Вручение подарков — да и вся церемония открытия игр — прошло просто идеально. Мейв чувствовала себя в центре событий: все взгляды были устремлены на нее. Впрочем, это было вполне естественно для владелицы практически всего, что открывалось взору, — хотя внимание к ней, безусловно, усиливалось тем фактом, что она была женщиной и «сассенах» (или «утлин» — так, как она сама не раз слышала, ее называли местные).

Сначала она чувствовала себя самозванкой в своём тартане; хотя в её жилах, должно быть, текла шотландская кровь, раз она унаследовала два шотландских графства, она чувствовала себя полной чужачкой, ведь Кардифф находился далеко от Форт-Уильяма или Инвернесса — единственных населённых пунктов значительных размеров вблизи поместья Стратфултон.

Она вызывала такой интерес, что все взгляды были прикованы к ней. И, обретая всё большую уверенность, она почувствовала, что большинство из этих взглядов, устремлённых на неё, в целом одобрительны.

Каким-то образом Пудинг собрала впечатляющий набор подарков, которые не только были привлекательны на вид, но и имели практическое применение. Так, среди них были камни, красиво украшенные изображениями жизни в Хайленде и превращённые в пресс-папье. Были также подставки для книг, сделанные из подков, которые, к счастью, были расположены правильной стороной вверх — на удачу. Однако жемчужиной коллекции была изысканная деревянная резьба в виде беркута, сидящего на скалистом утесе; его блестящие глазки, по-видимому, были устремлены на добычу на лугах далеко внизу. Этот подарок был предназначен для координатора Игр — пожилого горца, который, казалось, говорил без рта: настолько густой была его белоснежная борода, колыхавшаяся в такт его голосу.

— Я начал ее делать несколько месяцев назад, — призналась Пудинг, — подумав, что она может пригодиться.

— Так ты знала?

— Ну, когда старый граф как бы сошел с ума, мисс графиня, я подумала: кто же займётся по-настоящему важными делами? Не то чтобы он когда-либо сам готовил подарки, но он поручал кому-нибудь сделать это за него, потому что миссис Мортон каждый год напоминала ему об этом и организовывала всё от его имени, когда он сам ничего не предпринимал. Но в этом году она казалась странно озабоченной.

«Значит, ты, моя дорогая малышка, взяла дело в свои руки и придумала всё сама?»

«Ну, я не хотела, чтобы традиция была нарушена, поэтому поспешила подготовить кое-что. Потом, когда вы приехали, я подумала, что вы, наверное, всё держите под контролем и мои подарки не понадобятся. А вчера вы рассказали мне о своей проблеме, и я подумала: „Да, я всё-таки могу помочь“».

«Пудинг на помощь», — рассмеялась Фи, но чуть позже Мэйв услышала, как она говорила Пудинг, что та отлично справилась с заданием и что «если ты когда-нибудь захочешь получить должность помощницы помощницы графини, ты будешь первой в очереди».

После того как церемония открытия завершилась, они провели несколько приятных часов: Фи знакомила Мэйв со всеми присутствующими арендаторами, а также с различными местными жителями. Фи, для такой хрупкой семнадцатилетней девушки, казалось, знала всех. Большинство людей прониклись к ней симпатией, не в силах скрыть улыбку, которую она вызывала у них, но некоторые отвернулись, хотя это означало отвернуться от новой графини.

«Клянусь, я никогда не запомню имена стольких людей», — сказала Мэйв в середине утра.

«Я чувствовала то же самое, когда поступила в школу-интернат», — ответила Фи, делая небольшую остановку в палатке с легкими закусками, — «там были просто рои девочек, все одинаково одетых. На самом деле, даже учителя выглядели одинаково в своих забавных академических шапочках. Однако уже через полсеместра я знала всех по имени и могла убегать при одном только виде особенно надоедливых учителей, которые могли оставить тебя после уроков за то, что у тебя сползли носки или ты бегала по коридору».

«Ты училась в интернате? Я не знала». На самом деле было многое, чего Мэйв не знала о Фи Гамильтон. И о миссис Гамильтон тоже, если на то пошло. Что касается загадочного мистера Гамильтона, о котором никто никогда не упоминал, разве что как о занятом человеке, часто уезжающем по делам.

