И немудрено, что вокруг Аладки нынче шума столько, хоть, кроме него, и других парней достойных много вокруг. Всё же он один из самых завидных женихов, пусть и не из здешних мест. Сын бортника Рогдая, живущего на окраине. Тот появился в веси прошлой осенью. Откуда пришёл, весечане не спрашивали, но судачили, что привела его далёко от дома какая-то страшная беда. Сначала посматривали с подозрением. Хоть и не хотелось старейшинам, чтобы чужак селился здесь со своим отпрыском, а принять — приняли. Избу отстроить к зиме помогли. А теперь приветливый и добродушный бортник стал всем вокруг как родной, словно прожил здесь всю жизнь. А какой он собирал мёд! Ароматный да вкусный – на все ближние земли слава и добыток для его родичей хороший.

Аладка же появился в кузнице отца Вереи перед зимой и попросился в подмастерья. Но тот отказал, будто бы не нуждался в помощи. Хоть, знала Верея, давно искал себе ученика, раз сыновьями боги пока не наградили. Но Аладка оказался упорным: ещё долго ходил за ним, уговаривая взять на работу. И лишь по нынешней весне, когда вместе со льдом Перепуны сошло и отцовское упорство, добился милости. Теперь же отец нарадоваться не мог на старательного ученика, а Верея часто тайком наблюдала, как тот работает. Взору – одна услада!

Раз за разом легко взлетает молот, сжимаемый крепкой рукой Аладки. Играют мышцы на груди, и блестит лицо, охваченное жаром горна. А ещё сверкают в сторону Вереи глаза цвета горечавки, да расплываются губы в лукавой улыбке. И от этого взгляда жгучая краска бросается в лицо.

Он всегда замечал Верею, как ни прячься. Да и так ли уж хотела она прятаться?

И вырываться из его рук тогда, на закате Ярилы Сильного — не хотела. Так было тепло — даже жарко. Шало. Словно хмельным мёдом кружило голову, и ноги предательски не хотели держать. Ну и пусть… Только бы Аладка держал — не отпускал. Лишь бы вечно покрывали губы и шею его поцелуи и касались щекотной впадинки между ключиц; руки, натруженные, но такие ласковые и горячие скользили по спине. До мурашек, до томительного вихря внизу живота. И так же, как тогда, ветер путался в его волосах, выгоревших на солнце до цвета аниса. А сквозь прерывистое дыхание шелестели слова над ухом:

— С тобой буду. Всегда. В Купальскую ночь… не оттолкни.

А вдалеке, на берегу Перепуны, подруги смеялись неуклюжим шуткам парней…

Но отец, хоть подмастерье и уважал, а стоило заговорить о том, что женихом его принять — злился жутко.

— Наша кровь старая, идёт от самых древних предков, которые первыми на этих землях селились, — ворчал строго. — И волхвы были в нашем роду. А уж старейшинам так и счёта нет. А он? Он откуда? Рогдай мужик хороший и работящий. Хозяйство у них справное. Но не для моей дочери он жениха вырастил. Вот поеду в соседнюю весь, там и сосватаем тебя.

Верея плакала дюже. Злилась и матери жалилась, а та только гладила её по голове и говорила, что всё равно ей решать за кого дочь отдавать замуж. Но мнилось, что с отцом она всё же согласна.

К тому же злые языки поговаривали, что сегодня Аладка обменяется венками с Яркой, которая вилась вокруг него, точно нитка вокруг веретена, с того мига, как он тут появился. Говорили ещё, что Рогдай уже давно всё решил с её отцом — другим старейшиной Годуном. Волхвом здешним. Вот его-то не тревожило, видно, что мужем его дочери младшей станет кто-то, посчитай, без роду и племени. Пришлый.

Знать бы, много ли в тех словах правды.

Но порой Верея ловила себя на мысли, что это не так уж и важно. Сегодня её день и её ночь. Она решила для себя всё, и если Аладка пожелает того же, она не оттолкнёт. И пусть он тогда смотрит, топит в синеве своих глаз, сколько хочет. Верея возьмет его за руку и уведёт вдоль берега, к тайному месту; всё ему расскажет и будет так близко, как никогда не была…