Глава 10

Две недели — это странный срок.

Недостаточно долгий, чтобы полностью перестать чувствовать себя чужой в чужом теле, но уже достаточно уверенный, чтобы начать раздражать окружающих не случайно, а системно, с чувством, толком и лёгким внутренним удовольствием.

Зал менялся медленно.

Не потому, что в замке не было рук или средств — их было более чем достаточно, — а потому, что я упорно отказывалась превращать галерею в ещё одну комнату «как положено». Я хотела, чтобы это место дышало, а не выглядело правильно, и, как выяснилось, для этого требовалось куда больше терпения, чем для любой истерики прежней Изель.

— Нет, — говорила я, стоя посреди помещения, пока двое слуг с выражением глубокой внутренней тоски держали в руках очередную тяжёлую резную скамью. — Это должно исчезнуть. Она прекрасна, я уверена, но здесь она выглядит как человек, который пришёл на танец в доспехах.

— Но миледи… — начинал один из них.

— Никаких «но». Если я ещё раз увижу в этом зале что-то, на чём можно удобно сидеть и обсуждать чужие ошибки, я решу, что вы меня не уважаете.

Грегор стоял у стены.

Как всегда.

Как неизменная часть интерьера, только с функцией внутреннего протокола.

Он слушал. Запоминал. Исполнял. И, судя по тонким изменениям в его взгляде, переживал собственную маленькую, очень тихую трагедию: его мир, где всё было логично, симметрично и проверено годами, медленно перестраивался под человека, который действовал не по привычке, а по ощущению.

— Пол лучше оставить, как есть, — сказал он однажды, когда я в очередной раз прошлась по залу босиком, проверяя поверхность.

— Вы сейчас говорите как человек, который никогда не скользил по нему, — ответила я, делая шаг, разворот, ещё шаг, и останавливаясь на месте. — Он цепляется. Я хочу, чтобы он держал, а не мешал.

— Это старое дерево, миледи. Его можно повредить.

— Его уже повредило время, Грегор. Я просто предлагаю сделать это с пользой.

Он замолчал.

И это было почти победой.

Морр, устроившийся на подоконнике, лениво следил за происходящим.

Я начинаю понимать, почему он страдает, заметил он.

Потому что я права?

Потому что ты права и не ведёшь себя как сумасшедшая. Это для него хуже.

Я хмыкнула и, не оборачиваясь, протянула руку. Морр спрыгнул почти сразу, мягко, бесшумно, и в следующую секунду уже оказался у меня на плече, как будто это было его законное место. Я едва заметно качнула головой, но не стала его сгонять.

Привычка.

Опасная, но уже почти родная.

Зеркала открыли на третий день.

Пыль с них смывали долго, тщательно, и когда ткань наконец сняли полностью, галерея изменилась сильнее, чем от любых перестановок. Пространство удвоилось. Свет стал глубже. Каждое движение отражалось и возвращалось обратно, заставляя чувствовать себя не просто внутри комнаты, а внутри чего-то живого.

Я стояла перед одним из зеркал, смотрела на отражение и думала о том, как странно выглядит человек, который одновременно знает, кто он, и не имеет ни малейшего представления, как оказался в этом теле.

— Миледи… — тихо сказала Нора, стоя чуть позади.

— Мм?

— Вы стали чаще улыбаться.

Я повернулась.

— Это хорошо или тревожно?

— Это… по-другому.

— Прекрасно. Я как раз стараюсь быть по-другому.

Нора улыбнулась.

Сначала осторожно, потом чуть увереннее.

Она тоже менялась. Не резко, не сразу, но с каждым днём в её голосе становилось меньше напряжения, меньше ожидания очередной вспышки прежней Изель и больше… доверия? Нет, пока рано для такого слова. Но уже что-то рядом.

Тарн за эти две недели стал частью моих утренних маршрутов.

Я приходила в сад почти каждый день, и он перестал удивляться моим вопросам, как я перестала удивляться его спокойствию. Мы говорили о растениях, о погоде, о том, какие цветы лучше держатся в закрытых помещениях, а какие умирают быстрее, чем люди от плохих решений.

— Вам нужен не просто зал, — сказал он однажды, когда я сидела на каменной скамье и перебирала ветку лаванды. — Вам нужно место, где вы не обязаны быть тем, кем вас считают.

Я посмотрела на него.

— Вы очень осторожно формулируете.

— Я просто наблюдаю.

— И что вы видите?

Он пожал плечами.

— Что вы не похожи на ту, кем вас все считают.

— Это опасное наблюдение, Тарн.

— Для вас или для них?

— Для всех.

Он кивнул, как будто это его устроило, и вернулся к работе. С ним было легко.

С Норой — уже почти спокойно.

С Грегором — весело, но только если не смотреть ему в глаза слишком долго.

С Дионом… было странно.

Он появлялся. Исчезал. Смотрел. Молчал. Иногда задавал вопросы, на которые, как мне казалось, не хотел слышать ответы. За весь этот месяц — почти месяц, если считать с момента падения — я ни разу не увидела от него ни одной вспышки эмоции, которую можно было бы назвать настоящей. Только контроль, анализ и растущее, почти физически ощутимое непонимание.

Я не устраивала сцен.

