— Иди ко мне. — Я обнял девушку и прижал к себе.
— Подожди. — Она мягко отстранилась, отбросила простыню, не стесняясь своей наготы, встала и, взяв с тумбочки планшет, снова забралась с ногами на кровать. Положила мне голову на плечо и сказала:
— Почитай. Здесь полное досье на Абу Рейхана. Тебе будет интересно.
Я почти с ненавистью посмотрел на гаджет. Сейчас мне больше всего хотелось совсем другого. Я рассеянно блуждал взглядом по ее загорелому обнаженному телу, едва прикрытому краешком простыни, гладил округлые колени, медленно поднимаясь все выше, к заветному рыжему треугольнику.
— Артем, перестань. — Она быстрым движением убрала мою руку и натянула простыню до самого подбородка, по привычке заправила прядь непослушных волос за ухо и внимательно посмотрела на меня:
— Не хочешь читать?
Я отчаянно помотал головой.
— Почему? Настроения нет?
— Дождусь аудиоверсию, — пошутил я. — Расскажи мне лучше про свою русскую прабабушку.
— Ну что тут рассказывать. Моя прабабушка была из старинного дворянского рода. В 1916 году окончила Смольный институт. И в том же году вышла замуж за блестящего офицера царской армии. Он был пограничник, служил на китайской границе. А потом в России случилась революция, и прабабушка вместе с мужем убежала от большевиков в Харбин.
— А какого она была года рождения?
— 1898-го, а что?
— Так, ничего, просто интересно. Мы ведь, по сути, ничего друг о друге не знаем.
— Скажи, а ты женат? — вдруг спросила она каким-то тихим надломленным голосом и внимательно посмотрела мне прямо в глаза.
— Не знаю, — пожал я плечами. — Теперь, наверное, уже нет.
— Как это? — удивившись, тихим голосом спросила она.
— Очень просто. Поверь, так бывает.
— А ты?
— Что я?
— У тебя есть кто-нибудь?
— Сейчас нет, — грустно ответила она и надолго замолчала, о чем-то задумавшись. Потом вдруг встрепенулась, передернула плечами, как будто отгоняя наваждение, и вдруг выпалила: — Варава, будь мужчиной. Ответь мне прямо, только честно, ты не свободен?
— Увы, — проговорил я грустным голосом, которому, без сомнения, могли позавидовать трагики всех времен и народов, и для убедительности картинно развел руками, но, видя, как сразу потух у Маруси взгляд, понял, что немного переборщил, и постарался, как мог, исправить ситуацию: — Ты дьявольски догадлива. Я не свободен. А все потому, что последние дни, начиная с самого нашего знакомства на борту самолета в Шереметьево, думаю только о тебе.
— Придурок! — взвилась она на кровати и вдруг прыгнула на меня, как дикая пантера, повалила на подушки и стала неистово целовать.
— Не смей со мной так шутить! Я люблю тебя, черт подери, ты что, еще до сих пор не понял?
— Да как же тебя понять, если ты ничего не говоришь? — попробовал я отшутиться репликой Ивана Грозного из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию». Но из этого ничего не вышло. Маруся не поняла моего юмора, и это неудивительно, скорее всего, она просто не видела этот кинофильм.
Задыхаясь, она вдруг схватила меня за плечи и начала яростно трясти, без конца повторяя:
— Ты не понимаешь! Ты не понимаешь! Ты не понимаешь!
Так продолжалось несколько минут, показавшихся мне бесконечными. Я не сопротивлялся, позволяя ей по максимуму выпустить пар. Вдруг ее хватка ослабла, она отпустила меня, в изнеможении упала мне на грудь и разрыдалась. Я нежно обнял ее, зарылся лицом в ее мягкие, золотистые, пахнущие солнцем и морем волосы и еле слышно прошептал:
— Я тоже люблю тебя. Не знаю, как буду жить, если… Слышишь? Слышишь меня? — И запоздало понял, что и это я сказал зря. Видно, сегодня не мой день. Постоянно говорю и шучу невпопад.
