Глава 11

Подготовка к королевскому балу началась с платья.

Нет, не с обязанностей, не с этикета, не с того, что Нора с самого утра смотрела на меня так, будто пыталась решить, сколько именно духовных сил понадобится, чтобы провести госпожу через выбор наряда и при этом никого не убить.

И даже не с новости о том, что представление кронпринца — это, оказывается, не просто красивый вечер с музыкой и плохими улыбками, а мероприятие, где каждая складка платья, каждый поклон и каждая лишняя секунда молчания могут быть истолкованы как знак, намёк или начало очень дорогой катастрофы.

Нет.

Всё началось с того, что Нора открыла гардероб.

И я увидела коллекцию.

Если быть точнее — целый музей вычурности, амбиций и текстильной одержимости прежней Изель.

Платья там не висели. Они, кажется, ждали своего часа.

Тяжёлые, многослойные, с вышивкой, в которой, вероятно, можно было потеряться морально и физически, с таким количеством бусин, жемчуга, лент, прозрачных вставок и драгоценного блеска, что я невольно задумалась: а предыдущая хозяйка тела вообще приходила на балы или являлась туда как вооружённое нападение на чужое зрение?

— Боже, — пробормотала я, глядя на платье цвета насыщенной вишни с золотой вышивкой на лифе. — Это не наряд. Это крик о помощи, за который кто-то заплатил очень много денег.

Нора кашлянула, но я уже успела заметить, как дёрнулись уголки её губ.

— Вы… любили более заметные вещи, миледи.

— Я, — сказала я, повернувшись к ней, — очевидно, очень старалась, чтобы меня было видно даже с соседнего континента.

Нора опустила взгляд, но улыбка осталась.

За последние недели она вообще стала улыбаться рядом со мной чаще. Не из вежливости, а по-настоящему, и это, пожалуй, было одним из самых приятных доказательств того, что жизнь в этом замке постепенно перестаёт напоминать хождение по минному полю в шёлковых туфлях.

Морр лежал на кровати, вытянувшись на покрывале с тем мрачным достоинством, которое шло ему почти так же хорошо, как Диону идёт привычка раздражать одним существованием.

Это ужасно, лениво сообщил он, разглядывая очередное платье с таким количеством декоративных элементов, что оно уже напоминало парадный торт.

Спасибо. Я уже сама начала догадываться.

Нет, я не про платье. Я про то, что тебе это всё придётся примерять.

Я тихо фыркнула и снова обернулась к гардеробу.

— Нет, — сказала я уже увереннее, проходя мимо алого, сиреневого и одного особенно кошмарного, серебристого, в котором можно было не танцевать, а отражать свет вражеской армии. — Нора, если я выйду в зал в любом из этих платьев, то либо ослеплю половину двора, либо сама умру под тяжестью собственного образа. Мне нужно что-то другое.

— Какое? — спросила она.

Я задумалась.

В окно падал мягкий свет, за стеклом качались ветви, и почему-то именно в этот момент я ясно увидела это платье у себя в голове. Не буквально, конечно. Я не настолько прониклась местной магией, чтобы у меня уже начали случаться текстильные видения. Просто образ пришёл сразу и очень спокойно.

— Лёгкое, — сказала я. — Не кричащее. Не ледяное. Не такое, в котором женщина выглядит как фамильная драгоценность, выставленная на торги. Что-то… живое.

Нора слушала внимательно.

— Цвет?

Я повернулась к окну.

— Зелёный. Не яркий. Не ядовитый. Глубокий, лесной, но лёгкий. Чтобы ткань двигалась, а не шла в зал раньше меня.

Нора несколько секунд молчала.

Потом подошла к дальнему отделению гардероба, открыла его и, к моему искреннему восторгу, достала платье, которое я раньше не заметила.

Оно было почти невесомым.

Не тёмным, не светлым — сложного, глубокого зелёного оттенка, как листва в тени перед дождём. Лиф без чрезмерной отделки, тонкая работа по краю рукавов, струящаяся юбка, которая, казалось, будет двигаться от одного только вдоха. Никакого кричащего блеска, никакого «посмотрите на меня и ослепните», только тонкость, лёгкость и уверенность в том, что красивому не обязательно орать.

— Вот, — тихо сказала Нора. — Это заказывали для вас прошлой весной, но вы назвали его слишком скромным.

Я медленно провела ладонью по ткани.

