Я лежу на холодном каменном полу, прижимая руку к щеке, и чувствую, как тёплая и липкая кровь сочится сквозь пальцы. Кия рядом всхлипывает и никак не может перестать дрожать, даже когда подоспевший магистр помогает нам подняться и ведёт в лазарет, поддерживая под локти. Ноги отказываются держать после пережитого ужаса.

В лазарете пахнет травами и чем-то смолистым. Пожилая целительница в сером переднике усаживает меня на кушетку, ловко убирает мои руки от лица и принимается промывать рану, приговаривая что-то успокаивающее. Я не разбираю слов. В голове всё ещё стоит тот скрежет, тот грохот, тот миг, когда тяжёлый светильник рухнул в то самое место, где мы только что стояли.

— Хорошо, что не в глаз, — бормочет целительница, орудуя тонкой иглой. Острая боль прошивает щеку, когда она накладывает швы, один за другим, аккуратно и быстро. Кия сидит рядом на табурете, вцепившись в мою руку, и не произносит ни слова.

Дверь распахивается так резко, что целительница вздрагивает и едва не роняет иглу. На пороге появляется Дэйнар в тёмно-синем камзоле, с плащом, развевающимся за спиной. В коридоре за ним маячат двое стражников, но они остаются снаружи. Он входит внутрь, заполняя собой всё пространство лазарета, и его взгляд мгновенно находит меня, останавливается на моём лице, на крови, на руках целительницы, которые всё ещё колдуют над моей щекой.

— Кто это сделал? — спрашивает он голосом, в котором звенит ледяная ярость. Целительница замирает. Кия вжимается в стул. Но я смотрю на него и вижу под этой яростью настоящий страх за меня, от чего у меня сжимается сердце.

Магистр, который привёл нас, только растерянно разводит руками, бормочет, что никого не видели, что светильник просто сорвался, что, возможно, крепления были старые. Дэйнар переводит взгляд на меня, ждёт моего слова.

— Может, правда сам сорвался, — осторожно произношу я, потому что в голове всё ещё не укладывается, что кто-то действительно хотел меня убить, и легче думать, что это просто случайность, просто несчастное стечение обстоятельств.

Дэйнар смотрит на меня так, что все эти мысли рассыпаются в прах.

— Не мог он сам сорваться, — говорит он твёрдо и жёстко, но в этой жёсткости столько беспокойства, что у меня перехватывает дыхание. — Я выясню, кто за этим стоит, Марианна. Обязательно выясню. А ты сейчас закончишь и пойдёшь собирать вещи. Я забираю тебя в свой дом в столице.

Я открываю рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что свадьба через месяц, что нельзя невесте жить с женихом до церемонии, что это неприлично. Он смотрит на меня с такой непоколебимой уверенностью, что слова застревают в горле.

— Ничего страшного, что невеста поживёт под крышей жениха, — добавляет он, будто читая мои мысли. — Зато ты будешь в безопасности. А это сейчас главное.

Целительница заканчивает со швами, промокает мою щеку каким-то раствором, от которого щиплет, и отходит. Я поднимаюсь, чувствуя, как кружится голова, и машинально подношу руку к лицу, касаясь пальцами повязки.

Шрам останется. На всю жизнь. Будет ли он любить меня с этим шрамом?

Мысль приходит так неожиданно и так глупо, что я замираю на месте. Любит? С чего я вообще взяла, что он меня любит? Он спас меня, защищает, женится на мне по политическим причинам, чтобы уберечь от Варрада и упрочить своё положение перед Императором. Из-за того поцелуя? Из-за того, как он смотрит на меня иногда, когда думает, что я не вижу?

Я стою посреди лазарета, прижимая руку к щеке, и чувствую, как внутри всё переворачивается от этого смятения, от этих вопросов, на которые нет ответов.

Дэйнар подходит ближе, берёт меня за руку.

— Идём, — говорит он тихо, но так, что не посмеешь ослушаться. — Я провожу тебя в комнату.

Мы подходим к моей комнате, и Дэйнар останавливается у двери, кивая на стражников, которые занимают позиции по обе стороны коридора.

— У тебя десять минут, — говорит он, и в его голосе не осталось и следа той мягкости, что была в лазарете, только холодная решимость. — Я буду ждать здесь.

Я захожу внутрь и закрываю дверь, прислоняясь к ней спиной и пытаясь перевести дыхание. Комната такая же, как час назад, но теперь кажется чужой, будто я уже попрощалась с ней.

Вещей немного. Пара сменных платьев, тёплый плащ, который дала Лира ещё в первые дни, книга по геомантии, которую я так и не дочитала. Я запихиваю всё в холщовую сумку, двигаясь быстро и не думая, потому что если начну думать, то, наверное, разревусь или, наоборот, откажусь ехать, и тогда Дэйнар войдёт сюда и унесёт меня силой, а этого почему-то не хочется.

Кристалл, который дал Дрэйк, я прячу в карман платья на всякий случай, хотя наверное он и не понадобится. Выхожу в коридор, и Дэйнар молча забирает у меня сумку, кивая стражникам, чтобы следовали за нами.

Мы идём по длинным коридорам академии, и я ловлю на себе любопытные взгляды редких прохожих. Ученики шарахаются в стороны, увидев канцлера, и я чувствую, как напряжение пульсирует в воздухе. Наверное, слухи уже разлетелись, наверное, завтра вся академия будет судачить о том, как невесту канцлера едва не убили, а он увёз её прямо посреди ночи.

На улице уже совсем темно, и холодный ветер бьёт в лицо, когда мы выходим во внутренний двор. У ворот стоит закрытая карета, запряжённая четвёркой лошадей, и возница в тёмном плаще нетерпеливо перебирает поводья.

Дэйнар открывает дверцу и подаёт мне руку, помогая забраться внутрь. В карете тепло, на сиденьях мягкие подушки, и пахнет кожей и ещё чем-то неуловимо знакомым, чем пахнет от него самого. Я сажусь у окна, он напротив, и карета трогается, мягко покачиваясь на неровной мостовой.

Мы едем в тишине. Я смотрю в окно на проплывающие мимо тёмные здания, на редкие огни, на силуэты стражников, которые сопровождают карету верхом. Дэйнар молчит, и я не знаю, о чём он думает, не решаюсь спросить.

— Больно? — вдруг тихо произносит он, и я понимаю, что он смотрит на мою щеку, на повязку, которая белеет в полумраке кареты.

— Уже нет, — отвечаю я, хотя на самом деле саднит и тянет, но жаловаться не хочется.