Она резко подняла на меня припухшее заплаканное лицо:
— Говоришь, не знаешь, как будешь жить? — с вызовом бросила она мне в лицо, сверля совершенно безумным взглядом. — А я знаю! Знаю, что сразу, понимаешь, сразу умру, если с тобой что-нибудь случится! Ты меня понимаешь? Я теперь просто не смогу жить без тебя!
Это была уже истерика на почве серьезного нервного срыва. Я хорошо знал еще по Афганистану, что такое бывает. Там это часто случалось даже с очень опытными бойцами, которые прошли не одну войну. А ей всего за несколько последних дней выпало чересчур много серьезных испытаний. Слишком много рядом с ней умирало людей. Я знал, что сейчас самое лучшее для нее средство — это…
Я медленно провел рукой по ее припухшему от слез, но все равно такому прекрасному лицу, обнял за вздрагивающие плечи и осторожно уложил на кровать. Она отвернулась к стене, прижала колени к груди, обхватила их руками и затихла. Я медленно встал, подошел к бару и налил два полных бокала виски.
— Маруся, милая, нам обоим нужно успокоиться и прийти в себя. Повернись, пожалуйста.
Она вздрогнула от моего голоса, поднялась и села на кровати, опустив ноги на пол. Молча, не возражая и не сопротивляясь, взяла у меня из рук бокал и молча медленно выпила. Выпила как воду, наверное, даже не почувствовав вкуса. Протянула мне пустой бокал, легла и, опять отвернувшись к стене, замерла.
Я вышел на балкон, закурил и, глядя на огни раскинувшегося подо мной древнего города, откровенно залюбовался ночным Каиром. Он, словно ожившая восточная сказка, расстилался до самого горизонта. Внизу, среди нагромождения домов, бурлила ночная жизнь, и тысячи огней мерцали в темноте. Темно-синее, почти черное небо, насколько хватало глаз, было густо усыпано яркими звездами, а вдали угадывались силуэты величественных пирамид, ярко подсвеченные мощными прожекторами. Где-то недалеко вдруг послышалась негромкая арабская мелодия, успокаивая и настраивая на романтический лад. Я еще раз глубоко вдохнул теплый и влажный воздух, залпом выпил виски и, раздавив сигарету в пепельнице, вернулся в спальню.
— Ты был прав, когда сказал, что Абу Рейхан совсем не похож на араба. По нашим предположениям, Абу Рейхан — родной сын гауптштурмфюрера СС Гельмута Вольфа, который после войны бежал на Ближний Восток. Во время Второй мировой он руководил одной из самых жестоких нацистских «айнзацгрупп», занимающихся массовым истреблением на оккупированных территориях так называемых расово неполноценных. В первую очередь евреев и поляков. Самое удивительное то, что командирами карателей были в основном выходцы из высших немецких слоев общества, имели по нескольку университетских дипломов, а Эрнст Шимановски, не поверишь, до войны был пастором. На Нюрнбергском процессе один из обвинителей даже пошутил, что одновременно столько образованных представителей элиты не встретишь даже в государственной библиотеке Берлина. Сначала Гельмут Вольф осел в Дамаске, потом перебрался в Каир. Долгое время жил под голландским именем Ван Хассель. Работал в Каире таксистом. Потом пропал. Нам удалось выяснить, что он сделал пластическую операцию. Мы нашли хирурга, который помогал бежавшим нацистам менять внешность. Но поздно. К тому времени Гельмут Вольф уже умер.
— Но ведь сейчас вроде как не проблема установить родство? — спросил я.
— Верно. Проблема в другом. Нам так и не удалось установить место его захоронения. Так что, даже если удастся получить биоматериал для проведения анализа ДНК, его просто не с чем будет сравнивать.
— Все равно непонятно, — я приподнялся на локте, — как они могли так спокойно бежать из окруженного Берлина?
— Эвакуация из Германии бывших высокопоставленных нацистов осуществлялась по так называемым «крысиным тропам».
— «Крысиным тропам»? — переспросил я.
