Стражник протягивает руку, чтобы схватить меня за подбородок, принудительно поднять лицо к свету из окон зала.

Его пальцы почти касаются моей кожи.

— Что здесь происходит?

Голос режет вечерний воздух, будто острое лезвие. Низкий, ровный, без повышения тона. Но в нем такая концентрация ледяной власти, что Гарн вздрагивает и резко отдергивает руку, как обжегшись.

Все оборачиваются.

Канцлер стоит в десяти шагах от нас. Он вышел из темного проема служебной двери, будто материализовался из самой тени. На нем нет плаща, только темный камзол, и в сумерках он кажется просто еще одной частью ночи. Но его присутствие заполняет собой весь двор.

Гарн выпрямляется, пытаясь придать себе вид.

— Ваше превосходительство. Ничего. Служанка упала. Помогаем.

— Я вижу, как вы помогаете, — говорит Дэйнар.

Канцлер подходит, не обращая внимания на других стражников, и его взгляд, холодный, как лед в колодце, останавливается на мне, на моих распущенных волосах, на грязном платке у ног. Потом медленно переводится на Гарна.

— Капитан Варрад учит вас ронять беззащитных женщин и топтать их вещи?

— Нет, ваше превосходительство! — Гарн бледнеет. — Это случайность… ветер…

— Ветер, — повторяет Дэйнар, и в этом слове звучит бездонное презрение. — Странный ветер. Он срывает платки и заставляет людей пялиться на моих служанок, вместо того чтобы нести караул. Или, может быть, дело не в ветре?

Он не повышает голос, но другие стражники замирают, опустив глаза. Гарн стоит, губы плотно сжаты, на висках выступает пот.

Дэйнар наклоняется и поднимает мой платок, но не смотрит на него, а смотрит на Гарна.

— Тебе нравятся ее волосы, солдат?

Гарн молчит, глотая воздух.

— Я спросил.

— Нет… то есть… они странные…

— Странные, — Дэйнар кивает, как будто получил ожидаемый ответ, а затем поворачивается ко мне и тогда мы встречаемся взглядами. В этих серо-голубых глазах я не читаю ничего. — Лин. Волосы.

Я не понимаю сначала. Потом доходит. Он приказывает мне убрать волосы. Я молча, дрожащими руками, собираю тяжелые пряди, снова пытаюсь скрутить их в узел. Пальцы не слушаются.

— Лира! — его голос разрезает тишину.

Служанка, будто ждавшая в темноте, появляется из той же служебной двери. Она подходит ко мне и быстрыми, уверенными движениями она собирает мои волосы, закручивает их в тугой, некрасивый пучок и набрасывает на голову свежий, темный платок из складок своего фартука, завязывая его плотно, намертво. Ее пальцы холодные и твердые.

— Волосы тускнеют от работы и плохой воды, — говорит Дэйнар, обращаясь уже не к Гарну, а ко всем стражникам с налётом скуки, словно детям нужно объяснять, почему небо голубое. — У половины служанок в прачечной волосы странного оттенка. Это не повод забывать о дисциплине и приставаний к персоналу. Капитан Варрад будет недоволен.

Он произносит имя капитана так, будто это приговор. Гарн окончательно теряет остатки уверенности.

— Ваше превосходительство, я не…

— Молчать, — отрезает Дэйнар. Он еще раз смотрит на меня. — Иди. Завтра будешь помогать в пекарне, тесто замешивать. Тебе хватит сил?

Я киваю, не в силах вымолвить слово. Мое горло сжато.

— Тогда иди. Отдыхай, — обращается ко мне с тоном хозяина, отдающего распоряжение глуповатой служанке. Унизительный, но в то же время спасительный.

Я поворачиваюсь и иду. Не бегу. Иду медленно, ровно, чувствуя на спине жгучую смесь взглядов.

Вхожу в темный проход, поднимаюсь по лестнице. Только когда дверь каморки закрывается за мной, я позволяю телу дрогнуть. Я прислоняюсь спиной к холодной двери и сползаю на пол. Дрожь бьет меня, как в лихорадке. Плечо ноет. Колено горит.

В темноте я сижу и смотрю в одну точку. Он вмешался. Он снова все повернул. Он объяснил цвет волос, унизил стражника, вернул мне роль Лин. Он был рядом. Он видел. Как долго он наблюдал из темноты, прежде чем сделать шаг?

Я подползаю к койке, нащупываю под матрасом шершавый глиняный бутылек и прижимаю его ко лбу. Прохлада глины немного успокаивает пульсацию в висках.

Он играет в какую-то опасную, многоходовую игру. И я сейчас центральная фигура на его доске. Пешка, которую он защищает не из жалости, а потому что она нужна для какого-то будущего хода. Возможно, того самого, когда пешка должна превратиться в королеву.

За дверью слышатся тяжелые, но быстрые шаги, потом приглушенные голоса и так же быстро удаляются.

Во дворе воцаряется мертвая тишина. Даже стражники не смеют теперь громко говорить.

Я выпиваю глоток горькой настойки. Тепло растекается, но на этот раз оно не снимает внутреннюю дрожь. Я меняюсь. Марина, запертая в теле принцессы, учится жить в коже служанки. А Лин, немая и незаметная, теперь знает вкус настоящей опасности и странную, леденящую безопасность руки, которая ее от этой опасности отвела.

Я закутываюсь в новое, шерстяное платье, которое он прислал. Оно пахнет чистотой и чем-то чуть горьковатым, как полынь. Как его магия. Я ловлю себя на мысли, что прижимаю ткань к лицу, вдыхая этот запах.

Это плохой знак. Очень плохой знак.

Но сейчас, в темноте, дрожа от вернувшегося страха, я не могу заставить себя отпустить эту тень безопасности. Завтра я снова буду служанкой. Завтра алые плащи все еще будут здесь. Завтра игра продолжится.

А сейчас я просто могу позволить себе быть слабой.