«Ну, да, — вспомнила Фи, — я действительно там училась с одиннадцати до четырнадцати лет, а потом…»

«Да, Фи, а что было потом? Школа сгорела, потому что девочки курили в спортивном сарае?» Она прочитала книгу об этом в поезде, когда впервые ехала из родного Кардиффа в Оксфордшир, чтобы поступить на службу в полицию, которая только что открыла набор для женщин-полицейских. То была школа для мальчиков, но, по-видимому, девочки тоже вытворяли подобные шалости, не так ли?

«Нет, забавно, что ты об этом упомянула, но ничего такого захватывающего не было, несмотря на стишок, который мы все пели, когда семестр подходил к концу». Фи собралась с мыслями, а затем запела самым восхитительным голосом:

Разведите костёр, разведите костёр,

Положите учителей на верху,

Положите старост в середину,

И сожгите всю эту проклятую шайку.

«А вот ещё один — как же всё тогда сложилось?»

После короткой паузы она снова заговорила:

Ещё десять дней осталось

Ещё десять дней печали

Ещё десять дней в этой старой дыре

А завтра мы будем дома.

Больше никакой латыни, никакого французского

Больше никаких сидений на старой школьной скамейке

Последние две строчки прозвучали с восхитительным напевом, словно Мэйв слышала и представляла себе, как девочки отсчитывают дни до каникул и обретения свободы. Мэйв слышала рассказы о пансионе от Фредди Блайта, который также был наследником шотландского графского титула, но редко бывал в Шотландии из-за своей крепкой дружбы с Сесс Питт, жившей со своей матерью, миссис Робинсон, в Дарриби-Холле.

Мэйв была счастлива, работая сержантом в Дарриби. Но теперь она встряхнулась, осознав, что перед ней — новая жизнь, которую ей уготовила судьба; и она должна была извлечь из неё максимум пользы.

— Итак, что же случилось с твоей карьерой в интернате, Фи? — спросила Мэйв, когда песенный порыв, казалось, иссяк.

— О, ну, правда в том, что, э-э…

— Мне можно рассказать, дорогая. Мы же подруги, разве не так?

— Ну, понимаешь, папа больше не мог себе этого позволить, так что я вернулась домой и…

— И с тех пор в школу не ходила?

— Да, но я уже слишком взрослая для таких вещей, не думаешь, Мэйв?

— Полагаю, тебе теперь просто придётся самой пробивать себе дорогу в жизни. Я не представляю, как ты вернёшься в школу, Фи. К тому же, зачем тебе это? У тебя отличная работа с проживанием — ты помогаешь мне».

На самом деле Мэйв уже очень полагалась на Фи, хотя прошло всего три дня с начала её работы.

На Игры горцев приезжали все, кто что-то из себя представлял, и ещё много тех, кто не представлял. Мэйв, как самая популярная новая аристократка во всей Шотландии, переходила из рук одного знатного господина в руки другого: сначала её уводили на встречу с лордом Мак-Кем-то, а потом снова уводили, чтобы она предстала перед другим, с удивительно похожим именем. У большинства были бороды и густые усы; Мэйв представляла себе, что это защита от холода, поскольку слышала много комментариев о «завоевателях из южной части границы», приезжающих в хорошую погоду. К сожалению, в их головах уже укоренилось мнение, что она англичанка, и никакие попытки объяснить разницу между Англией и Уэльсом, казалось, не давали ни малейшего результата.

Она была «сассенахом», и на этом всё заканчивалось, хотя она гораздо больше предпочитала термин «утлин» и даже пыталась вставлять его в разговоры по мере того, как росла её уверенность, стремясь донести до собеседников, что на окраинах Британских островов живут люди похожего происхождения. Большинство людей, с которыми она встречалась, вскоре возвращались к фразам вроде: «Вы, англичане, если позволите так сказать, всегда… делаете то или это».

Это немного раздражало её, но такова уж жизнь. Похоже, они не осознавали, что кельтское население существует и за пределами Хибернии.

Тем не менее было интересно постепенно разобраться в их акцентах настолько, чтобы расспросить их о семьях, стараясь вспомнить, кого из них она уже опрашивала, и бормоча их имена про себя, чтобы запомнить их на следующий раз.

Теперь это был её мир, и ей нужно было извлечь из него максимум.