— Так спецслужбы США называли маршруты, по которым тысячам нацистов, преимущественно членам СС, удалось беспрепятственно перебраться в Южную Америку, в основном в Аргентину. Кстати, это название появилось с легкой руки американских военных. Но часть нацистов, по нашим сведениям где-то около двухсот человек, перебрались на Ближний Восток. До мая 1945 года СС и гестапо успели проложить достаточно много подобных маршрутов. Большинство из них пролегало через резиденцию самого папы римского. Эвакуацию по этим тайным коридорам обеспечивала организация ветеранов СС, более известная сейчас по аббревиатуре ODESSA. Это была организация, которая по уровню своего фанатизма, засекреченности, зловещей символики и жестоким ритуалам напоминала монашеские ордена Средневековья и одержимые сатанизмом масонские ложи одновременно. Работала данная схема следующим образом. Главное — нужно было добраться до Италии, что, учитывая огромный и почти не контролируемый поток беженцев, в то время не составляло особого труда. Там нацисты связывались с рядом влиятельных епископов ордена францисканцев[41]. Их штаб-квартира находилась в Ватикане, прямо в монастыре Святого Иеронима на улице Виа Томачелли. Там им давали новые имена, и уже на них оформлялись необходимые бумаги. Предъявив эти документы, нацисты без всякого труда получали уже вполне легальный, так называемый паспорт перемещенного лица, выдаваемый Международным комитетом Красного Креста. И уже этот документ давал право его обладателю на беспрепятственный выезд из страны. Оставалось только поставить визу, и путь для бегства по «крысиной тропе» был открыт.
— Но ведь военных преступников активно искали в то время по всей Европе и мы, и союзники.
— И очень многих находили, — согласилась Маруся. — Но из-за огромного количества беженцев и недостатка сотрудников Международного Красного Креста просто физически не могли тщательно проверять всех обратившихся. Да и не доверять рекомендациям влиятельнейшего в то время ордена францисканцев вроде бы тоже оснований не было. После весьма поверхностной проверки, а чаще и вообще без таковой, военным преступникам быстро готовили полный пакет новых документов и через порт Генуи беспрепятственно вывозили из страны.
— Непонятно только, почему союзники сами не проводили проверку перемещенных лиц?
— Сейчас сложно ответить на этот вопрос. Дело прошлое. Но весной 1945 года нескольким агентам американской разведки удалось тайно проникнуть на территорию некоторых монастырей и в том числе монастыря святого Иеронима, где ими были засняты на фотопленку нескольких высокопоставленных членов СС. И в том числе гауптштурмфюрера СС Гельмута Вольфа. Все они перемещались по территории монастыря исключительно в монашеских платьях. И тот факт, что переодетые нацисты ездили по городу на машинах с дипломатическими номерами Ватикана, говорит сам за себя. Сомнительно, чтобы папа римский Пий XII не знал об этом. Таким же путем в Аргентину бежали оберштурмбаннфюрер СС Адольф Эйхман, возглавлявший в Третьем рейхе отдел IV D 4, а потом IV B 4, «Отдел Эйхмана», или «Еврейский отдел» Главного управления имперской безопасности.
— Да, я знаю. Если не ошибаюсь, операция «Финал»? «Моссаду» удалось задержать его прямо на улице в Буэнос-Айресе и тайно вывезти из Аргентины в Израиль. Потом у вас на родине он был казнен.
— Да, по приговору израильского суда Адольф Эйхман был казнен через повешение, — отчеканила Маруся, и глаза ее недобро блеснули.
— Кстати, давно хотел спросить тебя, а почему вы не подключите к розыску Абу Рейхана Интерпол?
— Интерпол давно подключен, куда без него. И Blue Notice[42] на Рейхана тоже давно, если не ошибаюсь, уж лет шесть как выставлено. Не знаю, поймешь ты или нет, но Рейхан — наша цель, а вернее моя. И взять я должна его первой.
— Почему?
— Понимаешь, — Маруся на мгновение задумалась, — какая здесь петрушка, как говорят русские, страной-инициатором «Синего уведомления» Интерпола выступает Германия. А это значит, что если его найдет Интерпол, то сразу экстрадирует задержанного в Германию. А ты прекрасно знаешь, как там относятся к бывшим эсэсовцам и их детям. Кроме того, у немецкой полиции на него ничего нет. Кроме обвинения в совершенном еще шесть лет назад изнасиловании. Но Абу уже давно устранил и свидетелей, и саму потерпевшую. В один прекрасный день они просто бесследно исчезли, и все.
— Подожди, это что же получается, что его участие в организации террористических актов еще не доказано?