— Конечно назвала. Потому что прошлой версии меня, как я понимаю, постоянно хотелось выиграть соревнование с люстрой.

Нора уже не пыталась скрыть улыбку.

— Примерите?

— Обязательно. И если оно окажется неудобным, я всё равно притворюсь, что в восторге, потому что после увиденного у меня уже нет моральных сил.

Платье село идеально.

Это, между прочим, отдельное преступление судьбы — попасть в чужое тело и обнаружить, что у него не только красивое лицо, но ещё и убийственно удачные пропорции. Когда Нора затянула шнуровку и отошла на шаг, я посмотрела в зеркало и впервые за всё это время увидела не Изель, наряженную по привычке двора, а себя — насколько вообще это было возможно в её отражении.

Зелёный делал кожу светлее, глаза глубже, волосы теплее. Платье не давило, не душило, не подавляло. Оно словно было сделано не для того, чтобы доказать что-то окружающим, а для того, чтобы женщина внутри него могла двигаться.

— Вот, — тихо сказала я. — Уже лучше.

— Украшения нужны, — заметила Нора.

— Да, но если ты сейчас принесёшь мне ожерелье размером с фамильную вину, я сбегу в сад и не вернусь.

Она тихо рассмеялась и подошла к шкатулке.

В итоге мы остановились на серьгах с тёмно-зелёными камнями в тон платью, тонком браслете и кольце — дорогих, безошибочно статусных, но не истеричных. Всё это говорило «я знаю, кто я», а не «пожалуйста, обратите на меня внимание, у меня тут кризис, золото и сложная вышивка».

Когда приготовления к образу наконец были закончены, я посмотрела на себя ещё раз и вдруг совершенно не к месту подумала о следующей проблеме.

Точнее, о той проблеме, которую нельзя было приколоть шпилькой или решить хорошим вкусом.

Танцы.

Я молча повернулась к Норе. Она сразу насторожилась.

— Что такое, миледи?

— Вопрос деликатный. Почти болезненный.

— Насколько?

— Настолько, что я сейчас, возможно, унижусь добровольно.

Нора моргнула.

— Я не уверена, что понимаю.

— Зато я понимаю слишком хорошо. На королевском балу ведь надо танцевать так, будто тебя в детстве не просто воспитывали, а дрессировали с любовью и под музыку?

— Ну… да.

— Прекрасно. Тогда у нас небольшая беда.

Нора несколько секунд смотрела на меня, а потом, к моему величайшему удовольствию, всё-таки догадалась.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, — перебила я, — что если меня прямо сейчас вывести в бальную залу и потребовать от меня станцевать как положено, я, возможно, не опозорюсь окончательно, но гарантий дать не могу.

Нора сжала губы, сдерживая смех.

— Тогда нужно, чтобы кто-то вам показал.

— Именно. И вот тут начинается самая прекрасная часть плана.

Я очень медленно улыбнулась.

— Позови Грегора.

Эффект превзошёл ожидания.

Нора сначала решила, что ослышалась. Потом, видимо, вспомнила, что за последние недели я уже передвинула мебель, присвоила старую галерею, притащила в спальню шиповник и приучила замок к тому, что кот теперь сопровождает меня почти как фамильная совесть. После этого просьба позвать Грегора, чтобы он учил меня танцевать, уже не казалась совершенно невозможной. Только очень, очень неправильной.

— Миледи… — осторожно начала она.

— Нет, послушай, — сказала я, уже чувствуя, как настроение поднимается от одной только перспективы. — Мне нужен человек, который знает, как всё должно быть. Который не уронит меня, не перепутает шаги и не превратит это в семейную драму с вашим милордом. А Грегор, судя по тому, как он даже ставит чашку на поднос, умеет двигаться так, будто его в детстве обучали не ходить, а соблюдать ритм.

Нора всё-таки прыснула.

— Вы правда хотите попросить его?

— Очень. И если у него дрогнет лицо, я, возможно, стану счастливейшим человеком этого дома.

Через четверть часа Грегор стоял в малой гостиной.

Комната была освобождена от лишнего, ковёр чуть сдвинут, стулья отодвинуты к стене, и вся ситуация уже сама по себе выглядела так, будто кто-то наверху решил лично проверить границы дворецкого терпения.

Грегор, впрочем, выглядел всё так же безукоризненно.

— Миледи, — сказал он.

— Грегор, — ответила я самым светлым тоном, на который вообще была способна. — У меня к вам просьба.

