. Вы как всегда проявляете поразительный такт.

Дион ничего не ответил.

Но в его молчании уже было слишком много того, что нельзя будет игнорировать дальше.

Я повернулась к Норе.

— Идём.

Морр спрыгнул с кресла и мягко пошёл рядом, будто и не сомневался ни секунды, что его место — за мной, а не в комнате с мужчиной, который с утра слишком сильно напоминает опасно красивую грозу.

Мы ушли.

И только когда дверь столовой закрылась за моей спиной, я позволила себе выдохнуть.

Не с облегчением. С раздражением.

Потому что этот разговор не закончился. Он просто сменил декорации.

Галерея встретила нас светом, запахом дерева и той чистой тишиной, которую я уже почти считала своей.

Нора помогла мне снять верхнюю накидку, поставила чай на маленький столик у стены и, прежде чем уйти, осторожно сказала:

— Миледи… если вам что-то понадобится, я буду рядом.

Я посмотрела на неё и кивнула.

— Спасибо, Нора.

Когда дверь закрылась, Морр мягко запрыгнул мне на колени так уверенно, будто это и было его природное место — поверх моего раздражения, поверх мыслей, поверх чужих требований. Я опустила руки ему на спину, и он тут же устроился плотнее, тёплый, тяжёлый, живой.

Ну?

Ну, закатила глаза я, глядя в окно. Твой любимый мужчина с утра снова решил, что мир вращается вокруг его неудобства.

Судя по тому, что я чувствовал даже из кресла, он уже почти уверен, что кронпринц — это личное оскорбление, посланное ему судьбой.

Я тихо фыркнула.

Почти так и есть.

Потом замолчала. На несколько секунд. Провела ладонью между его ушами.

Но я не могу сказать, что он совсем неправ в одном.

Морр открыл один глаз.

В том, что происходящее неудобно?

В том, что это нельзя больше откладывать. Ни покушение. Ни магию. Ни всё остальное.

Он не пошевелился.

Но я почувствовала, как он стал внимательнее.

Вчера в зале, я медленно выдохнула, подбирая слова. Это чувство не было случайным. И если магия откликается на танец, если тело ведёт себя так, будто знает больше, чем я, если кто-то уже пытался меня убить, а теперь ещё и кронпринц смотрит на меня так, будто мы оба что-то потеряли, то сидеть и делать вид, что меня интересует только цвет штор, уже как-то глупо.

Я бы сказал «наконец-то», лениво заметил Морр. Но это было бы невежливо.

Ты для этого слишком благороден, конечно.

Не преувеличивай. Это меня утомляет.

Я усмехнулась и поднялась, аккуратно пересаживая его с колен в кресло у окна.

Потом сделала несколько шагов в центр галереи.

Воздух здесь был чище.

Я медленно подняла руки, как делала уже не раз, позволяя телу найти ритм. Не танец даже — только начало движения, проверка, касание пространства.

И почти сразу почувствовала это.

Слабый отклик. Не вспышку. Не силу.

Просто странное, тонкое ощущение, будто зал прислушался. Будто воздух на секунду стал внимательнее к линии моей руки, к повороту плеча, к дыханию.

Я замерла.

— Снова, — сказала я тихо.

Морр уже был на ногах.

Да, ответил он.

Я опустила руки, медленно повернулась к нему.

И ты всё ещё не можешь сказать, что это.

Он выдержал паузу.

Я могу сказать, что это не случайность.

Невероятно полезно.

Я стараюсь не разрушить тебе жизнь слишком ранними ответами.

Какая трогательная забота.

Я повернулась к зеркалу. И только тогда заметила это. На раме, у самого угла, куда раньше не падал свет, была закреплена тонкая сложенная записка.

Не лежала. Не торчала на виду. Была вставлена так, чтобы заметить её можно было только под определённым углом, в определённое время, если подойти достаточно близко.

Я медленно шагнула вперёд, сняла её, развернула. На листке было всего несколько слов.

Если хочешь жить — не танцуй на виду.

Я перечитала.

Один раз.

Потом второй.

Бумага была тонкая, дорогая. Почерк — быстрый, резкий, явно нарочно изменённый.

За спиной мягко, почти бесшумно подошёл Морр.

Ну вот, сказал он. А ты ещё хотела пожить спокойно.

Я очень медленно сложила записку обратно.

— Нет, — сказала я, и голос мой прозвучал неожиданно ровно. — Теперь уже точно нет.

Я повернулась к нему.

Он сел, хвост обвился вокруг лап, зелёные глаза смотрели на меня слишком внимательно для обычного кота и слишком спокойно для того, кто не знает больше, чем говорит.

Всё, Морр, — произнесла я. — Хватит ждать, пока оно само как-нибудь разберётся. Мы займёмся этим.

— И чем именно? — лениво уточнил он уже вслух.

Я посмотрела на записку в своей руке.

Потом на зал.

Потом на него.

— Всем, — сказала я. — Магией. Покушением. Всем, что здесь происходит. Потому что, кажется, мир очень настойчиво пытается напомнить мне, что я живу не в красивой сказке, а в отлично оформленной проблеме.

Морр медленно моргнул.

— Вот теперь, — сказал он. — ты начинаешь мне по-настоящему нравиться.

Я улыбнулась.

Не весело.

Жёстко.

И впервые за долгое время не просто почувствовала, что у меня есть вопросы.

А поняла, что собираюсь найти на них ответы.