— Официально он действительно ни разу не взял на себя ответственность за все эти теракты. И его причастность к деятельности террористической организации «Вилаят Синай» до сих пор не доказана. Так что, попадись он в руки Интерпола, в Германии у него скорее всего будут все шансы вообще избежать наказания и выйти из зала суда не в наручниках, а свободным и законопослушным гражданином.
— И тем не менее, я так подозреваю, Абу Рейхану вы уже уготовили ту же участь, что и Адольфу Эйхману? Не рано ли вздергивать его на рею? Не имея железных доказательств его вины?
— Железные доказательства будут. Главное — его задержать, а потом уже колоть[43] на косвенных. Сейчас накоплен огромный фактический материал, показания сотен свидетелей, оперативная информация о его передвижениях и связях. Так что с доказательной базой проблем не будет. Это дело времени и техники.
— Почему тогда вы не передадите эти материалы Германии?
— Германии? — прищурилась Маруся. — С ее-то либеральными законами и зашкаливающей по всем меркам толерантностью? Нет уж, судить его будут только в Израиле.
— Ты меня, конечно, прости, но иногда ваш «Моссад» напоминает мне просто кучку линчевателей.
— Не передергивай. Если ты имеешь в виду Адольфа Эйхмана, то, повторюсь, он был казнен по решению израильского суда. И суд Линча[44] здесь абсолютно ни при чем.
— Уж не рассчитываешь ли ты, что Абу добровольно даст признательные показания?
— Все может быть. С фанатиками такое бывает сплошь и рядом. Им часто хочется покрасоваться перед всем миром.
— Что-то не похож он на фанатичного экстремиста. Для радикалов обычно важен не реальный результат, а сам факт его непримиримости и связанного с ней упорного стремления к своей цели. Твой Рейхан из другого теста. У него есть цель и притом реальная, осязаемая… И ты знаешь это не хуже меня.
— А я смотрю, ты как будто жалеешь его? Или мне показалось? — спросила Маруся, и голос ее дрогнул. — Пусть он не нацист, но на его совести тоже сотни погибших ни в чем не повинных людей.
— Не говори ерунды. Никого я не жалею. Наоборот, я убежден, что казнь через повешение не искупит даже малую долю того, что он натворил. А знаешь что? — Я внимательно посмотрел на Марусю. — Пойдем прогуляемся. Сто лет просто так не гулял по Старому Каиру.
Мы вышли из отеля. Закат уже окрасил горизонт в какой-то совершенно нереальный, призрачный багрово-малиновый цвет. Вечерний терпкий воздух все еще оставался теплым и влажным. Обнявшись, мы не спеша спускались по узенькой улочке, мощенной стертой за много веков темной брусчаткой, мимо старых каменных домов, прилепившихся друг к другу словно соты гигантского пчелиного улья. Высокие старинные резные филенчатые двери притягивали взгляд позеленевшими медными ручками самых причудливых форм и напоминали средневековые крепостные ворота. Вдруг дома расступились, и мы оказались на залитой светом неоновых ламп площади, посреди которой расположился под навесом из пестрой ткани уютный ресторан, украшенный яркими гирляндами, сотканными из больших золотых шаров. Вокруг теснились многочисленные торговые лавочки, заставленные большими холщовыми мешками с ароматными специями и заваленные рулонами тканей с традиционными арабскими орнаментами. Мы медленно прошли между ними, потом незаметно для себя свернули в сторону и оказались среди торговых рядов с магазинчиками, светящиеся витрины которых были заставлены традиционными египетскими сувенирами. Воздух был до предела насыщен пряными ароматами кардамона, корицы, орегано и куркумы. Запах свежесваренного кофе, смешиваясь с благоуханием специй, щекотал ноздри и кружил голову. Мы брели по этому старому волшебному городу молча, взявшись за руки, и каждый думал о своем. Не знаю, о чем мечтала в тот момент Маруся, а вот я, в который раз мучительно думал, по какой причине она до сих пор так и не сказала мне всей правды. А между тем время для серьезного разговора давно настало. Чтобы двигаться дальше, нужно было поделиться друг с другом полной, а главное, достоверной информацией. Странно, что Маруся этого не понимала…
— Посидим? — встав на цыпочки и на ухо шепотом спросила Маруся, увлекая меня к крайнему столику маленькой кофейни, устроенной прямо на улице под открытым небом.