Не требовала внимания.

Не пыталась его задеть — по крайней мере, не специально.

И это, похоже, выводило его из равновесия куда сильнее, чем любая истерика.

Лейрон за это время появился ещё раз.

Снова по делам, снова к Диону, снова с той же лёгкой улыбкой, в которой всегда было чуть больше наблюдения, чем простого интереса. Мы пересеклись в одной из гостиных, и разговор вышел коротким, но… приятным.

— Я начинаю думать, что вы были скрытым талантом, который просто никто не удосужился вовремя рассмотреть, — сказал он, опираясь плечом о каминную полку.

— Или я просто стала менее утомительной, — ответила я.

— Это не взаимоисключающие вещи.

— Вы умеете поддерживать разговор, не переходя границ.

— Это называется профессиональной деформацией.

— Или хорошим воспитанием.

Он улыбнулся.

И ушёл, оставив после себя ощущение лёгкости, которое в этом доме встречалось реже, чем искренние признания.

Морр, разумеется, всё это комментировал.

Этот всё ещё интересен, заметил он.

Ты меня пугаешь своей последовательностью.

Я просто выбираю, кого не ненавидеть.

Планка у тебя, конечно, щедрая.

Магия…

Мы не говорили о ней каждый день.

Но и не забывали.

Тот всплеск в галерее остался в памяти слишком чётко, чтобы списать его на усталость или странную игру света. Иногда, когда я двигалась в зале, воздух будто бы становился плотнее, чуть внимательнее, как если бы пространство само прислушивалось к тому, что я делаю.

Я не пыталась это повторить.

Не потому, что не хотела, а потому, что интуитивно понимала: с этим нельзя играть без понимания.

— Мы разберёмся, — сказала я однажды вечером, сидя на полу у окна, пока Морр лежал у меня на коленях и лениво следил за движением ветвей за стеклом. — Но не сейчас.

Ты удивительно разумна для человека, который обычно действует быстрее, чем думает.

Спасибо. Это было почти похоже на комплимент.

Я стараюсь.

И, конечно, мысль о том, что Изель пытались убить, никуда не делась.

Она просто ушла в фон.

Как тихий, настойчивый шум, который слышен всегда, если прислушаться. Я ловила себя на том, что иногда автоматически отмечаю, кто входит в комнату, кто выходит, кто задерживает взгляд, кто старается не смотреть вовсе. Но пока у меня не было ни зацепок, ни желания превращать жизнь в постоянное ожидание удара из-за угла.

Я жила.

И, возможно, именно это было самым неожиданным.

К концу второй недели зал перестал быть «бывшей галереей».

Он стал моим.

Чистый пол, открытые зеркала, свет, который больше не казался чужим, воздух, который не застаивался, и пространство, в котором тело наконец переставало чувствовать себя гостем.

Я стояла в центре, медленно поднимаясь на полупальцы, и думала о том, как странно иногда складывается жизнь: ты загадываешь «магический мир и красивого мужчину», а получаешь всё это в комплекте с интригами, возможным убийцей, говорящим котом и необходимостью заново учиться дышать.

— Миледи.

Голос Диона раздался у двери. Я не обернулась сразу.

Сделала ещё одно движение, остановилась, опустилась на всю стопу и только потом повернулась.

Он стоял на пороге.

Как всегда — собранный, спокойный, слишком красивый, чтобы это было честно.

— Милорд.

— Зал выглядит… иначе, — сказал он.

— Это комплимент?

— Это факт.

— Тогда принимается.

Он прошёл внутрь, огляделся, задержал взгляд на зеркалах, на пустом пространстве, на мне.

— Я пришёл сообщить вам новость, — произнёс он.

— Надеюсь, она не связана с тем, что вы решили вернуть сюда мебель.

— Нет. К сожалению, ваши эксперименты с интерьером останутся в силе.

— Какое облегчение.

Он чуть склонил голову.

— Через три дня при дворе состоится бал. Представление кронпринца.

Я замерла. Ну конечно. Как же без этого.

— И?

— И, — продолжил Дион, — нам с вами, как супругам, надлежит присутствовать.

Я медленно выдохнула. Ну что ж. А вот теперь начинается настоящее веселье.

— Разумеется, милорд, — сказала я спокойно. — Не можем же мы пропустить возможность показать двору, что у вас всё под контролем.

Его взгляд на секунду задержался на мне.

— Я рад, что вы понимаете важность происходящего.

— Я понимаю, что это будет очень интересный вечер.

— В этом я не сомневаюсь.

Он развернулся к выходу, потом остановился.

— Подготовьтесь.

— Постараюсь не разочаровать.

Дверь закрылась. Я осталась одна в зале. Точнее, почти одна. Морр уже сидел на подоконнике, внимательно глядя на меня.

Бал, сказал он.

Бал, повторила я.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале. На зал. На пространство. На себя.

И впервые за всё время улыбнулась так, как улыбаются люди, которые не боятся предстоящего.

— Ну что ж, — тихо сказала я. — Посмотрим, что у вас тут за высшее общество.

Морр лениво прищурился.

Я уже сочувствую им.

— А я — нет.

И это, пожалуй, было самым честным из всего, что я могла сейчас сказать.