И тут в толпе она заметила фигуру, которую не особо хотела видеть. Её всегда озадачивало, как ей вообще удастся найти общий язык с миссис Мортон. И вот эта женщина широкими шагами направлялась к ней с другого конца поля.

Это была пожилая женщина, но такая, у которой нереализованные стремления отражались в самой походке.

И, несмотря на свой статус служанки, она, казалось, прокладывала себе путь сквозь толпу, а люди естественным образом отступали, чтобы освободить ей дорогу.

— А, вот вы где, леди Стратфултон, — раздался голос за её спиной. Она обернулась, чуть не сбив говорящую с ног.

— Миссис Гамильтон, как приятно вас видеть. Это могло стать двойной удачей: шансом избежать встречи с миссис Мортон, если ей удастся это устроить, и возможностью узнать побольше о семье Гамильтонов.

— Как дела у Фи? — спросила миссис Гамильтон. — «Вы уже хотите отправить её обратно?» Мэйв не могла понять, было ли это сказано из злобы или в шутку. Она скорее надеялась на последнее, так как не хотела думать плохо о матери своей новой подруги.

Хотя она и была подозреваемой номер один в её списке возможных убийц бедного мистера Макгрегора, с которым, как она сильно подозревала, Фи собиралась сбежать.

Её список подозреваемых, который, по сути, начинался и заканчивался миссис Гамильтон.

— Ну, я тебе всё расскажу об этой милой девочке, — ответила Мэйв, — но я ужасно хочу пить и с удовольствием загляну в единственную палатку, в которой я ещё не была.

«Я пойду впереди, хорошо, леди Стратфултон?» Еще одна длинноногая; казалось, в Хайленде женщины растут такими, чтобы вытягивать ноги и оставлять бедных «малышей» далеко позади.

Вооружившись по большой рюмке виски каждая — к которому у Мэйв начинал пробуждаться вкус, — она произнесла забавную словесную тираду о чудесах Фи Гамильтон, секретарши экстраординарной, включая её забавную привычку всегда находиться в саду, отметив, как гордость миссис Гамильтон заставляла её держаться прямо, хотя они сидели за старым деревянным столом, который опасно качался при малейшей нагрузке.

Затем Мэйв попыталась перевести разговор на старшее поколение Гамильтонов.

— Расскажите мне, миссис Гамильтон, что-нибудь об истории семьи Гамильтонов в Стратфултоне, если, конечно, вы не против.

— Мы стары, как горы, — сказала она с хриплым смехом, который заставил Мэйв решить узнать больше, несмотря на то, что миссис Гамильтон, казалось, была столь же решительно настроена обойти эту «гору» стороной, а не взбираться на её склон.

«Почему вы не одобряли мистера Макгрегора?» Мэйв не знала, откуда взялся этот вопрос. Она допила свой скотч и дала знак официанту, чтобы тот наполнил бокал заново.

«Почему бы вам не попробовать односолодовый виски из Стратфултона?» — сказала миссис Гамильтон, заставив Мэйв подумать, что это попытка уклониться от вопроса, который она даже не собиралась задавать.

«Да, было бы неплохо, учитывая, что эта винокурня принадлежит мне».

Затем миссис Гамильтон удивила её, ответив на вопрос, который она и не собиралась задавать. Она ответила прямо и исчерпывающе.

«Я действительно не одобряла мистера Макгрегора, потому что считала, что он плохо влияет на Фи. Все видели в нём святого, усердно работающего в школе, но я знала о его других занятиях, потому что…» И тут она замолчала, встала со стула и вышла из гостевой палатки, не оглянувшись и не попрощавшись. Она даже оставила нетронутый бокал односолодового виски «Стратфултон».

Почему? — задавалась вопросом Мэйв, покручивая виски в бокале, погрузившись в раздумья, и любуясь прекрасными оттенками напитка, образующего миниатюрные волны внутри бокала; разве это не предвещало надвигающейся бури? Очевидно, за этой смертью в классе скрывалось гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. И как «командировки» мистера Гамильтона вписывались в то объяснение, которое ей отказывались дать по какой-то причине, которую она просто не могла понять.

Почему она не одобряла мистера Макгрегора? Возможно, узнать это было бы первым шагом к разгадке тайны.

Но раз ни один из Гамильтонов не был готов говорить, как, черт возьми, она могла надеяться когда-нибудь это выяснить?