— Два холодного каркаде с сахаром, — сделал я заказ неслышно подошедшему официанту.
— А мне — капучино. И принесите, пожалуйста, тростниковый сахар, — добавила Маруся.
— Тогда два капучино и пепельницу, — поправился я.
— Маруся, — спросил я, когда официант принес заказ, бережно поставил на стеклянный столик и удалился, — ответь мне на один вопрос — вы вместе со своим «Моссадом» еще долго собираетесь водить меня за нос?
На несколько минут повисло молчание. Маруся положила руки на стол, сцепив их в замок, и стала пристально сверлить меня взглядом.
— Не понимаю, о чем ты? — наконец переспросила девушка сразу ставшим ледяным тоном.
— Я, собственно, о том, что хватит делать из меня дурака. Этот араб ведь не основная ваша цель? Верно?
— Прости, опять не поняла.
— Ваши агенты уже обыскали самолет? Они что-нибудь там нашли? Мне нужно это знать. Только так ты сможешь убедить меня, что этот араб для вас не просто прикрытие или приятный бонус в виде продвижения по служебной лестнице. Скажи мне честно: ты точно не преследуешь свои личные цели?
— Хватит сыпать своими дурацкими вопросами. Ты уже и так меня запутал. Свалил все в одну кучу. Не понимаю, как связаны Рейхан и какой-то самолет. И если ты считаешь…
— О том, что я считаю, скажу позже. Но сначала хочу услышать четкий ответ на поставленный вопрос, — оборвал я ее. — Только не нужно делать вид, что ты ничего не знала про самолет, который приземлился в Шарме, доставив на курорт почти полторы сотни мертвецов, — усмехнулся я. — Там, на немецком аэродроме, ты сильно прокололась. Я прекрасно слышал, как ты спрашивала у тех девчонок-заложниц про пассажирский самолет, который приземлился и, простояв чуть больше часа, улетел. Почему ты об этом умолчала? И о том, что сутки назад там фиксировалась активность сим-карты одного из заложников, я тебе не говорил. И о том, как именно убили моего друга около Тирана, ты тоже знала… Значит что? Правильно. Ты изначально была в курсе всего происходящего. Откуда? Если не хочешь, не отвечай. Здесь даже младенцу понятно, что дело не чисто. Думай, что хочешь, но, если ты немедленно не объяснишься, — я выхожу из игры.
— Браво, — захлопала Маруся в ладоши. — Надо же, у нашего отважного капитана Варавы прорезались зубки! Хорошо. Вставай и пошли.
— Далеко ты собралась?
— Сейчас увидишь, — огляделась по сторонам и решительно взяла меня за руку. — Вон туда, — кивнула она на темный проулок, уходивший в сторону от шумной площади.
Мы шли довольно долго, пока наконец Маруся не остановилась у входа в недостроенный и, судя по всему, давно заброшенный отель. Осмотрелась и решительно направилась внутрь. Я вошел следом, уже догадываясь, что будет дальше. Сколько живу, столько и не перестаю удивляться, насколько женщины становятся предсказуемы, стоит только немного прижать их к стенке. Маруся не стала исключением из правил и, повернувшись ко мне, выдала:
— Значит, моему мальчику не нравится, когда его водят за нос? Ну хорошо. Я уже говорила, что вчера была в штаб-квартире «Моссадд» и встречалась с нашим шефом, курирующим Ближний Восток, — нехотя проговорила девушка, теребя верхнюю пуговку сарафана.
— И что, есть новости? — усмехнулся я.
— Пока никаких. Хотя «Моссад» и задействовал здесь, в Каире, все свои ресурсы. Абу снова словно сквозь землю провалился. Как только будет информация, нам дадут знать.
— А ты так и будешь сидеть и ждать?
— Да, только не я, а мы. Нас решено задействовать только на финальном этапе операции.
— Нас?
