Глава 9

После обеда я возвращалась к себе с тем редким, почти подозрительным чувством, которое обычно приходит к человеку только тогда, когда день идёт хорошо, а это уже само по себе выглядит как тонкая провокация со стороны судьбы.

Лейрон оказался интересным. Не опасно интересным, не «ах, новый мужчина в сложной жизни», избави боже, у меня и без того уже был один официальный источник напряжения с фамилией де Кассель. Но приятным в том смысле, в каком бывают приятны умные люди, не пытающиеся при каждом разговоре вскрыть тебе череп и проверить, не прячешь ли ты там тайный заговор. На фоне Диона это, конечно, делало его почти благотворительным явлением.

Морр всё ещё лежал у меня на руках, когда мы поднялись по лестнице. Не то чтобы я несла его по собственной воле. Скорее он сначала удобно улёгся у меня на коленях за столом, потом крайне естественно перенёс себя на мои руки, а теперь делал вид, будто так и было задумано с самого начала.

— Ты тяжёлый, — пробормотала я, толкая плечом дверь спальни.

Ты наблюдательна, лениво отозвался он. Эта мысль могла бы пригодиться тебе раньше.

Я закрыла дверь, прошла к креслу и опустилась в него, позволяя чёрному наглому комку устроиться поудобнее. Морр ткнулся лбом в сгиб моего локтя, пару раз повернулся, нашёл идеальное положение и замер, словно именно ради этого момента и существовал весь замок.

Я машинально провела ладонью по его спине.

Шерсть была тёплой. Гладкой. Почти успокаивающей. Странно, как быстро человек может привыкнуть к чему-то абсолютно ненормальному, если это ненормальное регулярно приходит, ложится рядом и мысленно язвит лучше большинства живых людей.

— Лейрон тебе понравился, — сказала я.

Он не скучный, ответил Морр. А это уже больше, чем можно сказать о половине двора.

— Щедро с твоей стороны.

Я стараюсь быть справедливым.

Я усмехнулась и закрыла глаза на секунду.

Нет, я не думала о Лейроне как о мужчине. Вообще нет. Я думала о нём как о человеке, который заметил перемены, не полез с выводами и при этом не был слепым. Это, в моём нынешнем положении, уже почти роскошь. Но куда сильнее во мне сидела другая мысль, более упрямая и, как водится, требующая немедленного воплощения.

Зал.

Я открыла глаза.

— Всё, — сказала я. — Хватит тянуть.

О нет. Что на этот раз?

— Галерея. Старая. Пойдём смотреть.

Морр приподнял голову, потом снова улёгся.

Я уже чувствую страдания Грегора где-то на расстоянии.

— И это, заметь, ещё даже не началось.

Нора нашлась в соседней комнате, где перебирала бельё с видом человека, который уже смирился с тем, что его госпожа теперь не только говорит странно, но и живёт по логике, от которой у нормального дома должны дрожать карнизы.

— Нора, — сказала я, — покажешь мне галерею?

Она моргнула, потом быстро кивнула.

— Сейчас, миледи?

— Если мы будем ждать подходящего момента, этот дом состарится ещё на пару поколений. Идём.

Восточное крыло оказалось тише основной части замка. Здесь было меньше людей, меньше шагов, меньше звуков живой жизни. Коридоры становились длиннее, свет — холоднее, и даже воздух пах иначе: пылью, деревом, камнем и чем-то почти музыкальным, будто в стенах действительно застряли старые вечера, разговоры, смех, шорох платьев и чей-то давно умолкший клавесин.

Дверь в галерею была высокой, двустворчатой, тёмное дерево покрывали тонкие серебряные линии. Когда Нора толкнула створку, она открылась неожиданно легко, словно помещение всё это время просто ждало, что кто-нибудь наконец вспомнит о его существовании.

Я вошла — и сразу остановилась.

Вот оно.

Высокие окна почти во всю стену, свет, лежащий на полу длинными чистыми прямоугольниками, старый блеск паркета под тонким слоем времени, вытянутое пространство, в котором воздух не давил, а наоборот, расправлял грудь. По стенам ещё висели светильники, в дальнем конце стоял закрытый полотном инструмент, у одной стены — несколько стульев и сложенные ширмы, в другой части — высокие зеркала, частично прикрытые тканью, запылённой, но целой.

Место спало.

И всё равно оставалось прекрасным.

Я медленно прошла вперёд, шаги отозвались мягким эхом, и это эхо сразу отдалось где-то внутри, слишком знакомо, слишком правильно. Пространство встретило меня так, как иногда встречает сцена — ещё пустая, ещё молчаливая, но уже обещающая, что если ты начнёшь двигаться, она ответит.

— Миледи? — осторожно позвала Нора.

— Тихо, — сказала я, не оборачиваясь. — Не потому, что я хочу драматический момент. Просто… здесь и без нас достаточно слов.

Она, к её чести, действительно замолчала.

Я дошла почти до середины галереи, развернулась лицом к окнам и просто постояла несколько секунд, позволяя телу почувствовать пол, расстояние, воздух, объём.

Потом поднялась на полупальцы.

Немного. Совсем немного.