Вот здесь в его глазах появилось нечто вроде осторожности. Правильная реакция.

— Слушаю, миледи.

— Научите меня танцевать так, как полагается на королевском балу.

Он замер.

Не сильно. Не театрально. Не так, чтобы это увидел любой. Но я увидела.

О, я увидела это блаженное, драгоценное мгновение, когда в идеально выстроенной голове человека внезапно рухнула одна особенно важная внутренняя полка.

— Простите? — переспросил он с такой сдержанностью, что я чуть не растрогалась.

— После удара память, как вы знаете, ведёт себя временами лениво и неуважительно, — сказала я, сохраняя невинное выражение лица. — А я не хочу на балу поставить под угрозу честь дома, короны и ваш внутренний порядок. Поэтому мне нужен кто-то надёжный. И я, к огромному собственному удивлению, выбрала вас.

Нора, стоявшая у окна, отвернулась.

Ясно. Смеётся.

Морр, развалившийся в кресле, мысленно мурлыкал от восторга.

Если он сейчас согласится, я начну уважать его почти как человека.

Не торопись. Я хочу насладиться его страданием полностью.

Грегор молчал. Очень долго по его меркам.

Потом аккуратно произнёс:

— Миледи, возможно, было бы разумнее обратиться к милорду.

И вот именно тут, как по заказу судьбы, в дверях появился Дион. Нет, ну а как иначе. Я даже не удивилась.

Он остановился на пороге, оглядел комнату, меня, Нору, Морра в кресле и Грегора, который, очевидно, уже успел мысленно несколько раз подать в отставку и вернуться обратно из чувства долга.

— Я чему-то помешал? — спросил Дион.

— Напротив, — сказала я. — Вы пришли на самый интересный момент. Я только что попросила Грегора научить меня танцевать для бала.

Тишина в комнате стала почти осязаемой.

Если бы её можно было свернуть, Грегор наверняка убрал бы её в шкаф и сделал вид, что ничего не произошло.

Дион очень медленно перевёл взгляд на дворецкого.

Потом на меня.

И я увидела это.

Не ярость. Не раздражение. Даже не ревность, нет, до такого приятного абсурда мы пока ещё не дошли.

Просто абсолютно искреннее, очень редкое для Диона де Касселя состояние: у него на секунду действительно сломалась логика.

— Вы попросили… Грегора? — переспросил он.

— Да, — ответила я. — А что вас смущает? Он надёжен, знает правила, вряд ли уронит меня и, в отличие от некоторых, не будет выглядеть так, будто обучает меня танцам исключительно из чувства долга, обиды и плохо скрытого недоверия.

Нора закашлялась.

Морр уткнулся мордой в лапу.

Грегор стоял как человек, который по всем законам мироздания не должен был оказаться в центре такой сцены, но, к его глубокому сожалению, уже оказался.

Дион ещё несколько секунд молчал.

Потом, совершенно неожиданно, сказал:

— Продолжайте.

И остался.

О, прекрасно.

Теперь это стало ещё лучше.

— Ну что ж, — сказала я, поворачиваясь к Грегору. — Похоже, судьба решила добавить зрителей. Начнём?

Если до этого момента у Грегора ещё была надежда, что всё это недоразумение каким-то образом рассосётся само собой, то теперь она, видимо, ушла красиво и без прощальных писем.

Он подошёл ко мне.

Остановился на почтительном расстоянии.

— Миледи, на балу вам, вероятнее всего, понадобится выдержать два-три обязательных танца. Не более. Главное — осанка, ритм, шаг и своевременный поворот. Всё остальное — дело партнёра.

— То есть, по сути, женщина должна красиво выживать, пока мужчина делает вид, что всё под контролем?

— В некотором смысле, — сухо ответил он.

— Поразительно. Я уже чувствую, что создана для двора.

Он не отреагировал. Герой.

Грегор протянул руку.

— Если позволите.

Я вложила пальцы в его ладонь. Тёплая. Сухая. Уверенная.

Не мягкая, но удивительно аккуратная, как и всё в нём. Он встал напротив, положил вторую руку мне чуть выше талии — строго, без намёка на что-либо лишнее, и сказал:

— Расслабьте плечи. Вы слишком готовы к борьбе.

— Простите, это привычка.

— На балу её лучше скрыть.

— А можно не идти на бал?

— Уже нет.

Я услышала, как позади меня очень тихо выдохнул Дион.