— Совершенно верно, именно нас. Я не оговорилась. Я попросила шефа подключить господина Вараву, то есть тебя, к операции «Арабеска». Подожди, — она предупреждающе подняла руку, видя, что я хочу что-то сказать, — не перебивай и потрудись выслушать до конца. Сразу хочу сказать — вербовать тебя никто не собирается. Во всяком случае пока.
— И на том спасибо. Успокоила.
— Будет разовая акция, и все. На этот счет можешь не беспокоиться.
— Я абсолютно спокоен. Остается только надеяться, что, когда все закончится, вы не вывезете меня в Израиль и не приладите на виселицу, как иностранного шпиона.
— Дурак! — фыркнула Маруся.
— Тогда ответь откровенно, зачем я вам. У вас катастрофическая нехватка кадров?
— Нет. Здесь чистый расчет. У тебя настоящие документы российского дипломатического сотрудника. В Египте для работы под прикрытием лучше не придумаешь. Всем известно, как хорошо относятся местные чиновники к русским. Если еще прибавить твои обширные связи в Шарм-эш-Шейхе и Хургаде, на выходе получается просто бесценный административный ресурс.
— С этим не поспоришь. Он согласился?
— Да. Кстати, готовы твои новые документы. Но это так, на всякий случай. — Она достала из сумочки небольшой непрозрачный пакет на пластиковой молнии формата А5 и протянула мне. — Здесь сербский паспорт на имя Богдана Бранковича c действующей египетской визой, водительское удостоверение и кредитки National Bank of Serbia[45]. Там же контакты нашего нелегала в Каире. Его зовут Башир Мамуд. Если со мной что-то случится, связь будешь поддерживать через него. Кодовое слово для связи — мой позывной. Ты его знаешь.
— Тогда следующий вопрос, — сказал я, принимая пакет. — Я тебе уже говорил, что никогда не работаю втемную и…
— Никогда не работаешь втемную? Да что ты говоришь? — рассмеялась Маруся.
— Я разве сказал что-то смешное?
— А как, по-твоему, все это время тебя использовал Татарский?
— И тем не менее. Прежде чем принять окончательное решение, хотелось бы знать весь расклад по операции «Арабеска». И желательно с подробностями.
— Артем, ты же понимаешь, что если я дам тебе, как ты изволил выразиться, полный расклад по «Арабеске», то обратного пути уже не будет.
— То есть заднюю включить не получится?
— Заднюю? — удивилась Маруся. — Не поняла, что это значит?
— Не прикидывайся дурой. Сама же только что сказала, что обратного пути у меня уже не будет. Можно вот с этого места поконкретней?
— В смысле?
— В прямом смысле. Я хочу знать, значит ли это, что виселицы мне в итоге не миновать?
— Варава, ты начинаешь повторяться. Прекрати, пожалуйста, или я сейчас обижусь, и мы поссоримся. По-моему, тебе сейчас нужно в первую очередь бояться не какой-то мифической виселицы, а кое-чего другого.
— Например? — буркнул я.
— Сейчас в Москве наверняка считают, что именно ты виноват в гибели заложников.
— Но мы все равно не смогли бы им помочь. Их ликвидировали еще до нашего появления на аэродроме. И потом, за освобождение заложников отвечал египетский спецназ. Я присутствовал там только в статусе наблюдателя. Не более того. И тебе об этом отлично известно.
— Мне-то известно. Более того, твоему Татарскому тоже. Вот только скажи, мой милый, кто, кроме меня и моих людей, сможет подтвердить, что мы попали на аэродром уже после гибели заложников? Когда там все, в буквальном смысле этого слова, сровняли с землей ракетами? Поверь мне на слово, твоему начальству уже не требуются никакие доказательства. А нужен банальный козел отпущения, так правильно говорить по-русски? И ты, извини, подходишь на эту роль пока лучше всех остальных. С египетских военных уже не спросишь — они мертвы. И то, что ты сам жив до сих пор, для твоего Татарского лишь досадная неувязка. Нравится тебе это или нет.
— Что ты несешь? Всему же есть какой-то предел!