Только чтобы проверить.

Плечи встали на место сами, спина вытянулась, подбородок чуть поднялся. Я сделала шаг, ещё один, мягкий поворот, короткое движение рукой — не танец даже, а привычку тела проверить новую комнату на предмет возможности быть в ней собой.

Да.

Можно.

Очень даже можно.

Я остановилась и медленно выдохнула.

— Мне нравится, — сказала я.

Нора огляделась с выражением человека, который всё ещё не понимает, как из фразы «мне нужен воздух» мы дошли до полузабытой музыкальной галереи.

— Вы хотите… использовать её, миледи?

— Хочу вернуть её к жизни. Это место слишком красивое, чтобы стоять мёртвым. И слишком просторное, чтобы пропадать зря.

Я подошла к зеркалам у стены, сдёрнула ткань с одного из них, и в ту же секунду на меня из высоких стеклянных глубин посмотрела Изель — уже не совсем она, но ещё не до конца я. Светлая юбка, собранные волосы, спокойное лицо, в котором сквозь чужую красоту всё явственнее проступало что-то моё. Контроль. Насмешка. Упрямство.

— Зеркала нужно открыть, — сказала я. — Все. Окна распахнуть. Стулья убрать. Пол натереть так, чтобы здесь можно было скользить, а не умирать от заноз. И никаких этих пыльных покрывал. От них ощущение, будто помещение само себя похоронило.

— Я передам, — сказала Нора.

— Нет. Передавать — это прекрасно, но бессмысленно без главного действующего лица.

Я повернулась к двери как раз в тот момент, когда там появился Грегор.

Ну конечно.

Кто же ещё. Не могла же я хотя бы раз за день успеть задумать что-нибудь без участия человека, которому, кажется, лично покровительствовал бог идеального порядка и внутреннего страдания.

Он вошёл, остановился, окинул взглядом галерею, меня, зеркала, сдвинутую ткань, распахнутое окно и выражение моего лица, которое, подозреваю, уже не обещало этому дому спокойной жизни.

— Миледи, — сказал он.

— Грегор. Вы невероятно своевременны. Я как раз собиралась сделать вашу жизнь насыщеннее.

Ни один мускул на его лице не дрогнул.

Это было почти нечестно.

— Вы хотите отдать распоряжения?

— Разумеется. И, что особенно приятно, все они разумны. Так что вам придётся страдать молча.

Я обвела рукой зал.

— Мне нужно, чтобы это помещение привели в порядок. Пол — отполировать. Зеркала — открыть и вымыть. Стулья и ширмы — убрать отсюда. Инструмент оставить, но снять покрывало, если он ещё жив. И распорядитесь, чтобы окна здесь открывали каждый день. Воздух не должен пахнуть запечатанным прошлым.

Грегор слушал.

Очень внимательно.

Как человек, который всё ещё надеется, что в любой момент услышит каприз, нелепость, истерику или хотя бы что-то, за что можно будет мысленно уцепиться и сказать себе: вот, вот она, прежняя госпожа, я так и знал.

Но я говорила о деле.

Спокойно.

Чётко.

И от этого, подозреваю, его внутренний мир переживал куда более тяжёлые времена.

— Для чего вам галерея, миледи? — спросил он.

— Для себя.

— Это не ответ.

— Напротив, это очень хороший ответ. Просто вам он не нравится.

Я прошла мимо него к окну, провела пальцами по холодной раме и повернулась обратно.

— В доме достаточно комнат, в которых можно вести вежливые беседы, ждать гостей, переживать семейные катастрофы и красиво сидеть. Я хочу одну, в которой можно дышать.

Грегор смотрел на меня долго.

Потом сухо произнёс:

— Разумеется.

— Вот и славно. Иногда я почти начинаю думать, что мы с вами сработаемся.

— Это было бы неожиданно, миледи.

— Для вас, возможно. Для меня — нет. Вы любите порядок, я — удобство. При разумном подходе это почти союз.

У него в глазах мелькнуло что-то вроде очень краткого, очень сдержанного недоумения. Будто сама мысль, что с ним можно разговаривать не как с мебелью и не как с врагом, а как с человеком, уже выходила за рамки привычного опыта с Изель.

И именно в этот момент в дверях появился Дион.

Разумеется.

Я уже почти начинала думать, что у нас с этим мужчиной какая-то особая магическая связь: стоит мне захотеть жить свободнее, передвинуть мебель, завести шиповник, открыть окна или присвоить себе заброшенный зал, как он немедленно материализуется поблизости с лицом человека, которому поступил внутренний донос.

Он остановился на пороге, скользнул взглядом по залу, по мне, по Грегору, по распахнутому окну, по открытому зеркалу и только потом произнёс:

— Я начинаю опасаться оставлять вас без присмотра даже на несколько часов.

— Боюсь, это запоздалая тревога, милорд. Ваш дом уже понёс эстетические потери.

Дион вошёл в галерею.

Морр, до этого лениво лежавший у дальней стены, словно тень с характером, подошёл ко мне и сел рядом, коснувшись боком моей юбки. Я машинально опустила ладонь ему на голову. Дион это, конечно же, заметил.