О, это стоило того.

Мы начали двигаться.

Медленно. По счёту. Шаг, поворот, пауза. Грегор вёл безукоризненно. Не танцевал, конечно, не так, как человек получает удовольствие от музыки, а так, как исполняют долг с хорошей выправкой. Но в этом была своя красота: строгая, чёткая, почти военная.

— Нет, — сказал он через минуту. — Вы снова уходите в своё движение.

— Это очень страшное преступление?

— Это другое движение, миледи. Красивое, но не то.

— Надо же, я наконец встретила человека, способного сказать женщине «слишком красиво» и не умереть.

На этот раз его взгляд чуть заметно изменился.

Почти тепло.

Почти.

— Не спорю, это требует некоторой практики.

Я не выдержала и рассмеялась. Вот так просто. Легко. Без напряжения.

И именно в этот момент ошиблась на повороте, потеряла ритм и почти налетела на него. Грегор удержал меня быстро и надёжно, даже слишком естественно, будто подобные катастрофы входили в его утренний список обязанностей.

— Благодарю, — сказала я, выпрямляясь.

— Не за что, миледи. Пока вы падаете реже, чем при знакомстве с лестницами, я считаю это прогрессом.

Нора из окна издала странный звук. Я повернулась к ней.

— Ты это слышала?

Она уже даже не пыталась делать вид, что ничего смешного не происходит.

— Да, миледи.

— Грегор, — сказала я, глядя на него с искренним уважением. — Да вы, оказывается, опасный человек.

— У вас дурное влияние, — ответил он.

И вот тут я поняла: да, что-то сдвинулось. Немного. Совсем чуть-чуть. Но сдвинулось.

Между нами больше не было только сухой вежливости, внутреннего протокола и взаимного изучения. Появилось что-то ещё. Не дружба, конечно. Для этого мы оба были слишком осторожны и слишком хорошо понимали, где находимся. Но уже не только долг. Уже — узнавание.

Когда урок закончился, я была слегка раскрасневшаяся, довольная и совершенно уверенная, что переживу бал, никого не затоптав и не разрушив репутацию дома движением в сторону.

— Ну что ж, — сказала я, выдыхая. — Если я опозорюсь, то хотя бы не от недостатка подготовки.

— Если вы будете слушать счёт и не уходить в свои привычные повороты, всё пройдёт достойно, — ответил Грегор.

— Вы так верите в меня, что я почти готова прослезиться.

— Не стоит, миледи. Это испортит финальную укладку.

Я прижала ладонь к груди.

— Нора, я его обожаю.

— Осторожнее, миледи, — сухо заметил Дион с порога. — Грегор может не пережить такого признания.

Я обернулась. Он всё ещё стоял там. Всё это время.

И, судя по выражению его лица, до сих пор не до конца понимал, что именно только что произошло.

Я улыбнулась.

— Не волнуйтесь, милорд.

На это он ничего не ответил.

Но во взгляде его мелькнуло что-то очень близкое к обречённому осознанию: мир, в котором Изель де Кассель просит урок танцев у Грегора, смеётся с ним, благодарит его и не пытается ни на секунду превратить происходящее в спектакль для мужа, оказался для него куда менее удобным, чем прежний.

И, честно говоря, меня это совершенно устраивало.

Позже, когда Нора помогала мне переодеться, а Морр уже по-хозяйски лежал на кровати, я задумчиво смотрела на вечерний свет в окне и чувствовала внутри то самое редкое, тёплое, спокойное удовольствие, которое приходит после удачного дня.

— Ну? — спросила я, подходя к кровати.

Морр приоткрыл один глаз.

Грегор мне начинает нравиться. Это тревожный симптом.

— У него просто обнаружилась личность. Представляешь, какое открытие.

А у Диона, похоже, началась мигрень.

— Ничего, переживёт. Он сильный.

Я села рядом, и Морр тут же, не спрашивая разрешения, переполз мне на колени, устроился клубком и ткнулся лбом в ладонь.

Я машинально начала гладить его по спине.

Тёплый. Тяжёлый. Невыносимый. Почти родной.

— Через три дня бал, — сказала я тихо.

Через три дня ты официально выйдешь к двору в виде человека, которого никто не понимает, лениво отозвался он.

— И знаешь, что самое приятное?

Что?

— Мне это начинает нравиться.

Морр довольно прищурился.

Вот теперь ты точно вписываешься в этот мир.