— Почему тогда они вдруг решили сровнять этот чертов аэродром с землей, зная, что есть вероятность, что кто-то из вашей группы остался жив? Обычно в таких случаях проводят наземную операцию. А тотальную зачистку с воздуха проводят, только если есть стопроцентная уверенность в том, что своих живых или раненых солдат там нет. Или… — Маруся на мгновение запнулась и продолжила, чеканя каждое слово: — Или тех, кого оставлять в живых нежелательно. Возрази мне, парируй, если сможешь. Но сначала подумай хорошенько. Молчишь? Тогда отвечу я. Живой Варава им не нужен. Не нужен был тогда, не нужен и сейчас. И именно поэтому мой шеф дал команду для подстраховки изготовить для тебя новые документы на имя Богдана Бранковича. Такой расклад почему-то очевиден для всех, только не для тебя. Пора очнуться, Артем, и посмотреть правде в глаза.
— А как же ваша группа? Получается, предприняв тотальную зачистку аэродрома, они сильно рисковали. Могли погибнуть военнослужащие иностранного государства.
— Брось! Ничем они не рисковали. Просто просчитались. Поскольку моей группы для них никогда не существовало. Мы для них некто вроде призраков, и они, по счастью, до сих пор понятия не имеют, кто мы и как оказались там. Так что мы с тобой, Артем, теперь в одной лодке, хотим мы этого или нет. И до окончания операции раскачивать ее не стоит. И если вздумаешь сейчас вернуться обратно в Шарм, то, пожалуй, навсегда упустишь свой единственный шанс проскочить между молотом и наковальней. Так, кажется, у вас говорят?
— А что изменится после моего участия в вашей пресловутой «Арабеске»? Вы же все равно не будете давать показания в мою пользу.
— Мы не будем. И ты прекрасно знаешь почему. Но могу тебя успокоить. Ты запамятовал, что у меня остались контакты тех пятерых девчонок-заложниц с аэродрома. Думаю, если сильно припечет, мы сможем найти способы уговорить их дать свидетельские показания в твою пользу.
— Ты вроде недавно говорила, что вербовать меня пока никто не собирается? Или мне показалось?
— Нет, не показалось. Именно так я и сказала. Могу повторить еще раз.
— Тогда чем, стесняюсь спросить, ты занята сейчас? Если это не попытка вербовки, то тогда я — папа римский.
— Думай что хочешь, — устало проговорила она. — Мое предложение в любом случае остается в силе, и, если мы наконец все выяснили и других вопросов ко мне пока больше нет, — сделала она ударение на слово «пока», — давай займемся более приятным делом. А потом ты озвучишь свое решение, и, если оно будет положительным, я введу тебя в курс дела по «Арабеске», — понизила она голос до шепота, одновременно спуская одну за другой бретельки сарафана. Потом спросила, кокетливо поведя оголенными плечами: — Варава, а может, я просто тебе больше не нравлюсь? Скажи честно, ты по-прежнему убежден, что я продолжаю водить тебя за нос? Причем не одна, а вместе со всем личным составом «Моссада»? — Сарафан проскользил по загорелым ногам и упал на пол, усыпанный крошевом кирпича, густо покрытого цементной пылью. Нижнего белья под сарафаном не оказалось. — Или, может быть, ты думаешь, что я и это делаю по приказу из «Моссада»?
— Что именно? Не носишь трусики? — пробормотал я, не в силах оторвать взгляд от ее стройных загорелых ног.
— Нет. Трусики я не ношу потому, что с некоторых пор не люблю нижнее белье, — пояснила она. — Оно, конечно, сохраняет необходимую гигиену, но чертовски стесняет движения в рукопашном бою. Поэтому с некоторого времени предпочитаю обходиться без него. Кстати, если ты не знал, скорость реакции организма, если его движения чем-то стеснены, падает на целых двадцать пять процентов. А еще… просто мне чертовски нравится, когда ты смотришь на меня голую. И когда ты, наконец, уже спустишь эти свои чертовы джинсы? Какой же ты медлительный, — снова перейдя на шепот, сказала Маруся, переступила через упавший сарафан и, подойдя ближе, опустилась передо мной на корточки.
— Я не медлительный, а осознанный. Это совершенно разные вещи. А насчет трусиков я заметил. Еще там… на аэродроме, — бормотал я, торопливо расстегивая джинсы.
— Ну все, хватит препираться. Я хочу тебя.
«Вот чертовка, — мелькнула у меня шальная мысль, — вьет из меня веревки…»