Он вообще замечал всё с какой-то почти профессиональной преданностью.

— И что это? — спросил он, оглядывая помещение.

— Галерея, — ответила я. — Прекрасная, большая, запущенная и незаслуженно забытая. Я решила исправить последнее.

— С какой целью?

— С практической.

— Вы начали говорить как человек, который что-то скрывает.

— А вы как человек, который обижается, когда ему не докладывают планы по обустройству пола.

Грегор всё ещё стоял у стены. Молчал. Но я почти физически чувствовала, как ему хочется исчезнуть, потому что оставаться между нами в такие моменты — всё равно что стоять между двумя красивыми, очень вежливыми и очень упрямыми ножами.

Дион посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Вы не были заинтересованы в галерее раньше.

— Возможно, раньше я была занята слишком многими бесполезными вещами.

— А теперь?

Я слегка пожала плечом.

— А теперь я хочу зал.

— Зал, — повторил он.

— Да. Пустой. Светлый. Без лишних глаз. Это допустимая роскошь для вашей жены или нужно подать прошение в трёх экземплярах?

Он подошёл ближе.

Не слишком. Ровно настолько, чтобы снова создать вокруг себя это напряжённое ощущение: пространство сузилось, воздух потяжелел, и всё вокруг почему-то стало гораздо более личным.

— Вы слишком резко меняетесь, Изель, — сказал он негромко. — И слишком последовательно для человека, которого всего лишь ударили по голове.

Я встретила его взгляд.

— А вас это тревожит потому, что вы не верите в перемены, или потому, что не можете ими управлять?

Вот теперь Грегор очень тихо вдохнул. Практически музыкально.

Я даже не обернулась, но внутренне была готова ему поаплодировать. Человек всё-таки живой. Надо же.

Дион не отвёл взгляда.

— Мне не нравится непонятное.

— Это взаимно, милорд. Но, к счастью, нам не обязательно должно нравиться одно и то же.

— Вы рассчитываете, что я просто позволю вам занять пустое крыло и не задавать вопросов?

— Я рассчитываю, что вы поймёте простую вещь: если мне нужно пространство, это не всегда имеет отношение к вам.

Тишина повисла быстро и ощутимо.

Даже слишком быстро.

Я почувствовала, как Морр прижался ко мне чуть плотнее, и машинально погладила его между ушами. Он не шевельнулся, только хвост медленно обвился вокруг моих щиколоток.

Дион это тоже заметил. Всё замечал.

— И всё же я хочу знать, зачем вам эта галерея, — произнёс он.

Я чуть склонила голову.

— Потому что мне здесь хорошо.

Он, кажется, ждал чего угодно, но не этого.

— Хорошо?

— Да. Представьте себе, некоторые места не вызывают у меня желания немедленно сбежать или что-нибудь переставить. Это редкая удача. Я хочу оставить её себе.

Он смотрел на меня так, будто в этой реплике было спрятано второе дно. А я, к его глубокому неудобству, ничего не прятала.

Просто хотела зал.

Просто хотела место, где можно дышать.

И, подозреваю, именно это бесило его сильнее всего: отсутствие привычной игры.

— Грегор, — сказал Дион, не сводя с меня глаз, — выполните распоряжения миледи.

— Да, милорд.

— Но не сегодня, — добавил он.

О. Я медленно подняла бровь.

— Вот как?

— Сначала я хочу осмотреть помещение сам.

— Боитесь, что я превращу старую галерею в логово разврата и неподобающей свободы?

— Я боюсь только вашей внезапной любви к неожиданным решениям.

— Какая жалость. А я уже почти решила, что вы начали беспокоиться о моём комфорте.

На этот раз уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Не льстите себе.

— Никогда. Для этого в доме и так достаточно зеркал.

Он ещё секунду смотрел на меня, потом кивнул Грегору и вышел.

Грегор поклонился — ровно, сухо, как всегда — и последовал за ним.

Мы остались в галерее втроём: я, Нора и Морр. И в наступившей тишине вдруг стало слышно, как где-то за окнами шуршит листва, как легко тянет сквозняком от распахнутой рамы и как у меня внутри поднимается тихое, очень упрямое удовольствие.

— Ну что ж, — сказала я, глядя на дверь. — Похоже, зал у нас всё-таки будет.

Нора подошла ближе.

— Вы думаете, милорд позволит?

Я повернулась к ней.

— Нора, у твоего милорда только что был отличный шанс запретить всё на месте. Он им не воспользовался. Это уже почти согласие.

— Или он хочет понять, что вы задумали.

— А вот это пусть остаётся его личной трагедией.

Морр мягко толкнулся головой мне в колено.

Ты довольна.

Очень.

Это заметно.

И мне не стыдно.

Я медленно обвела взглядом зал.

Пыльный свет. Высокие зеркала. Длинные полосы пола. Тишина, которая больше не казалась мёртвой. Место, ещё не моё — но уже почти.

И я вдруг совершенно ясно поняла: если уж жизнь решила закинуть меня в чужой мир, чужое тело и чужой брак, то я, по крайней мере, не собираюсь проживать всё это на цыпочках.