Дней пять, а может шесть, проходит в странном, зыбком равновесии. Поместье затихло, но не успокоилось. Напряжение висит в воздухе, как запах грозы перед самым ливнем. Алые плащи патрулируют двор, но теперь их движения чёткие, лишённые прежней разболтанности. Они не слоняются, не пьют у колодца. Они охотятся. И все это время я чувствую на себе незримый, тяжёлый взгляд Варрада, даже не видя его.

Моя жизнь теперь проходит в пекарне. Тёплое, дрожжевое царство, где боль в груди отступает под запахом свежего хлеба. Месить тесто тяжело, монотонно, но это не та каторжная работа, что выжимает все соки. Это труд, после которого чувствуешь усталость, а не опустошение. Кия иногда забегает, помогает раскатывать, её пальцы ловкие и быстрые. Она не говорит ни слова, но её присутствие больше не враждебно. Осторожное. Как будто она приставлена наблюдать.

Я сплю глубоко, почти без снов. Каждое утро и вечер уже привычный глоток горьковатой настойки. Каждое утро тот же, теперь уже привычный, ритуал: тугой узел волос, свежий тёмный платок, намертво завязанный под подбородком.

И всё равно, когда дверь в пекарню распахивается не для того, чтобы внести мешок муки, я вздрагиваю всем телом, и ком теста выскальзывает из рук.

В проёме стоит Капитан Варрад. Я видела его лишь издалека, с верхнего окна, силуэт на коне. Вблизи он нереален. Это не просто красивый мужчина. Высокий, даже как будто выше Дэйнара, с плечами, которые, кажется, не поместятся в дверной проем. Но это не грубая мощь стражника Гарна. Каждая линия его тела говорит о силе, доведённой до изящного совершенства. Доспехи не алые, как у его людей, а темно-стальные, с тончайшей золотой насечкой, повторяющей крылатые молнии — герб императора. Лицо заставляет забыть, как дышать. Резкое, скульптурное, с высокими скулами, прямым носом и губами, изогнутыми в лёгкой, постоянной полуулыбке, в которой нет ни капли тепла. Волосы цвета павшего осеннего листа, коротко остриженные, кроме одной тонкой, искусно заплетённой пряди у виска, а глаза цвета старого льда, прозрачные и всевидящие.

Он заполняет собой пространство и до меня доносится запах дорогой кожи, холодного металла и чего-то острого, пряного, чужого.

В пекарне воцаряется гробовая тишина. Пекарь, суетливый толстяк дядюшка Борк, замирает с лопатой в руке. Кия, бледнея, отступает к стене, уткнувшись взглядом в пол.

Взгляд Варрада медленно, неспешно скользит по помещению, по полкам, по печи, по нам. Он останавливается на мне. Не на моём лице, а на моих руках, погружённых в тесто. На секунду. Потом переходит к Борку.

— Хлеб для отряда. К завтрашнему утру. Двойная норма, — говорит он.

И голос у него бархатный, низкий. В нём звучит уверенность скалы, о которую разобьются волны.

— Б-будет сделано, господин капитан, — бормочет Борк, чуть не роняя лопатку.

Варрад кивает, один раз и его полуулыбка не меняется. Он поворачивается, чтобы уйти, и тут его ледяной взгляд снова цепляет меня. На сей раз дольше. Он рассматривает меня, как рассматривают необычный экспонат.

— Ты. Новая? — спрашивает он.

Я киваю, опустив глаза, стараясь вжать голову в плечи, стать меньше, незаметнее. Лин. Лин немая.

— Подними голову, — Звучит командная интонация, не терпящая возражений и я медленно подчиняюсь. Встречаю его ледяные глаза. Внутри всё сжимается в ледяной ком.

Он делает шаг ко мне и его сапоги, отполированные до зеркального блеска, тихо ступают по каменному полу. Мужчина останавливается так близко, что чувствуется тепло, исходящее от его доспехов, и тот острый, чужой запах.

— Странный цвет кожи для северной служанки, — тихо замечает он. Его палец в тонкой кожаной перчатке указывает на мою руку, торчащую из рукава. Кожа, которую Лира окрасила в бледно-коричневый оттенок, на сгибе локтя уже слезла, обнажив фарфоровую белизну, данную Мистрее от рождения. Я сама не заметила.

Паника, острая и слепая, бьёт под рёбра. Я машинально пытаюсь прикрыть пятно рукавом.

— И глаза… — продолжает он, наклоняясь чуть ниже. Его лицо теперь прямо перед моим. Я вижу мельчайшие золотые искорки в его ледяных глазах. — Зелёные. Как изумруды, замутнённые страхом. Не глаза простолюдинки.

Дядюшка Борк что-то мычит, пытаясь заступиться. Варрад даже не смотрит в его сторону. Он выпрямляется, и в его полуулыбке появляется оттенок холодного удовольствия. Он достает из складок плаща небольшой предмет. Он держит его в ладони, прикрывая от посторонних взглядов, но я вижу.

Это круглый медальон из тусклой, тёмной бронзы, размером с крупную монету. На его поверхности выгравирован сложный, переплетающийся узор. Он выглядит древним и безжизненным.

— Знаешь, что это? — спрашивает он, и его бархатный голос звучит почти ласково. — Артефакт эпохи Раскола. Очень редкий. Он ничего не делает с обычными людьми. Но с теми, в чьих жилах течёт магия благородных родов… Он реагирует. Особенно остро на кровь правящей семьи. Любой правящей семьи. Даже низложенной.